5. Два плена, одна боль.
Не забывайте ставить звездочки, чтобы продвигать книжечку.
Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Решение созрело внезапно, как вспышка — яростная и необратимая. Сегодня. Сейчас. Я спущусь к ней. Припрятала бутылку воды в кофте.
Рука сама потянулась к ручке тяжелой двери в подвал. Скрип, громкий, как выстрел в тишине особняка, заставил меня вздрогнуть — не от страха, а от обострившегося до предела инстинкта. Я нарушала приказ. Я переступала черту.
Я толкнула дверь, и резкая полоса тусклого, желтоватого света из коридора ворвалась в подвальную тьму. Она поползла по грязному, пыльному полу, словно живая, и уперлась в противоположную стену, высвечивая грубую, холодную кладку. Я замерла в проеме, пытаясь разглядеть что-то в густом мраке. И тогда из глубины донесся шепот.
— Ты... Жива?
Сделав шаг внутрь, я позволила двери с тихим, скорбным стоном закрыться за моей спиной. Полная тьма поглотила нас. Лишь через мгновение глаза начали привыкать, выхватывая из мрака смутные очертания. Я слышала ее дыхание — неровное, спертое от затхлого воздуха. Слышала, как бьется мое собственное сердце.
Я двинулась вперед, осторожно, почти на ощупь, пока не различила перед собой массивную решетку. За ней — темный силуэт.
— Я... Анна, — снова прошептала я, приближаясь к холодным прутьям. Голос мой прозвучал чужим.
Из темноты на меня смотрели глаза. Всего лишь смутные блики в черноте, но в них читалось такое напряжение, такая настороженность дикого зверя, что у меня перехватило дыхание. Я сглотнула, ощущая, как сухо и неприятно у меня в горле. А каково ей?
— Ты хочешь пить, — сказала я, и в моем голосе не было вопроса, только горькая констатация и щемящая жалость, которая сдавила грудь. Я достала из-под кофты небольшую пластиковую бутылку с водой, которую припрятала заранее, и просунула ее между прутьев. — Держи.
Она не двигалась. Просто вглядывалась в мою сторону, и эта тишина была оглушительнее любых слов.
— Ты хочешь меня отравить? — ее голос прозвучал хрипло, безжизненно, будто доносясь из самой преисподней.
— Нет! Нет, нет, нет, — зашептала я, чувствуя, как дрожат мои руки. — Я не могу. Я не смогу навредить тебе. Мне тебя так жалко... Я видела, как они тебя привезли.
Она медленно, будто автомат, протянула руку и взяла бутылку. Я слышала, как она откручивает крышку, как делает долгие, жадные глотки. Этот звук в тишине был одновременно и облегчением, и укором. Почему я не сделала этого раньше?
Я бессильно опустилась на корточки прямо на грязный пол, прислонившись лбом к холодным прутьям решетки. От них веяло смертельным холодом.
— Тут очень темно, — прошептала я, и мне показалось, что я сама чувствую на себе всю тяжесть этой тьмы. — И пахнет страхом. Таким старым, въевшимся в камни. Здесь всегда пахло страхом. Он въелся навсегда.
Она молчала, и это молчание было красноречивее любых слов. Я говорила, чтобы заполнить пустоту, чтобы хоть как-то пробиться сквозь стену ее отчаяния.
— Меня жестоко накажут, если узнают, что я здесь, — горькая усмешка сама сорвалась с моих губ. Какая ирония — бояться наказания в своем же доме. — Возможно даже убьют. Но мне уже всё равно. Они там все... Спятили. С головой ушли в эту ненависть. Она их съела изнутри. Особенно Валерио...
— Кто такой Валерио? — ее вопрос, тихий и безжизненный, прозвучал в темноте как обвинение.
Я замолчала, проверяя саму себя. Можно ли доверять? Но разве у меня был выбор? Я уже здесь. Я уже перешла черту.
— Новый босс, — наконец выдохнула я. — Тот, кто занял место Алехандро Варгаса. Но я... Я не уверена, что он отдавал приказ держать тебя здесь. Мне кажется, многие действуют без его ведома. Ренато и другие... Они слишком сильно ненавидят Скалли. Они ослепли от этой ненависти. Она для них как воздух.
И тогда она сказала. Слова, которые повисли в воздухе и разорвали его на части, как взрыв.
— Они убили моего сына.
Ее голос был плоским, мертвым. В нем не было ни слез, ни истерики. Только приговор. Пустота, страшнее любой боли.
У меня внутри всё оборвалось. Я резко повернулась к решетке, вглядываясь в темноту, пытаясь разглядеть ее лицо, увидеть подтверждение этому ужасу.
— Что?.. Что ты сказала? — мой шепот стал прерывистым, воздух перестал поступать в легкие. — Что они сделали?
Она не ответила. Ее молчание было страшнее любых подробностей. В голове пронеслись обрывки мыслей, воспоминания о его словах, о его принципах... Нет. Этого не может быть.
— Валерио... — мой голос дрожал, в нем боролись шок, неверие и отчаянная, почти истеричная потребность защитить ту крупицу человечности, что я в нем еще видела. — Валерио никогда... Никогда бы не отдал такого приказа! Он... у него есть свои демоны, но дети... Дети для него святы! Табу. У него есть честь. Я в этом уверенна! Я это знаю.
Я говорила это так яростно, словно пыталась убедить не только ее, но и саму себя. Потому что если это неправда, то в каком аду я живу? И с каким монстром?
— Почему? — ее вопрос прозвучал беззвучно, но он обжег меня. — Почему ты так в него веришь?
Почему? Потому что я видела его уязвимость. Потому что он учил меня стрелять, говоря о доверии. Потому что в его объятиях я иногда забывала, кто он. Но как сказать это тому, чьего ребенка убили его люди?
— Потому что... — я с трудом подбирала слова, чувствуя, как они тонут в трясине этого ужаса. — Я знаю его. Я вижу его каждый день. Он не монстр. Жесткий. Но не безумный. То, что они сделали... Это не его воля. Это самосуд. Это личное безумие Ренато и его псов. Их месть за старого Варгаса.
Я поднялась, отряхивая штаны от липкой пыли. Ноги дрожали. Мне нужно было уйти. Осмыслить. Выжить.
— Я пойду, — прошептала я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Я найду тебе настоящей еды. Не ту грязь, что они кидают тебе под ноги, как собаке. Я что-нибудь принесу. С кухни. Настоящее.
Я почти побежала к двери, не оглядываясь, чувствуя ее взгляд у себя за спиной. Дверь закрылась, оставив меня в полумраке коридора.
Я прислонилась лбом к холодной стене, пытаясь перевести дыхание.
В ушах стоял оглушительный звон, а в сердце поселился ледяной осколок сомнения, который, я знала, уже никогда не растает. Я пришла в подвал с жалостью, а ушла — с войной, которая только начиналась.
Войной с системой, с людьми, которых я считала своими, и, возможно, с самой собой.
Кухня встретила меня гробовой тишиной. Воздух пах остывшим кофе и слабым ароматом еды.
Я действовала на автомате, словно во сне. Взяла один из подносов с едой для охраны — сегодня у всех был один и тот же простой рацион: котлета с картошкой. Безликая пища для безликих людей.
Я поставила её в микроволновку, и монотонный гул заполнил тишину, пока тарелка внутри медленно вращалась, нагреваясь.
А потом мой взгляд упал на него.
Ключ.
Он висел на крючке у двери, ведущей в подсобное помещение. Обычный, металлический, ничем не примечательный. Но он висел там так открыто, с таким вызовом, будто сама судьба подталкивала меня.
Они были так уверены в своём порядке, в своём контроле, что даже не удосужились спрятать его.
Или, может, Ренато намеренно оставил его там, испытывая меня? Проверяя границы моего неповиновения?
Не думая, на одном лишь инстинкте и адреналине, я сняла его с крючка. Холодный металл впился в ладонь. Он был тяжёлым. Тяжёлым, как моё решение.
Я вернулась в подвал, и на этот раз мой шаг был твёрже. Страх никуда не делся, он сжимал желудок в тугой узел, но его затмевала ясная, холодная цель.
Я подошла к решётке, вставила ключ в скважину. Громкий, металлический лязг разнёсся по каменному мешку, эхом отозвавшись в тишине. Звук был оглушительным.
Звук точки невозврата.
Дверь клетки со скрипом отворилась. Я шагнула внутрь, в её пространство, в её ад. Движения мои были быстрыми и точными — я боялась, что одна секунда колебаний, и моя решимость испарится, сменившись животным ужасом.
Я протянула ей тарелку. В почти полной темноте я чувствовала её взгляд на себе, ощущала исходящее от неё напряжение.
— Вот, держи, — мой шёпот был сдавленным, я украдкой переводила дух, пытаясь заглушить громкий стук собственного сердца. — Ешь. Пока не остыло.
Она взяла тарелку. Её пальцы едва коснулись моих. Затем я вложила ей в руку вилку. Холодная ручка упёрлась в её ладонь.
Она молча начала есть. Механически, безразлично. Но это была горячая, настоящая еда. Не те объедки, что ей, должно быть, кидали. Каждый кусок, который она проглатывала, был маленьким актом моего бунта. Моим «нет» их жестокости.
И пока она ела, я наконец разглядела её получше. Свет из коридора, падавший сквозь приоткрытую дверь, выхватывал из мрака детали.
— Ты рыжая, — вырвалось у меня, и в голос прорвалась неподдельная, почти болезненная нежность.
Эта деталь, такая простая и человеческая, вдруг сделала её историю ещё более чудовищной.
— Я разглядела, когда свет падал из двери... Очень красивая.
Она продолжала молча жевать, и её молчание было громче любых слов. Оно было наполнено такой болью, что я едва могла её выносить.
— Анна, — наконец выдохнула она, откладывая вилку. Звук её голоса, называющего моё имя, отозвался внутри странным эхом. — Меня зовут Шарлотта.
— Приятно познакомиться, Шарлотта, — я попыталась вложить в эти простые слова всё сочувствие, на которое была способна, и в голосе моём дрогнула тень хрупкой, печальной улыбки.
Я почувствовала, как она изучает меня в темноте. Её молчание было вопросительным. Она пыталась понять мою мотивацию, разгадать загадку этого призрака, приносящего ей пищу и слова утешения.
— Откуда ты здесь? — спросила она, и её голос прозвучал чуть громче, обретая какую-то долю жизни. — Ты не похожа на них. На этих зверей.
Вопрос обжёг меня. «Не похожа на них».
А кем я была?
Я медленно опустилась на холодный каменный пол, обхватив колени руками. Лёд от плит проникал сквозь тонкую ткань джинсов. И тогда, машинально, мои руки скользнули по собственным предплечьям, по густому, тёмному узору, что покрывал мою кожу.
Татуировки.
Моя броня. Моя тюрьма. Моя память.
— Я... — я начала с надрывом, будто вытаскивая из себя занозу, которую носилa в себе два года. — Я из России.
Слово «Россия» прозвучало в подвале как эхо из другого, несуществующего мира.
— Приехала сюда два года назад, — продолжила я, и голос мой стал монотонным, будто я зачитывала чужие похоронные записи. — Мечтала об Испании. О солнце, о море, о культуре. Моя бабушка... Она здесь когда-то жила. Я думала, это место будет счастливым. Моим местом.
Горькая усмешка сама сорвалась с моих губ.
— А оказалось, что здесь под этим самым солнцем, очень популярен черный рынок. Очень. Особенно тот его раздел, где продают женщин. И детей. Красивых. Молодых. Беззащитных.
Я чувствовала, как она замирает. Холодная волна проходила между нами. Я видела её историю в своей, свою — в её.
— Меня взяли на улице Барселоны, — мой шёпот стал жестким, обезличенным.
Я снова была той девушкой, которая шла, улыбаясь солнцу, и не знала, что через секунду её мир рухнет.
— Я возвращалась в отель после экскурсии. Просто шла и улыбалась солнцу. А потом фургон, резкая остановка, тряпка с едким наркозом на лице, темнота. Проснулась уже в клетке. Как ты. Только моя была меньше. И воняло страхом ещё сильнее. Не только моим, но и детей.
Я говорила, а внутри всё сжималось от старого, знакомого ужаса. От воспоминания о том, как меня оценивали, как торговались за моё тело.
— Меня выставили на аукцион, — слово «аукцион» я выплюнула с таким презрением, что воздух вокруг, казалось, закипел. — Как вещь. Как скот. Оценивали мои зубы, кожу, грудь. Торговались. Смеялись.
Я резко вдохнула, заставляя себя продолжать, заставляя её увидеть, что я не просто «одна из них».
— И меня купил он. Валерио. — Я произнесла его имя, и оно повисло в воздухе, тяжёлое и сложное, опутанное всей паутиной наших странных, уродливых отношений. — Сначала я думала, что один кошмар сменился другим. Было тяжело. Очень. Приходилось ломать себя, забывать, кто я была, чтобы просто выжить, чтобы не сойти с ума. И до сих пор... До сих пор тяжело. Я не свободна. Я просто сменила хозяина. Я его вещь. Его тень.
Я замолчала, и в тишине между нами повисли два разных, но одинаково страшных горя. Мы были двумя сторонами одной чудовищной медали — пленница и пленница, купленная и похищенная, сломленная и уничтоженная.
Я тяжело вздохнула, отгоняя призраков. Ей и своей боли хватало.
— Ладно, — прошептала я. — Не будем о плохом. Тебе и своей боли хватает. Потерять ребенка... — мой голос оборвался.
Какие могут быть слова перед лицом такой потери?
Никакие. Только пустота.
И тогда, глядя на её смутный силуэт, на эту женщину, у которой отняли всё, во мне родилась хрупкая, безумная решимость.
— Я... Я попробую, — сказала я, и сама испугалась этих слов.
Они казались такими же невесомыми и беспомощными, как паутина против стальной стены.
— Поговорю с Валерио. Попробую объяснить ему, что ты не виновата. Что ты просто мать, которая потеряла своего ребенка. Что ты не представляешь для них угрозы. Я буду умолять его, если придется. Упаду на колени. Буду целовать его руки. Надеюсь, я так надеюсь, что он впервые в жизни послушает меня. Услышит.
Я говорила это, и сама почти верила в эту несбыточную надежду. Может, если он увидит в ней не врага, не дочь консильери, а просто мать...
Может, та частица человечности, что я в нём откапывала, вдруг откликнется?
— У тебя много татуировок, — её голос вернул меня в реальность. Простое наблюдение. Попытка отвлечься от невыносимого.
И неожиданно, на мои губы снова пробилась тень улыбки. Единственное светлое пятно.
— Да, — ответила я, и голос мой посветлел. — Это была моя жизнь. До всего этого кошмара. Я была тату-мастером. В Москве. У меня была своя студия. Каждая линия, каждый узор, каждый прокол иглы... Это была чья-то история, чье-то желание, чья-то боль, которую они доверяли мне, вкладывали в меня. А я превращала ее в искусство. В постоянное напоминание. — Я провела рукой по предплечью, чувствуя под пальцами рельеф шрамов и чернил. — Сейчас они просто напоминание. О том, кем я была. О той свободе. Шея, руки, спина... Почти все тело в рисунках. Как жива книга, которую уже никто не читает.
— Это красиво, — сказала она, и в её голосе прозвучала искренность.
— Спасибо, — прошептала я, и это «спасибо» было за то, что она увидела в них не метку собственности, а часть меня.
Ту, прежнюю меня.
Потом я поднялась, отряхивая пыль с колен. Решимость, хрупкая, как стекло, но всё же решимость, наполняла меня.
— Всё будет хорошо, Шарлотта. Я не знаю как, не знаю когда, но я найду способ. Я не могу просто сидеть и смотреть, как ты угасаешь в этой дыре. Я попробую помочь. Я должна.
Я сказала это ей. Но в первую очередь — себе. Потому что помогая ей, я, возможно, пыталась спасти и последние остатки самой себя в этом аду.
Поднявшись по лестнице на второй этаж, я сразу пошла к нему в спальню.
Я не видела, чтобы Валерио уезжал сегодня, а значит, он мог сидеть в спальне.
Без стука зашла, осмотрела комнату и увидела его на балконе. Сидит за столиком и завтракает. Картина была умиротворяющей: белоснежная скатерть, кофе, раннее солнце. И человек, от чьего слова зависели жизни.
— Валерио, — сказала я, подходя ближе. Голос дрогнул, но я вынудила себя говорить. — Ты наврал мне... Точнее... Валерио, они убили её сына!
Он застыл. Ложка в его руке остановилась на полпути к блюдцу. Он не повернулся, но я видела, как напряглась его спина, как застыли плечи.
— Ты ходила туда? — его голос был тихим и ровным, но в нём была сталь. — Я тебе говорил не ходить!
— Плевать, куда я ходила! — вырвалось у меня, и в голосе прозвучала сдавленная ярость. — Они убили её сына, Валерио!
Он медленно положил ложку. Медленно повернулся. Его лицо было маской холодного спокойствия, но в глазах бушевала буря. Он смотрел на меня не как на женщину, а как на проблему.
На досадное нарушение его правил.
— Уйди в свою комнату. — Он произнёс это без повышения тона, но каждое слово было обледеневшим приказом. — Не зли меня, Анна.
В этот момент во мне что-то оборвалось. Не ярость, не истерика. Что-то более страшное и окончательное — последние остатки иллюзий.
Я смотрела на него, на этого человека, за которого была готова отдать жизнь, и не видела в нём ни капли того, что я когда-то принимала за скрытую человечность.
Я посмотрела на него. Прямо в эти тёмные, ничего не выражающие глаза.
— Ты опустился в моих глазах ниже некуда, — прошептала я.
В голосе не было ни злобы, ни упрёка. Только констатация. Констатация смерти той веры, что я в него когда-то наивно вложила.
Я развернулась и вышла из комнаты. Дверь за моей спиной закрылась беззвучно. В коридоре было тихо и пусто.
Я прислонилась лбом к прохладной стене, не в силах сдержать дрожь, внезапно прокатившуюся по телу. Слёз не было. Была только пустота. Глубокая, оглушительная пустота, в которой эхом отзывались мои же слова: «Ниже некуда».
Он не бросился вдогонку. Не стал что-то доказывать. Он просто принял этот вердикт.
И в этом молчаливом принятии был весь Валерио Варгас.
И весь ад, в котором мне предстояло существовать дальше.