Его конец. Возрожденная.

Не забывайте ставить звездочки, чтобы продвигать книгу.

Наступил май.

Я проснулась, сходила в душ и помылась, затем оделась в шорты и топик. Когда я проходила мимо окна своей комнаты, то увидела какую-то девушку, которую ведут те три головореза.

Неужели это...

Дочь консильери Энтони Скалли?

Я стояла у окна, и картина внизу разворачивалась как кадры из чужого, но до жути знакомого кошмара. Я видела, как машина резко тормозит, гравий взлетает из-под колёс. Видела, как дверь распахивается, и девушку, почти бесформенный свёрток отчаяния, грубо выдёргивают на ослепительное майское солнце.

И тогда её взгляд, должно быть, упал на него. На этот ослепительно-белый особняк, монумент чужой власти и благополучия, который нависал над ней, как приговор.

«Всё, что они у меня украли».

Эту мысль я прочла в самой её позе, в немом шоке, застывшем в каждом мускуле.

Потом к ней подошёл тот кто со шрамом. Я видела, как его рука, грубая и жилистая, впивается ей в лицо, прижимая к раскалённому стеклу машины. Я не слышала его слов, но я их знала. Знала по тому, как её тело напряглось, по тому, как её голова пыталась вырваться из этой железной хватки.

Они думали, что ломают её, выворачивая душу воспоминаниями о прошлых битвах, о Виолетте Скалли. Они не понимали, что перед ними уже пустота. Что её сломали ещё до того, как привезли сюда. И из этой пустоты родилась только одна сила — слепая, всепоглощающая ненависть.

Я видела, как она впивается зубами в его руку. Видела, как он вздрагивает от боли и ярости. И тогда, глядя на её искажённое лицо, прижатое к стеклу, я увидела её ответ. Не услышала, а именно увидела — по тому, как сложились её губы, по вспышке в глазах, по тому, как её грудь вздымается в последнем, отчаянном порыве.

Ответный удар был стремительным и жестоким. Её швырнули, и она рухнула на гравий. Но даже когда её поволокли по земле к мраморным ступеням, в самой её позе не было покорности. Было лишь одно — непримиримое, обжигающее пламя мести.

И я, стоя за стеклом, в относительной безопасности, почувствовала, как по моей спине пробежал холодок.

Это был не просто страх. Это было предчувствие.

Предчувствие бури, которую только что привезли в наш дом. Потому что в этой хрупкой, изломанной девушке была та же самая тьма, что и в Валерио, и в Амадо, и во мне самой. И теперь эта тьма оказалась под одной крышей.

Я не думала. Ноги сами понесли меня по коридорам, сердце колотилось где-то в горле.

Он должен знать.

Он должен это видеть.

Я влетела в его спальню, ворвалась в его царство тишины и контроля.

Он спал, его лицо в полумраке было непривычно спокойным, без привычной маски холодной собранности. Не останавливаясь, я запрыгнула на кровать, на него, встряхивая его за плечи.

— Валерио! Её привезли... — мой голос сорвался, слова путались, вырываясь клубком. — Её так там крутили! Трогали! Валерио, почему они так обращаются с ней?!

Он резко очнулся. Не так, как просыпаются обычные люди — медленно и сонно. Его сознание вернулось в одно мгновение, и тёмные глаза, ещё мутные от сна, уставились на меня. В них не было ни понимания, ни удивления — лишь мгновенная, готовая к взрыву ярость от того, что его разбудили таким образом.

А может, эта ярость уже была там, припасённая для меня за дни молчания.

Я продолжала трясти его, мои пальцы впивались в мышцы его плеч, не чувствуя ни его напряжения, ни опасности, исходящей от него.

— Они её... Они прижали к машине, она кусалась, они её били! — я почти кричала, пытаясь вложить в него весь ужас, который я только что увидела. — Почему?! Ты же говорил, что...  А она... Она же почти ребёнок! Почему они так обращаются с ней?!

Он просто смотрел на меня своим тяжёлым, ничего не выражающим взглядом, и я не знала, видит ли он вообще меня или просто ждёт, когда я замолчу, чтобы снова вышвырнуть меня из своей комнаты и своей жизни.

Но я не могла остановиться.

Потому что в тот момент это было важнее нашего молчания, важнее его гнева. Важнее было то, что там, внизу, ломали человека, а он, тот, кто отдал приказ, спокойно спал в своей позолоченной клетке.

— Анна, она возрастом старше тебя, — Валерио произнёс это с тяжёлым, раздражённым вздохом, его голос был хриплым от сна.

Он не пытался меня оттолкнуть, но его тело подо мной было напряжённым, как пружина.

— Это ничего не меняет! — выкрикнула я, мои пальцы всё ещё впивались в его плечи, пытаясь до него достучаться. — Она ведь... Она выглядела такой... Такой беззащитной! Такая невинная... Валерио, ты не видел её глаза...

Внезапно его рука молниеносно схватила меня за запястье. Не больно, но с такой силой, что заставила меня замолчать и вздрогнуть. Его пальцы сомкнулись стальным обручем.

— Ты меня, блять, разбудила, — прорычал он, и на этот раз в его голосе не было ничего, кроме чистой, неподдельной ярости.

Его глаза, теперь полностью ясные, пылали тёмным огнём, впиваясь в меня.

— Из-за какой-то чужой сучки, которую я даже в глаза не видел, ты врываешься ко мне и трясёшь меня, как грушу?

Он резко приподнялся на кровати, заставляя меня отпрянуть, но не отпуская мою руку. Его лицо было в сантиметрах от моего.

— Ты вообще в своём уме? Или твоя внезапная жалость ко всему миру затмила все инстинкты самосохранения?

Я замолчала. Воздух вырвался из моих лёгких, словно от удара.

Его слова — грубые, ядовитые — повисли между нами. Но вместо того чтобы испугаться или отступить, я почувствовала, как во мне закипает что-то холодное и острое.

Я перестала вырываться. Моё тело обмякло, и я просто смотрела на него, прямо в эти пылающие тёмные глаза.

— Да, — прошептала я, и мой голос прозвучал тихо, но с ледяной, режущей ясностью. — Я затмила их. Все свои инстинкты самосохранения.

Я сделала крошечную паузу, дав ему осознать вес этих слов.

— Я затмила их ещё тогда, когда закрыла тебя собой от пули. А потом и от ножа. — Я медленно покачала головой, не отводя взгляда. — Так что не говори мне сейчас об инстинктах, Валерио. Ты жив только потому, что я их в себе убила. Ради тебя. Так что не смей кричать на меня за то, что во мне ещё осталось что-то человеческое, что способно сжаться при виде жестокости. Может, тебе стоит не на меня злиться, а на своих головорезов, которые не могут выполнить приказ, не превратив всё в свистопляску.

Я не кричала. Не рыдала. Я говорила ровно и холодно, вкладывая в каждое слово всю горечь, всю боль и то странное, уродливое право, которое я заработала своей кровью, пролитой за него.

И по тому, как дрогнула его бровь, как чуть отступила ярость в его глазах, сменившись на секунду чем-то более сложным, я поняла — он меня услышал. Он помнил.

И этот долг, который он никогда не признает вслух, был единственным, что удерживало его сейчас от того, чтобы швырнуть меня через всю комнату.

— Ты делаешь меня должником? — он выгнул бровь, и его губы искривились в уродливой, жестокой усмешке. — Русская сука. Ты что, решила, что твоя кровь на моих руках даёт тебе право читать мне мораль?

— Хватит! — крикнула я, моё терпение лопнуло.

Это слово, это презрительное «русская сука», переполнило чашу.

— Хватит называть меня так!

— Пошла нахер отсюда, — его голос стал низким и плоским, как лезвие гильотины. — Быстро.

— Валерио! — в моём крике было уже не только отчаяние, но и ярость, столь же глубокая, как его собственная.

Он резко приподнялся с кровати, его лицо исказила гримаса чистой, неконтролируемой ярости.

— Я сказал, блять, быстро свалила нахуй отсюда!

Его рёв оглушил меня. На секунду я застыла, парализованная этой вспышкой первобытной агрессии. Затем, движимая инстинктом и обидой, я резко встала с кровати.

Прежде чем выбежать, я обернулась и на мгновение, короткое и яростное, показала ему фак.

Это был детский, беспомощный жест, но в нём была вся моя накопившаяся боль.

— Блять! — прорычал он, и это был уже не просто гнев, а нечто дикое, животное.

Он рывком поднялся с кровати, его тело напряглось, готовое к броску.

Мне больше не нужно было ничего слышать.

Я развернулась и побежала. Я вылетела из его комнаты, не оглядываясь, чувствуя, как его ярость жжёт мне спину.

Дверь захлопнулась за мной с оглушительным стуком, но я уже мчалась по коридору, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.

Я не знала, бежал ли он за мной. Я просто бежала, спасаясь от бури, которую сама же и разбудила, и от осознания того, что та хрупкая нить, что ещё связывала нас, возможно, только что порвалась навсегда.

Я металась по коридорам, ещё вся дрожа от ярости и унижения после ссоры с Валерио, когда мой взгляд упал на знакомую фигуру. Ренато спускался по узкой лестнице в подвал, а в его руках был поднос с едой. Простой, будничный жест, но в контексте сегодняшнего утра он приобрёл зловещий смысл.

Сузив глаза, я прижалась к стене и проследила за ним. Он скрылся за дверью в подвал. Сердце заколотилось с новой силой.

Она там.

Я слышала ругательства... Удары? Он ее бьет? Ренато...

Через несколько минут Ренато вышел обратно, уже без подноса. Его взгляд, обычно бесстрастный, упал на меня, и в нём мгновенно вспыхнуло раздражение и тревога.

— Анна! — его голос прозвучал резко, как выстрел. — Какого чёрта ты здесь забыла?

Я вышла из тени, подступая к нему, не в силах сдержать дрожь в голосе.

— Ренато, что здесь происходит? — я ткнула пальцем в сторону подвала. — Ты чем её кормил?! Что вы с ней делаете?!

Его лицо стало каменным.

— Уйди отсюда, Анна! Сию же минуту! Это не твоё дело!

— Не моё дело? — я фыркнула, и в моём голосе зазвенела истерика. — Я всё расскажу боссу! Всё! Вы с ума сошли, творить такое с пленницей!

Ренато сделал шаг вперёд, и его низкий голос пророкотал, как раскат грома, заглушая мои слова:

— Он знает!

Эти два слова ударили меня с такой силой, что я отшатнулась. Воздух перестал поступать в лёгкие.

Вся моя ярость, всё моё возмущение в одно мгновение превратились в ледяной, всепроникающий ужас. Я смотрела на Ренато, и мир вокруг поплыл.

— Вы... — мой голос сорвался, став тихим и прерывистым. — Вы все сумасшедшие! — это уже был не крик, а сдавленный стон, полкий отчаяния и отвращения. — Ненормальные!

Я больше не смотрела на него.

Развернулась и почти побежала прочь от этого места, от этого ужаса, который оказался не самодеятельностью головорезов, а частью системы. Частью мира, в котором я теперь была вынуждена существовать.

И самым страшным было осознание, что глава этой системы, человек, за которого я была готова умереть, знал и ему было всё равно.

Когда я уже почти бежала по лестнице на второй этаж, пытаясь укрыться в своей комнате от охватившего меня леденящего ужаса, я лицом врезалась во что-то твёрдое и неподвижное.

Отдача заставила меня отпрянуть, но прежде чем я потеряла равновесие, железная хватка схватила меня за талию, грубо прижав к себе.

Я подняла голову и встретилась взглядом с Валерио. Он стоял на ступеньке выше, его лицо было мрачным и непроницаемым, будто высеченным из тёмного гранита. В его глазах не было ни следа недавней ярости, лишь тяжёлая, всевидящая холодность.

От столкновения и от этого взгляда слёзы навернулись на глаза, предательски горячие и колкие.

Я сглотнула, изо всех сил стараясь не моргнуть, чтобы они не пролились. Я не дам ему этого удовольствия. Не покажу, как его мир, его правила и его молчаливое одобрение жестокости разрывают меня изнутри.

Мы стояли так несколько секунд — он, державший меня в своей несокрушимой хватке, я, пытавшаяся не рассыпаться в прах у него на глазах.

Он не говорил ни слова. Он просто смотрел, будто ждал, что я сделаю.

Зарыдаю? Начну умолять? Брошусь в атаку с криками о морали?

Но я лишь стояла, чувствуя, как его пальцы прожигают ткань моего топика, и пыталась дышать ровно. В этом молчаливом противостоянии была наша новая, уродливая реальность. И я должна была научиться в ней выживать. Даже если для этого придётся похоронить в себе последние остатки той девушки, которой была когда-то.

Я резко вырвалась из его хватки, отшатнувшись так, что моя спина упёрлась в холодные перила лестницы. Не говоря ни слова, я подняла голову и пошла дальше вверх, оставляя его стоять ниже. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине, будто отсчитывая дистанцию, которую я пыталась создать.

Его голос догнал меня, низкий и властный, без единой нотки просьбы.

— Анна.

Я не обернулась, не замедлила шаг.

— В подвал не заходи.

Молчание было моим единственным оружием, моим щитом.

Я продолжила подниматься, чувствуя, как его взгляд жжёт мне спину.

— Это приказ, — его голос приобрёл стальные, не терпящие возражения нотки. — Ослушаешься — будет хуже.

Угроза висела в воздухе, густая и тяжёлая. Но вместо страха она вызвала во мне новую, горькую волну решимости.

Хуже? Что могло быть хуже осознания того, что человек, которому я отдала всё, спокойно допускает пытки в своём доме?

Я не обернулась. Не кивнула. Я просто поднялась наверх, оставив его угрозу висеть в пустоте лестничного пролёта. Но в моём молчании и в каждом моём шаге был мой ответ.

Мой тихий, отчаянный бунт.

Он мог приказывать, мог угрожать.

Но заставить меня принять это — смириться с этим — он не мог. И если подвал был вне моих границ, то это молчаливое неповиновение было той территорией, которую я отстаивала любой ценой.

Зайдя в свою комнату, я с силой захлопнула дверь. Громкий, оглушительный хлопок прокатился по комнате, словно выстрел, подводя черту под всем, что случилось. Но этот звук не принёс облегчения.

В наступившей тишине, густой и давящей, я запустила обе руки в волосы, сжимая пряди так, что кожа на голове заныла. Ноги подкосились, и я рухнула на колени на прохладный паркет.

Всё, что я сдерживала — шок от увиденного, ярость на Валерио, леденящий ужас от слов Ренато, собственную беспомощность — вырвалось наружу одним сокрушительным вихрем.

Я зарыдала.

Не тихо, не сдерживаясь, а во всё горло. Громкие, надрывные, уродливые рыдания, от которых содрогалась грудь и перехватывало дыхание. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с тушью и оставляя тёмные пятна на светлом дереве пола.

Я кричала в пустоту своей роскошной клетки, в подушку, в свои сжатые кулаки — кричала от боли, от отчаяния, от осознания того, в какой ад я попала и какую его часть мне теперь приходилось принимать.

Это был плач по себе — по той Анне, которая осталась там, на набережной в Москве, которая верила в справедливость и не подозревала, на какую глубину падения способен человек.

Которая не знала, что можно ненавидеть и защищать одного и того же человека с одинаковой яростью.

Которая не представляла, что можно чувствовать себя соучастником чужой пытки, просто находясь под одной крышей с палачом.

Я рыдала, пока в горле не встал ком, а глаза не опухли. Пока не осталось сил даже на мысли. И когда рыдания наконец стихли, сменившись прерывистыми всхлипами, я так и осталась сидеть на полу, прислонившись лбом к краю кровати, совершенно разбитая, пустая и по-новому, до жути ясно понимающая одно: слёзы ничего не изменят.

В этом мире слёзы — признак слабости. А слабых здесь ломают.

И если я хочу выжить, если я хочу хоть как-то влиять на то, что происходит за стенами этой комнаты, мне нужно найти в себе нечто большее, чем боль.

Мне нужно найти сталь.

Даже если для этого придётся окончательно похоронить в себе всё человеческое.