Глава 9
Арсений стоял перед шкафом, сжимая в руке рюкзак. «Зенит» лежал на столе, прикрытый тетрадью, — будто прятался от всего, что ждало его за порогом комнаты. Он вытащил камеру, подержал в ладонях, чувствуя привычную тяжесть. Холодный металл, чуть шершавое покрытие, запах озона от электроники. Эта камера — подарок отца и единственное убежище. Место, где мир замирал и становился послушным, умещался в прямоугольник видоискателя, подчинялся кнопке спуска...
Он положил камеру обратно на стол. Не сегодня. Сегодня он не возьмёт её. Если Кирилл или Андрей заметят — раздавят ногой, швырнут об стену, разобьют объектив о кафельный пол. Они обещали. К тому же, без камеры он быстрее. Сможет убежать. Сможет хотя бы попытаться.
Он застегнул рюкзак. Достал из шкафа другую рубашку — тёмно-синюю, с длинным рукавом, которую надевал всего пару раз. Она висела в самом конце, прикрытая курткой, будто ждала своего часа. Мать купила её на распродаже в конце лета, сказала: «Пригодится». Он не любил её — ткань была жёсткой, воротник натирал шею, но сегодня она была единственной чистой. Рубашка, в которой он ходил вчера, лежала в тазу с водой, розовая от крови, пятна не отстирывались.
Он надел её, застегнул пуговицы до самого верха, спрятав синяки под тканью. На плечи накинул ветровку — тонкую, серую, с высоким воротником, которую мать купила в прошлом году. Она была великовата, рукава свисали, прикрывая пальцы, но ему это нравилось. Ветровка пахла пылью и чем-то нейтральным, безликим. Арсений натянул её и застегнул молнию до самого горла.
В прихожей мама возилась с пакетами — собиралась на работу. Он проскользнул мимо, не попрощавшись. Она окликнула его, но он уже закрыл дверь, оставив её слова висеть в тёплом воздухе квартиры.
На улице было сухо, но холодно. Ветер срывал с деревьев последние листья, кружил их в воздухе, швырял под ноги. Клён напротив дома стоял почти голый — оранжево-красные пятна ещё держались на самых верхних ветках, дрожали на ветру, не желая отпускать лето. Асфальт был усеян сухой листвой, она шуршала под ногами, ломалась с хрустом, рассыпалась в труху. Арсений шёл, не поднимая головы, пряча нос в воротник ветровки. Город был жёлто-серым, размытым, как старая фотография, на которую попала вода. Дома по обе стороны улицы казались картонными декорациями — плоскими, ненастоящими.
Телефон завибрировал.
Коля: «Ты как?»
Он остановился у подъезда соседнего дома. Смотрел на экран, на эти два слова. Пальцы замерли, прилипли к стеклу. Потом набрал: «Плохо».
Ответ пришёл через несколько секунд: «Что случилось?»
«В школе опять. Меня бьют».
Коля: «Кто? Тот же?»
«Да. Андрей».
Коля: «Ты в больницу обращался? Родителям сказал?»
«Нет. Мать не поймёт».
Коля: «Сеня, ты чего творишь?! Надо в полицию заявление писать».
«Не поможет. Только хуже будет».
Коля: «Хуже, чем сейчас?»
Арсений смотрел на экран, пока тот не погас. В голове было пусто — ни мыслей, ни картинок. Только тяжесть в груди, которая росла с каждым днём, заполняла рёбра, давила на диафрагму. Он иногда чувствовал её физически — будто внутри завязали узел и тянут, тянут, не развязывая.
Экран засветился снова — Коля звонил. Он сбросил. Коля позвонил опять. Арсений принял вызов.
— Сеня, ты меня слышишь? — голос друга был резким, взволнованным, с хрипотцой, будто Коля бежал.
— Да.
— Ты где?
— Иду в школу.
— В школу? Ты с ума сошёл? Тебя там избивают, а ты прёшься туда?
— А куда мне? — спросил Арсений. Голос звучал ровно, безжизненно, как у человека, который повторяет один и тот же ответ в сотый раз, надеясь, что однажды он станет правдой.
— Домой! Сиди дома! Я сейчас к тебе приеду.
— Не надо. Ты уже приезжал. Ничего не изменилось.
— Сеня, послушай. Ты не должен это терпеть. Ты...
— Коль, — перебил он. — Мне пора. Скоро звонок.
— Не смей идти! Я сейчас...
Арсений сбросил вызов. Выключил звук, сунул телефон в карман ветровки. Постоял ещё минуту, глядя в землю, на сухие листья, которые ветер гонял по тротуару. Они кружились, взлетали, падали, цеплялись друг за друга, сбивались в кучки у бордюров. Он подумал, что похож на такой лист — его тоже гоняют, швыряют, топчут. И никто не спросит, куда он хочет лететь.
***
Школа встретила его знакомым запахом хлорки, но было что-то ещё... Запах варёной капусты — тяжёлый, маслянистый, оседающий на одежде, въедающийся в кожу. В коридорах первого этажа толпились ученики — кто-то сидел на подоконниках, кто-то стоял у стен, листая телефоны. Все как обычно. Арсений проскользнул между ними, не поднимая глаз. Ветровка была застёгнута до горла, воротник поднят, руки в карманах. Он знал, что выглядит, как тень, но это было единственное, что он умел.
В раздевалке он открыл свой шкафчик, снял ветровку, повесил на крючок. Остался в тёмно-синей рубашке — новой, будто чужой, с непривычно жёстким воротником. Рукава закрывали синяки, но на лице желтело пятно, которое не скрыть ничем. Он закрыл шкафчик и увидел в торце коридора Серёжу. Тот стоял, прижавшись спиной к стене, сжимая в руке телефон. Увидел Арсения, вздрогнул, быстро сунул телефон в карман. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Серёжа был бледным, под глазами залегли тени, губы сжаты. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей. Его пальцы дрожали, и он прятал их в карманах, но дрожь была видна даже сквозь ткань.
— Ты чего здесь? — спросил Арсений.
Серёжа не ответил. Переступил с ноги на ногу, опустил голову, пряча глаза за чёлкой. Арсений хотел пройти мимо, но Серёжа вдруг сказал:
— Ты бы ушёл. Сегодня.
Арсений остановился.
— Чего?
— Ушёл бы, — повторил Серёжа, не поднимая головы. — Пока не поздно.
Он развернулся и быстро пошёл прочь, почти бегом, оставляя Арсения одного в пустом коридоре. Арсений смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди разрастается холод. Серёжа никогда не говорил с ним. Никогда не смотрел в глаза. А теперь сказал это. И от этого стало страшнее, чем от угроз Кирилла.
***
На втором этаже, у двери класса, он задержался на секунду. За дверью гудели голоса — привычный утренний гул, похожий на шум прибоя. Он толкнул дверь, вошёл. Шум не стих, но несколько человек обернулись. Кто-то проводил его взглядом, кто-то отвернулся. Арсений сел на своё место, положил рюкзак под ноги. Рядом, за соседней партой, было пусто — Вера не пришла. Он чувствовал это с утра, ещё до того, как зашёл в класс. Какая-то пустота, которая расползалась от грудной клетки к плечам, к рукам, к пальцам. Она не болела. Она просто была.
В класс зашли Андрей, Кирилл и Серёжа. Андрей был впереди, лицо спокойное, но под его глазом желтел синяк — такой же, как у Арсения, только с другой стороны. Он сел за свою парту, не глядя на Дёрганого. Кирилл бросил быстрый взгляд в сторону новенького, усмехнулся, но ничего не сказал.
Учительница вошла, поправила очки, начала рассказывать про химические реакции. Арсений не слушал. Смотрел в окно, на голые ветки клёна, которые качались на ветру, царапали небо. Листья кружились за стеклом, падали, взлетали снова, и ему казалось, что он тоже падает — медленно, бесконечно, в пустоту, из которой нет выхода.
Пальцы под партой сжимались и разжимались — он даже не замечал этого. Тело жило своей жизнью. Голова дёрнулась вправо, потом влево. Брови поползли вверх. Он зажмурился, сжал челюсть, но тик не уходил. Мышцы лица сокращались сами по себе, как будто кто-то дёргал за ниточки, привязанные к его мышцам.
***
На большой перемене он вышел в коридор. Вера не пришла, и он не знал, куда себя деть. Библиотека была пуста — он заглянул туда, но пожилая женщина за столом только подняла очки и снова уткнулась в журнал. Он вышел, побрёл по коридору, стараясь держаться ближе к стене, сливаться с ней, стать частью штукатурки.
— Дёрганый!
Голос Кирилла — острый, как нож, разрезающий тишину. Арсений обернулся. Кирилл стоял у окна, прислонившись плечом к подоконнику. Серёжа — чуть позади, опустив голову, ссутулившись, будто хотел стать меньше, незаметнее. Андрея не было видно.
— Куда прёшь? — спросил Кирилл, делая шаг вперёд.
— Мимо.
— Слышь, Серёжа, он умный.
Серёжа поднял глаза, скользнул взглядом по Арсению и снова уставился в пол. Его лицо было напряжённым, пальцы, сжимающие телефон, дрожали.
— Девка твоя не пришла, да? — Кирилл приблизился. — Заболела? Или просто надоело с тобой возиться?
Арсений промолчал. Кирилл наклонился к самому лицу, дыша табаком и жвачкой.
— Ты чё, один сегодня? Слабак?
Арсений отступил на шаг, но Кирилл схватил его за рукав тёмно-синей рубашки.
— Не убегай, Дёрганый. Мы же друзья.
Он засмеялся, и в этот момент из-за угла вышел Андрей.
Он шёл неторопливо, руки в карманах, лицо спокойное. Но Арсений видел — под этой маской что-то клокотало. Жилы на шее вздулись, скулы сжаты, взгляд тяжёлый, как свинец. Он был похож на натянутую струну, которая вот-вот лопнет.
— Отойди, — сказал Андрей Кириллу.
Кирилл убрал руку, отступил, усмехнувшись. Серёжа спрятал телефон в карман.
Андрей подошёл к Арсению. Они стояли друг напротив друга — два синяка, две одинаковые отметины на разных лицах. Арсений смотрел в глаза Андрея и видел там что-то, что заставляло его кровь стыть. Не злость. Не ненависть. Пустоту. Такую же, как у него самого.
— Ты, — сказал Андрей. — Сегодня без подружки.
— Тебе-то что? — спросил Арсений.
Андрей усмехнулся. Коротко, без веселья.
— Пойдём, — сказал он. — Прогуляемся.
Он развернулся и пошёл в конец коридора. Кирилл и Серёжа двинулись следом. Арсений стоял, не двигаясь. Потом, сам не понимая зачем, пошёл за ними.
Они остановились у лестницы, ведущей на третий этаж. Там было пусто — только эхо шагов гуляло под высокими потолками, да в щели свистел ветер, загоняя в окна сухие листья. Один из них, кленовый, оранжевый, с чёрными прожилками, залетел внутрь и упал к ногам Арсения. Он смотрел на него, пока Андрей прислонялся к перилам.
— Ты думаешь, ты особенный? — спросил Андрей. — С твоими фокусами, с твоей камерой, с твоей Верой?
— Нет, — сказал Арсений. — Я просто человек.
— Просто человек, — повторил Андрей. — А знаешь, как живут другие?
Он шагнул вперёд, и Арсений почувствовал запах — перегар, дешёвый табак, что-то кислое. Андрей был пьян? Или просто от него разило домом?
— Другие живут так, что каждый день молятся, чтобы не проснуться, — сказал Андрей. Голос его был тихим, почти ласковым, но в нём слышалось что-то, от чего у Арсения похолодела спина. — Другие просыпаются и считают минуты до вечера, потому что вечером можно лечь и закрыть глаза. Но они не могут сдохнуть. Потому что есть сестра. Потому что надо. А ты? Ты просто дёргаешься и жалуешься.
— Я не жалуюсь, — сказал Арсений.
— Не жалуется он, — Андрей усмехнулся, повернулся к Кириллу и Серёже. — Слышите? Он не жалуется.
Кирилл засмеялся. Серёжа переступил с ноги на ногу, но не поднял глаз. Его лицо было напряжённым, будто он хотел что-то сказать, но не решался.
— А что ты делаешь? — спросил Андрей, снова поворачиваясь к Арсению. — Ходишь с камерой, снимаешь мусорные баки и трещины. Думаешь, это поможет?
— Это моё дело, — ответил Арсений.
— Твоё дело, — кивнул Андрей. — А знаешь, что моё дело? Моё дело — показать тебе, какой ты на самом деле.
Он ударил. Коротко, резко, в солнечное сплетение. Арсений согнулся, выдохнул — звук был похож на всхлип. Рюкзак с глухим стуком упал на пол, стукнулся о стену и замер.
— Что, слабак? — Андрей наклонился к самому лицу. — Слабак, да?
Арсений не ответил. Стоял, согнувшись, дышал тяжело, с присвистом. Голова дёргалась, брови взлетали, и он не мог это остановить. Тики накатывали один за другим — голова дёргалась вправо, влево, вверх, глаза расширялись, моргали с такой частотой, что перед глазами всё плыло, из горла вырывался свист, хмыканье, какой-то сдавленный звук, похожий на плач. Он чувствовал, как лицо живёт своей жизнью, как мышцы сокращаются сами по себе, и не мог ничего с этим сделать. Андрей выпрямился, отошёл на шаг.
— Вставай, — сказал он. — Мы не закончили.
Арсений выпрямился. На губе выступила кровь — он прикусил её, когда падал. Андрей смотрел на эту кровь, и в его глазах загорелось что-то — не злость, не ненависть. Жажда. Жажда чего-то, что могло заполнить пустоту внутри.
— Ты смешной, — сказал он. — Думаешь, если нажалуешься, что-то изменится? Думаешь, кто-то придёт и спасёт?
— Я не жалуюсь, — повторил Арсений.
— А что ты делаешь? Молчишь? Терпишь? — Андрей шагнул ближе. — Знаешь, что я тебе скажу? Ты мне не нравишься. Не потому, что ты дёрганый. А потому, что ты позволяешь себя бить. Ты даже не пытаешься ударить в ответ.
— А ты пытаешься? — спросил Арсений.
Андрей замер. Смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Или боль?
— Я сильный, — сказал он. — Я могу тебя ударить. И ты ничего не сделаешь.
— Можешь, — кивнул Арсений. — И что? Тебе легче станет?
Андрей схватил его за ворот тёмно-синей рубашки, прижал к стене. Затылок стукнулся о штукатурку, перед глазами поплыли звёзды.
— Заткнись, — прошипел Андрей. — Ты ничего не знаешь.
— Знаю, — сказал Арсений. — Тебя дома бьют. Так же, как ты бьёшь меня.
Андрей ударил.
Куда-то в щёку, с разворота. Арсений упал на колено, схватился за лицо. Кровь потекла из носа, закапала на пол, на рубашку, на сухой кленовый лист, который лежал у его ног. Лист намок, потемнел, прилип к полу. Тёмная ткань скрывала пятна лучше, чем светлая, но он всё равно чувствовал, как кровь растекается по ней, липкая, горячая.
Тики усилились. Голова дёргалась, как у куклы, которую дёргают нитки. Глаза расширялись и закатывались, веки трепетали, брови взлетали и опускались в каком-то бешеном ритме. Из горла вырывались звуки — хмыканье, свист, всхлипы, которые он не мог сдержать. И вдруг он почувствовал, как глаза защипало, как мир перед ним стал расплывчатым, мокрым. Слёзы. Он не хотел плакать. Только не сейчас. Только не быть слабаком. Но тело не слушалось, предавая его. Слёзы текли сами, смешиваясь с кровью, стекали по щекам, по подбородку, падали на рубашку, на пол.
— Ещё что-нибудь скажешь? — спросил Андрей, нависая над ним.
Арсений поднял голову. Кровь и слёзы смешались на его лице, текли по губам, по подбородку. Он смотрел на Андрея, и в его глазах не было страха. Только боль. И усталость. Такая глубокая, что она, казалось, пронизывала каждую клетку, каждый нерв, каждую кость.
— Тебе легче? — спросил он. Голос дрожал, срывался, ломался.
Андрей замер. Смотрел на него, на кровь, на слёзы, на свои руки. Потом опустился на корточки, схватил Арсения за волосы, заставил смотреть в глаза.
— Нет, — сказал он. — Не легче. Никогда не легче. Но я не знаю, как по-другому.
Он отпустил, встал. Отошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу.
— Убирайся, — сказал он. — Пока я не передумал.
Арсений поднялся, вытирая лицо рукавом. Кровь не останавливалась, слёзы тоже. Рубашка была испорчена — новая, которую надел всего пару раз. Он подобрал рюкзак. Взял лист — тот самый, кленовый, с пятном крови — и забрал его с собой, сам не зная зачем. Дёрганый пошёл прочь, не оглядываясь. Каждый шаг давался с трудом — ноги дрожали, тики продолжались, голова дёргалась, из горла вырывались звуки, которые он не мог сдержать. Он знал, что сейчас не может вернуться в класс. Не может сидеть за партой, смотреть на доску, делать вид, что ничего не случилось. Не может. Он свернул к лестнице, спустился на первый этаж. В раздевалке нашарил ветровку, натянул её, застегнул молнию до самого горла, спрятал в неё лист. Вышел на крыльцо.
Холодный ветер ударил в лицо, высушил слёзы. Он стоял, глядя на пустую улицу, на голые деревья, на листья, которые ветер гонял по асфальту. И вдруг понял, что не может оставаться здесь. Не может ждать следующего урока, следующей перемены, следующего удара. Он пошёл. В кармане зашуршал кленовый лист. Сначала он шёл медленно, потом быстрее. Потом почти побежал — прочь от школы, прочь от Андрея, прочь от Кирилла, прочь от всех этих взглядов, шепотов, усмешек. Ветровка хлопала на ветру, рюкзак стучал по спине, в лёгких жгло, но он не останавливался.
***
Сеня пришёл домой, когда уроки ещё не закончились. В квартире было тихо, пахло кофе и старыми обоями. Он снял ветровку, повесил на крючок, разулся. Прошёл в свою комнату, закрыл дверь. Сел на кровать, сжался в комок, обхватив колени руками. Тики постепенно утихали. Голова перестала дёргаться, руки замерли. Только слёзы всё ещё текли — тихо, беззвучно, сами по себе. Он не вытирал их. Сидел, глядя в стену, и чувствовал, как внутри пульсирует пустота, которая не уходила, сколько бы он ни бежал. На столе лежала камера. Арсений посмотрел на неё, но не взял. Не сегодня. Сегодня он не мог смотреть в объектив.
Он не заметил, как пролетело время. Сначала за окном было светло, потом солнце ушло, и комнату заполнили сумерки. Телефон пиликнул несколько раз, но он не смотрел. Где-то в отдалении слышался шум — машины за окном, шаги в подъезде, голоса. Но всё это было так далеко, как будто отделено от него толстым слоем стекла.
Он услышал, как в замке поворачивается ключ. Потом шаги в прихожей — быстрые, нервные. Мать вернулась с работы рано.
— Сеня? — голос её был напряжённым, вопросительным. — Ты дома?
Он не ответил. Не мог. Голос застрял где-то в горле.
— Сеня?
Шаги приблизились к его комнате. Дверь открылась. Мать стояла на пороге, в пальто, с сумкой в руке. В комнате было темно, и она не сразу его увидела — сжавшегося на кровати, обхватившего колени, с лицом, на котором запеклась кровь и высохли слёзы.
— Боже... — она бросила сумку, подошла, опустилась рядом. — Что с тобой? Что случилось?
Он не ответил. Смотрел в стену, не видя её.
— Сеня, посмотри на меня. — Она взяла его за плечи, повернула к себе. — Кто это сделал? Кто?
Он смотрел на неё, но не видел. Перед глазами всё ещё стояло лицо Андрея — искажённое, с пустыми глазами. И свои руки, дрожащие, беспомощные. И кровь на рубашке, которая расплывалась тёмными пятнами на тёмной ткани.
— Никто, — сказал он. Голос прозвучал чужим, безжизненным. — Я сам.
— Не ври мне! — голос матери сорвался. — Ты весь в крови! Сеня!
Она потянулась, чтобы расстегнуть пуговицы, посмотреть, что под тканью. Он отшатнулся, прижался к стене.
— Не надо.
— Сеня!
— Не надо, — повторил он, и в голосе его было что-то, от чего она отпрянула.
Они сидели в полутьме, глядя друг на друга. Мать была бледной, губы её дрожали, руки тряслись. Она смотрела на его лицо — разбитое, опухшее, с запёкшейся кровью на губе, с синяком, который расползался по скуле. И он видел, как в её глазах растёт беспомощность.
— Я позвоню в школу, — сказала она, вставая. — Я позвоню директору. Я...
— Не надо, — сказал он. — Бесполезно.
— Я не могу так! — закричала она. — Я не могу смотреть на это! Ты мой сын, а я не могу тебя защитить! Я не могу...
Голос её оборвался. Она закрыла лицо руками, плечи её затряслись. Она плакала — тихо, сдавленно, как будто боялась, что он услышит. Арсений смотрел на неё, и вдруг внутри что-то оборвалось. Не боль. Не жалость. Что-то, что держало его на плаву все эти дни, недели, годы, — сломалось. И он упал.
— Мам, — сказал он. — Мам, прости.
Она подошла, обняла его, прижала к себе. Он чувствовал, как дрожит её тело, как она гладит его по голове, по спине, как её пальцы путаются в его волосах.
— Не надо, — шептала она. — Не надо просить прощения. Ты не виноват.
Арсений хотел ответить, но не мог. В груди снова начала расти тяжесть — та самая, которую он знал слишком хорошо. Она поднималась от живота к горлу, заполняла лёгкие, давила на рёбра, на сердце. Он попытался вдохнуть — воздух не прошёл. Словно кто-то сжал его грудную клетку железными тисками и не отпускал. И вдруг он заметил странное: тики исчезли. Голова не дёргалась. Глаза не моргали. Брови замерли. Тело, которое всегда жило своей жизнью, вдруг стало чужим в другом смысле — оно застыло, окаменело, превратилось в статую. Он не мог пошевелить ни рукой, ни головой, ни пальцами. Только сердце колотилось где-то в горле, только лёгкие отказывались раскрываться.
— Мам... — прохрипел он. — Я не могу... дышать...
Она отстранилась, посмотрела на него. Его лицо было белым, глаза расширены, губы посинели. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, но лёгкие не слушались. И при этом — ни одного тика. Ни одного движения. Только застывшее лицо, только беззвучный крик, запертый внутри.
— Сеня! — она схватила его за плечи. — Сеня, что с тобой?
Он не мог ответить. В ушах шумело, пульс стучал в висках, в горле, в кончиках пальцев. Комната начала кружиться — стены поплыли, потолок ушёл куда-то вверх, пол уходил из-под ног, хотя он сидел на кровати. Чёрные точки затанцевали перед глазами, сливаясь в сплошную темноту. Он чувствовал, как тело становится чужим, невесомым, как будто он падает в пустоту, из которой нет возврата. И при этом — ни одного тика. Ни одного. Только полная, жуткая неподвижность, как перед смертью.
— Дыши! — мать трясла его, гладила по спине, что-то говорила, но он не слышал слов. — Дыши со мной! Вдох! Выдох! Вдох!
Он пытался, но каждый вдох давался с хрипом, с болью, с ощущением, что кто-то сдавливает его горло невидимыми пальцами. Слёзы снова потекли по щекам, смешиваясь с кровью, которая ещё не высохла.
— Сеня, не уходи от меня! — голос матери был где-то далеко, приглушённый, как будто она кричала из-за толстого стекла. — Пожалуйста! Сеня!
Он вцепился в её руку, сжал так сильно, что костяшки побелели. Только это ощущение — её пальцы, её тепло — держало его здесь, не давало провалиться в эту чёрную пустоту, которая раскрылась под ним.
— Я здесь, — говорила она. — Я рядом. Дыши. Дыши со мной. Вдох. Выдох. Вдох.
Он не знал, сколько прошло времени — минута, час, вечность. Но постепенно пульс начал замедляться, чёрные точки исчезли, комната перестала вращаться. Дыхание возвращалось — рваное, хриплое, но он дышал. А потом, когда напряжение начало спадать, тики вернулись. Голова дёрнулась вправо, потом влево, руки задрожали, из горла вырвался свист. Тело снова стало его — непослушным, живущим своей жизнью, но своим.
Он сидел на кровати, прислонившись к матери, и чувствовал, как по лицу текут слёзы — солёные, горячие, такие же, как кровь, которая сегодня заливала его рубашку.
— Всё хорошо, — шептала она. — Всё хорошо. Я здесь.
Он закрыл глаза, прижался к ней. Она пахла духами и морозом, и чем-то ещё — тем, что было его детством, безопасностью, тем, чего он не чувствовал уже очень давно.
— Мам, — сказал он тихо. — Я боюсь.
— Знаю, — ответила она. — Я тоже.
Они сидели в темноте, обнявшись, и слушали, как за окном шумит ветер, гоняя по асфальту сухие листья. Арсений сжимал в руке край её пальто и думал о том, что сегодня он сбежал. Сбежал из школы, сбежал от Андрея, сбежал от боли. Но от себя не сбежать.
Тики утихали. Голова перестала дёргаться, руки замерли. Только дыхание всё ещё было неровным, сбивчивым. Он лежал, прижавшись к матери, и чувствовал, как её рука гладит его по голове — медленно, успокаивающе, как в детстве, когда он просыпался от ночного кошмара и она приходила, садилась рядом, включала ночник.
— Я никуда не пойду, — сказала она. — Никуда.
Он не ответил. Только сжал её руку крепче.
На столе лежала камера. Он посмотрел на неё, и впервые за долгое время ему захотелось снять что-то — не трещины на асфальте, не лужи, не отражения. А этот момент. Темноту. Мать, которая держит его за руку. И себя — разбитого, сломанного, но всё ещё живого. Но он не взял камеру. Не сегодня. Сегодня он просто сидел и слушал, как стучит её сердце. И это было единственное, что имело значение.
В кармане ветровки, брошенной на стуле, шуршал сухой кленовый лист с пятном крови. Арсений закрыл глаза. Ему казалось, что он всё ещё падает. Но теперь он знал, что есть тот, кто его поймает.