Его конец. Возрожденная.

Не забывайте ставить звездочки. Буду очень благодарна.

День рождения Валерио. Пятнадцатое апреля.

Я стояла перед зеркалом в своей гардеробной, поправляя последние пряди укладки. Отражение возвращало образ, который я сама с трудом узнавала.

На мне было вечернее платье глубокого чёрного цвета, усыпанное мелкими блестками, которые мерцали при каждом движении, словно звёзды в ночном небе. Длинные перчатки из тончайшей сетчатой ткани поднимались почти до плеч, скрывая следы недавней стычки и добавляя образу загадочности и лёгкой отстранённости.

Я аккуратно поправила матовую помаду на губах, добавила серьги с тёмным сапфиром, которые холодно поблёскивали в свете люстры. Последним штрихом стали высокие каблуки.

Сегодня приём в честь дня рождения Валерио в нашем особняке.

Я спустилась по парадной лестнице, её мраморные ступени холодно блестели под ногами. Шум голосов и лёгкая музыка нарастали с каждым шагом. Войдя в главный зал, я сразу же увидела его. Валерио.

Он стоял в центре своей империи, окружённый Фабио, Мартином, Амадо и Кристианом — пятёркой, правящей Барселоной. Но его взгляд, скользнувший по мне, был отстранённым, холодным, как ледяная глыба, вставшая между нами после нашего последнего разговора.

Я едва заметно закатила глаза, пряча за этим жестом всю гамму чувств — обиду, досаду, усталость от этих вечных перепалок.

Затем, выпрямив спину и приняв безупречно светское выражение лица, я направилась к нему. Мои каблуки отчётливо стучали по паркету, отбивая ритм, полный вызова.

Он мог смотреть на меня отстранённо, но сегодня, в его день рождения, я была его тенью, его «третьим типом», и я собиралась играть эту роль безупречно, какой бы холод ни стоял между нами.

Подойдя к группе мужчин, я почувствовала, как на мне фокусируются все взгляды, кроме одного — самого важного.

Амадо, как всегда, был первым, кто нарушил напряжённую атмосферу. Его разноцветные глаза с интересом скользнули по мне с ног до головы, и на его губах расплылась хищная акулья улыбка.

— Аннушка, — протянул он с притворным восхищением, — Ну затмила ты сегодня всех присутствующих дам. — Он сделал преувеличенный взгляд вокруг. — Боюсь, даже на нашего именинника теперь никто и не посмотрит.

— Спасибо, Амадо, — ответила я с лёгкой, холодной улыбкой, не опровергая и не подтверждая его слова.

Я украдкой скользнула взглядом по Валерио.

Он стоял, безучастно потягивая виски, его взгляд был устремлён куда-то в сторону. Он даже не попытался положить руку мне на талию, не сделал ни малейшего жеста, чтобы обозначить моё присутствие рядом с собой.

Привычный жест собственности, которого я обычно так сопротивлялась, сейчас оказался бы хоть каким-то знаком, что ледяная стена между нами хоть немного дала трещину.

«Ладно, — пронеслось у меня в голове с горькой усмешкой. Хорошо.»

Наказывает?

Он демонстративно игнорировал меня, отстранял. Получается у него очень хорошо.

— Здравствуй, Анна, — ровным, ничем не выдающим голосом произнёс Кристиан, кивая мне.

— Здравствуй, — парировала я с той же безупречной, безжизненной вежливостью.

Мартин встретился со мной взглядом, и в его зелёных глазах я прочитала нечто похожее на понимание, прежде чем он коротко кивнул. А вот Фабио... Фабио упорно смотрел в бокал, избегая моего взгляда. Последствия нашего конфликта с Еленой всё ещё витали в воздухе.

«Ну и чёрт с ними со всеми», — решила я, чувствуя, как за маской безразличия снова закипает обида.

Если он хочет, чтобы я была просто декорацией на его празднике, так тому и быть.

Я повернулась, собираясь отойти, готовая раствориться в толпе гостей и провести этот вечер в гордом, одиноком великолепии.

Мартин догнал меня быстрыми шагами, его лицо было серьёзным, без обычной отстранённости.

— Прогуляемся? — тихо предложил он, наклонясь ко мне.

Я, не раздумывая, кивнула. Любой предлог был хорош, чтобы уйти из этого зала, полного притворства и тяжёлых взглядов.

Мы вышли через стеклянные двери на прохладную ночную террасу, а затем свернули на садовую тропинку, уводящую вглубь владений.

Огни особняка и шум праздника остались позади, сменившись тишиной, нарушаемой лишь шелестом листьев под ногами и нашим ровным дыханием.

— Аня, — начал он, нарушая молчание. — Могу так ведь?

— Да, — я кивнула, глядя на контуры деревьев в темноте. — Мне так удобнее даже.

— Отлично. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я хотел поговорить насчёт того дня... Когда рассказал тебе про темноту. Ты тогда сказала, что случится что-то ужасное. И оно случилось.

— Да, — односложно подтвердила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок от воспоминаний.

— Что было? — его голос звучал не с любопытством, а с настоящей, глубокой озабоченностью. — Как ты... Как ты вообще узнала об этом? Точнее, почувствовала? Это было... Предвидение какое-то?

Я остановилась, обернувшись к нему. Лунный свет падал на его лицо, и в его зелёных глазах я видела не праздный интерес, а попытку понять нечто, выходящее за рамки привычной им реальности.

— Я не знаю, Мартин, — честно призналась я, разводя руками. — Это сложно объяснить. Когда мы зашли в особняк тогда... Я посмотрела на Валерио, и он мне показался... синим. Будто не живым, а восковым слепком, мертвецом. И у меня внутри всё сжалось.

Я прикоснулась к груди, вспоминая тот леденящий ужас.

— А потом... Я уже действовала на каких-то своих действиях. Даже инстинкт самосохранения отключился. Меня будто несло к нему. Несмотря на страх, несмотря на то, что ноги стали ватными и почти не слушались. Это было... Как приливная волна. Я не могла ей сопротивляться.

Я глубоко вздохнула, пытаясь передать словами то необъяснимое ощущение.

Мартин слушал, не перебивая, его внимание было полным и безраздельным.

— Я будто... Почувствовала его смерть, — выдохнула я, и эти слова прозвучали в тишине с пугающей отчётливостью. — Не будущую, не возможную, а уже случившуюся. Там, в той реальности, которая могла наступить. Весь мир тогда сузился до одной этой точки — до него. Больше ничего не существовало.

Мартин медленно покачал головой, и в его зелёных глазах читалось не суеверное недоумение, а глубокая, почти трезвая аналитика, сталкивающаяся с чем-то, что не укладывалось в его картину мира.

— Ты два раза закрыла его собой, — произнёс он, и его голос был тихим, но весомым. — Сначала от пули, приняв её в спину. Потом от ножа, подставив себя снова.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде была тень чего-то, похожего на уважение, смешанное с лёгким страхом.

— Это уже не просто инстинкт или привязанность, Анна. Это какая-то... Высшая форма связи. Почти мистическая. Ты не просто защищала его. Ты ощущала угрозу на каком-то... Клеточном уровне. Как будто ваши жизни сплелись в одну, и твоё тело знало, что его смерть будет и твоей смертью. Только не физической, а какой-то другой. Более страшной.

Его слова повисли в ночном воздухе, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки. Он говорил то, о чём я боялась думать самой.

Эта связь, эта необъяснимая тяга, эта готовность отдать за него жизнь — всё это было слишком огромным, слишком пугающим, чтобы быть просто чувством. Это было слияние. И в тот день на приёме у Амадо это слияние спасло ему жизнь.

Дважды.

Мы ещё некоторое время простояли в тишине сада, обсуждая пустяки — дела семей, последние новости, — но основная тяжесть разговора уже витала в воздухе между нами. Затем, по молчаливому согласию, развернулись и пошли обратно к огням и шуму.

Вернувшись в зал, я сразу же почувствовала на себе его взгляд.

Валерио стоял там же, но теперь его тёмные глаза, суженные до щелочек, были прикованы ко мне. В них читалось не просто неодобрение, а нечто более острое — подозрение, ревность, смешанная с холодной яростью из-за того, что я осмелилась уйти с Мартином.

Наши взгляды встретились на долю секунды — вызов и ответ. Затем он резко, почти грубо, отвернулся, демонстративно погрузившись в разговор с Кристианом.

Я тихо покачала головой, чувствуя знакомую усталость от этих вечных ссор.

Он строил из себя оскорблённого, игнорировал меня, а теперь ещё и ревновал?

Невыносимо.

И словно по злому року, в этот момент из толпы выделилась Елена. Она подошла ко мне с той самой, сладковато-ядовитой улыбкой, что всегда предвещала неприятности.

— Анна, — её голос прозвучал сладко, как испорченный мёд. — Какое красивое платье. Прямо как в гробу. Идёт тебе.

— Смотри, чтобы в гробу не оказалась ты, — мои губы растянулись в ледяной, беззубой улыбке. — Хотя... Что я говорю. Таких, как ты, шлюх, и хоронят-то голыми. Зачем тратить ткань на гнильё?

Елена вспыхнула, как порох. Её лицо исказила гримаса чистой ненависти.

— Русская шкура смердящая! — её шёпот был резким и громким, будто нож. — Вас, таких, земля не должна носить.

— Испанская потаскуха! — я парировала мгновенно, не давая ей и мысли вставить. — Твоё место — в сточной канаве, а не среди людей! Ты воняешь ложью за версту!

Она вплотную придвинулась ко мне, так что наши груди почти соприкоснулись. Её дыхание, сдобренное дорогим алкоголем, обожгло мне лицо.

— Сумасшедшая карга, — прошипела она, впиваясь в меня взглядом, полным немой угрозы.

Амадо, словно тень, возник между нами, нарушая наше смертоносное противостояние. На его лице играла та самая, акулья улыбка, а разноцветные глаза с любопытством перебегали с моей разъярённой физиономии на искажённое злобой лицо Елены.

— Ой, извините! — произнёс он с преувеличенной вежливостью, разводя руками. — Я тут неподалёку стоял и услышал такие... Выразительные диалоги. Просто поэзия! Продолжайте, пожалуйста, я послушаю?

Елена, не отводя от меня взгляда, полного ненависти, прошипела сквозь стиснутые зубы:

— Отойди, Амадо.

Амадо замер, его улыбка никуда не делась, но в его глазах, особенно в холодном голубом, вспыхнули опасные искорки. Он медленно, почти лениво, повернул к ней голову.

— Ты... — он сделал театральную паузу, — Сказала мне отойти?

Его голос прозвучал тихо, но в нём не было ни капли прежней насмешки. Он сделал крошечный шаг в её сторону, и она инстинктивно отпрянула, на её лице впервые за вечер мелькнул отчётливый страх.

Амадо коротко, беззвучно рассмеялся, наблюдая за её реакцией.

— Интересно, — произнёс он задумчиво, — Фабио учит своих... Питомцев... Так разговаривать со старшими? Или это твоя личная инициатива, Елена?

— Да что ты вообще знаешь обо мне? — она развела руками, её голос дрожал от ярости и унижения. — Причём тут вообще Фабио?

Амадо не дал ей закончить, его голос прозвучал сладко и ядовито, словно он наслаждался каждым её вздрагиванием.

— Сколько у него таких, как ты? — он притворно задумался, постукивая пальцем по подбородку. — Около пяти, вроде, верно? Одну тебя вниманием обделяют.

Он снова покачал головой с фальшивым сочувствием.

— Бедная, бедная Елена! Вечно на вторых ролях.

— Замолчи! — выкрикнула она, её самообладание окончательно треснуло.

Улыбка мгновенно испарилась с лица Амадо. Он не двинулся с места, но всё его существо стало излучать леденящую опасность.

— Ты, блять, смотри, кому ты говоришь «замолчи», — прошипел он, его голос упал до смертельно тихого, почти интимного шёпота. — Я тебя прибью, как дохлую крысу, и отдам, блять, в самый дешёвый бардель на окраине. И Фабио... — он сделал многозначительную паузу, — Ровным счётом ничего не сделает. Потому что ты для него — исчерпанный ресурс. Свалила отсюда.

Елена побледнела, как полотно. Она видела в его глазах не просто угрозу, а холодную, безжалостную уверенность.

Её губы задрожали. Она больше не сказала ни слова, лишь подняла голову с последними остатками показного достоинства и, развернувшись, быстро ушла, её плечи были напряжены от сдерживаемых эмоций.

Амадо повернулся ко мне, и его улыбка вернулась, но теперь в ней читалось любопытство.

— Ну что же ты, Аннушка, — покачал он головой с притворным укором, — Ей ничего нормального не ответила? Такую возможность упустила. Надо было добить, пока слаба.

Я тяжело вздохнула, глядя в сторону, где стоял Валерио, всё так же игнорирующий моё существование.

— Уже ответила, — сказала я тихо, и в моём голосе прозвучала усталая горечь. — Так, что Валерио меня теперь молчанием кормит. Кажется, я переборщила с «нормальными» ответами.

Амадо фыркнул, его разноцветные глаза блеснули пониманием.

— А, — протянул он многозначительно. — Ну, это да. Он не любит, когда его игрушки слишком громко пищат и портят ему отношения с соседями. Но не переживай, — он снисходительно похлопал меня по плечу. — Он оттает. Ему без тебя скучно. А пока... — его взгляд скользнул по залу, — Наслаждайся зрелищем. Вечеринка-то в твою честь, в каком-то смысле.

— Амадо, — мой шёпот стал резким и колким, как удар иглой.

Я отшатнулась от его прикосновения.

— Я не игрушка. — Я посмотрела ему прямо в его разноцветные глаза, вкладывая в свой взгляд всю накопившуюся ярость и унижение. — Хватит меня так называть.

Его брови поползли вверх от удивления, но в глубине глаз я увидела вспышку настоящего, живого интереса.

— Ой, — протянул он, не сводя с меня взгляда. — Прости, прости. Забыл, что ты теперь не просто зверушка, а что-то большее. Оружие? Патрон? — Он наклонился чуть ближе. — Или, может, совесть? Та самая, что не даёт ему окончательно превратиться в своего отца?

Его слова попали в самую точку, задев ту самую, незаживающую рану. Я сжала кулаки, чувствуя, как по щекам разливается жар.

— Я — человек, — выдохнула я, и мой голос дрогнул, выдав всю боль. — Просто человек. И устала, что все вы видите во мне только функцию. Полезную, опасную, развлекательную — неважно. Но не человека.

Амадо замер, и его насмешливая улыбка на мгновение сползла с лица. Он смотрел на меня с неожиданной серьёзностью.

— В этом мире, Аннушка, — произнёс он тихо, — Быть «просто человеком» — это роскошь, которую почти никто не может себе позволить. Особенно те, кто находится рядом с такими, как мы. — Он кивнул в сторону Валерио. — Ты требуешь невозможного. Но... — он снова ухмыльнулся, но на этот раз ухмылка была другой, почти что уважительной, — Чёрт возьми, если кто-то и может это выторговать, так это ты.

Я покачала головой, не в силах больше выносить этот разговор, и, не прощаясь, развернулась и ушла от Амадо.

Его слова висели в воздухе — и колкие, и странным образом обнадёживающие. Но сейчас было не до философии.

Мой взгляд снова нашёл Валерио в толпе. Он по-прежнему стоял отдельно, беседуя с кем-то из старших солдат, его поза была жёсткой и неприступной. Ледяная стена между нами казалась прочнее мраморных колонн зала.

Но я подавила вздох и направилась к нему. Не потому, что жаждала его внимания после унизительного игнорирования. И не из-за внезапно нахлынувшей нежности.

Нет.

Я шла к нему, потому что такова была моя роль. Я была его «третьим типом». Его тенью, его доверенным лицом, его последним рубежом обороны.

И теперь, после той клятвы, я была официально, на бумаге и по законам его мира, частью его семьи.

А значит, моё место было рядом с ним, особенно на таком публичном мероприятии, как его собственный день рождения.

Даже если он смотрел сквозь меня. Даже если каждое его холодное слово резало по живому.

Я подошла и встала рядом, чуть позади и сбоку, как и положено. Не вторгаясь в его разговор, не пытаясь прикоснуться. Просто заняла своё место. Живое, дышащее напоминание о его власти и о его выборе.

Я смотрела прямо перед собой, собрав всё своё самообладание в тугой узел.

Если он хочет, чтобы я была просто функцией, деталью интерьера, так тому и быть. Но от своего места я не отступлю.

Это было моим собственным, тихим наказанием для него — вынуждать его постоянно видеть меня рядом, напоминанием о том, что произошло между нами, и о том, что он сам сделал меня частью этого.

Рука Валерио метнулась назад с такой внезапной быстротой, что я не успела даже среагировать. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья — не грубо, но и не нежно, а с той самой безраздельной властностью, что была ему свойственна.

Прежде чем я осознала, что происходит, он резко, но плавно подтянул меня вперёд, выдернув из моей безопасной позиции «тени» и развернув так, что я оказалась перед ним.

В следующее мгновение его рука легла мне на талию, властно прижимая к себе. Моя спина плотно прижалась к его груди, а его предплечье стало твёрдым обручем на моём животе.

Весь зал, все разговоры, Амадо — всё исчезло. Он не сказал ни слова. Не извинился за предыдущее игнорирование. Не объяснил этот резкий жест. Он просто заявил свои права.

И самое странное было в том, что после всего этого холода, после его отстранённости, это внезапное, почти животное проявление собственности заставило что-то ёкнуть у меня внутри. Не возмущение, а что-то тёплое и предательское. Это было подтверждением того, что я всё ещё что-то для него значу.

Даже если только как его вещь.

Я замерла, чувствуя, как бешено стучит сердце — и моё, и его, ощутимое через спину.

Он снова смотрел в зал, продолжая беседовать с тем же человеком, его голос был ровным.

Я медленно подняла голову и посмотрела на него. Его лицо было обращено к собеседнику, профиль оставался жёстким и непроницаемым. Но он почувствовал мой взгляд. Его глаза, тёмные и бездонные, на мгновение скользнули вниз, встретившись с моими.

Этот взгляд длился всего долю секунды. В нём не было ни извинения, ни нежности, которые я, возможно, подсознательно искала.

Затем он так же быстро отвёл взгляд, снова сосредоточившись на разговоре. Но его рука на моей талии не ослабла хватку. Напротив, его пальцы слегка сжали меня.

Мы не помирились. Ничего не было решено, но война молчания закончилась.

Он сдался.

Не мне, а той силе, что связывала нас.