Глава 8
Андрей открыл дверь ключом, и запах ударил в лицо — перегар, кислый пот, дешёвый табак, замешанный на чём-то сладковатом, от чего всегда тошнило по утрам. В прихожей было темно, только из гостиной пробивался синий свет телевизора, который работал без звука. Он скинул кроссовки, повесил рюкзак на крючок, стараясь не шуметь.
— Андрей? — голос матери донёсся из кухни. — Ты?
— Я, — ответил он, проходя мимо.
Она стояла у плиты спиной к нему. Худые лопатки проступали сквозь ситцевый халат — выцветший, застиранный до дыр на локтях, когда-то синий, теперь не пойми какого цвета. Волосы, когда-то русые, теперь отливали сединой, собраны на затылке в жгут, заколотый двумя шпильками, но несколько прядей выбились, висели вдоль щёк, подрагивали от каждого движения. Она помешивала что-то в кастрюле, движения медленные, как во сне.
— Дашу покормила? — спросил он, прислоняясь к дверному косяку.
— Не хотела есть, — ответила она, не оборачиваясь. Голос глухой, безжизненный.
Он подошёл ближе, заметил, как дрожат её пальцы, сжимающие половник. На руке — старый браслет, который отец подарил на годовщину, ещё до того, как всё пошло прахом. Тонкая цепочка с крошечным сердечком, позолота давно стёрлась, замок погнулся, но она никогда его не снимала.
— А он? — Андрей кивнул в сторону гостиной.
Мать опустила половник, выключила газ. Повернулась, и он увидел её лицо — бледное, с резкими морщинами у рта, которых раньше не было. Кожа натянута на скулах, как пергамент, под глазами залегли тёмные круги, глубокие, въевшиеся, с синевой. Она казалась старше своих лет, старше, чем была ещё год назад. Губы плотно сжаты, на лбу залегла складка — она всегда так смотрела, когда хотела что-то сказать, но не решалась.
— Он спит, — сказала она наконец. — Не буди его.
Андрей промолчал. Она отвернулась, принялась мыть кастрюлю, хотя та была чистой. Вода текла громко, заглушая тишину. Он смотрел на её спину — сутулую, с выступающими позвонками, — и чувствовал, как внутри поднимается то, чему он не давал выхода уже много лет.
— Ты сегодня поздно, — сказала она, не глядя на него. — В школе что-то было?
— Нет, — ответил он. — Всё нормально.
Она кивнула, не поверив. Он знал, что она видела синяк у него на щеке, но не спросила. Как всегда, промолчала. Сделала вид, что не заметила. Пальцы её сжали край столешницы, костяшки побелели. Он ждал, что она скажет хоть слово, спросит, откуда, но она только выдохнула и принялась вытирать и без того чистую кастрюлю полотенцем. Андрей развернулся, прошёл в свою комнату и закрыл дверь. За стеной, в Дашиной, было тихо. Он прислушался — дыхание ровное, спокойное. Спала. Он сел на кровать, достал гитару, прижал к животу, но не играл. Просто держал, чувствуя холод струн под пальцами.
В гостиной загремело — что-то упало, потом мат, звонкий и резкий. Андрей не двинулся. Сидел, сжимая гриф, смотрел в стену. Стукнула дверь, послышались шаги — тяжёлые, нетвёрдые, одна нога волочилась.
— Андрей! — голос отца был громким, срывающимся. — Андрей, иди сюда!
Он не ответил. Ему не хотелось видеть отца таким. Шаги приблизились, дверь его комнаты распахнулась, громко ударившись о стену. На пороге стоял отец — опухшее лицо с мелкими красными прожилками на щеках, глаза заплыли, смотрели из-под набрякших век. Волосы слиплись, на футболке тёмные пятна — то ли пот, то ли вино. В руке он сжимал бутылку, наполовину пустую.
— Ты чё, глухой? — отец шагнул внутрь, пошатываясь, задел плечом дверной косяк. — Я зову, зову, а ты…
— Я слышал, — сказал Андрей, не поднимая головы.
— Слышал? Слышал и молчишь? — отец подошёл ближе, его дыхание было тяжёлым, кислым. — Ты чё, мать твою, смотреть на меня не хочешь? Сынок, бля…
— Оставь меня, — тихо сказал Андрей, убирая гитару в сторону и вставая перед отцом.
— Чего? — отец наклонился, вглядываясь в его лицо. Его глаза бегали, никак не могли сфокусироваться. — Чего ты там бормочешь?
— Оставь меня, говорю.
Отец замер. Секунду смотрел на него, потом его лицо перекосилось. Губы задрожали, он облизал их, пытаясь собраться.
— Ты мне указывать будешь? — голос стал тихим, почти спокойным, но Андрей знал этот тон. — Я твой отец. Я тебя вырастил, я…
— Вырастил, — повторил Андрей, поднимая голову. — Да, вырастил.
Отец ударил его. Не бутылкой — рукой, открытой ладонью, наотмашь. Андрей не увернулся, принял удар и не отшатнулся. Стоял, глядя отцу в глаза. В ухе зашумело, щека горела, во рту появился привкус железа.
— Ты чё? — отец снова замахнулся, но в этот раз Андрей перехватил его руку.
— Не надо, — сказал он. Голос прозвучал ровно, без единой ноты, которая могла бы выдать, что творится внутри.
Отец дёрнулся, пытаясь вырваться, но Андрей держал крепко. Стояли так несколько секунд — отец тяжело дышал, в его глазах мелькала растерянность.
— Пусти, — сказал он тихо.
Андрей разжал пальцы. Отец отступил, пошатнулся, опёрся о стену. Бутылка выпала, покатилась по полу, тёмная жидкость растеклась по линолеуму, запахло дешёвым портвейном.
— Ты, — отец смотрел на него. — Ты… как она.
— Как кто? — спросил Андрей.
— Как мать твоя. — Отец усмехнулся, криво. — Тоже смотришь, молчишь. А потом… потом бьёшь.
Он развернулся и вышел, тяжело ступая, одной рукой держась за стену. Дверь в гостиную хлопнула, потом заскрипел диван, зашуршало одеяло. Андрей сидел, не двигаясь, сжимая гитару. Пальцы дрожали. На языке был привкус крови, щека пульсировала.
В дверь тихо постучали.
— Андрей? — голос Даши.
Он встал, открыл. Она стояла в пижаме — розовой, с зайчиками, которую он купил ей на день рождения, — босиком на холодном полу. Волосы растрёпаны, одна косичка расплелась, в глазах испуг. Она смотрела на его щёку, и её губы задрожали.
— Ты чего не спишь? — спросил он.
— Я испугалась, — сказала она. — Папа кричал. А потом… — она замолчала, глядя на его лицо.
Он провёл рукой по щеке — там, где ударил отец, кожа горела, и он чувствовал, как она набухает.
— Ничего, — сказал он. — Всё хорошо.
— У тебя красное, — сказала Даша. — И губа…
— Это я ударился, — сказал он. — Упал.
Она не поверила. Смотрела на него, и в её глазах было что-то, отчего у него сжалось внутри. Она была маленькой, но она всё понимала.
— Иди спать, — сказал он. — Завтра в школу.
— А ты?
— Я тоже.
Она не уходила. Стояла, кусая губу, теребила край пижамы. Потом шагнула вперёд, обняла его, прижалась лицом к груди. Он обнял её в ответ, чувствуя, как дрожат её плечи, как бьётся её сердце.
— Не бойся, — сказал он. — Я не дам тебя в обиду.
— А ты? — спросила она тихо. — Кто тебя защитит?
Он не ответил. Стоял, держа её в руках, и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не давал выхода. Злость. Ярость. Бессилие. Всё, что он заглушал годами, сейчас рвалось наружу. Отец ударил его. Мать промолчала. Даша смотрит испуганными глазами. А он — он ничего не может сделать. Он слабый. Он такой же слабый, как тот Дёрганый, которого он вчера бил.
Но он не хотел быть слабым.
— Спи, — сказал он, отстраняясь. — Я рядом.
Она ушла. Он закрыл дверь, сел на кровать, сжал кулаки. В голове крутилось лицо отца — пьяное, униженное, но при этом сильное, потому что он мог ударить. Потому что он не сдерживался. Потому что он выпускал всё наружу, а Андрей — нет. Андрей терпел. Сжимал кулаки. Молчал.
Он ударил кулаком в стену. Раз, другой. Костяшки хрустнули, кожа на сгибах лопнула, выступила кровь. Боль была резкой, холодной, она отрезвила, но не убрала то, что копилось внутри. Андрей посмотрел на свои руки. На гитару, валяющуюся на полу. На струны, которые глухо отозвались, когда он ударил. Завтра в школе он снова увидит Арсения. Увидит его синяк — такой же, как у него. Увидит его слабость, его тики, его испуганные глаза. И он сделает то, что не может сделать дома. Он докажет, что он сильный. Что он может бить. Что он не слабак.
Он лёг, не раздеваясь. Смотрел в потолок, на жёлтое пятно от протекшей крыши. Соседи сверху заливали третий год. Он засыпал под мысли о том, как завтра сожмёт кулак, как врежет, как увидит кровь. И, быть может тогда ему станет легче.
***
Утром он проснулся от того, что за стеной возилась мать. Она уходила на работу рано, всегда старалась не шуметь, но сегодня её шаги были быстрыми, нервными — она ходила из комнаты в комнату, что-то искала, шелестела пакетами. Он открыл глаза, посмотрел в потолок. Пятно расползлось ещё шире, теперь захватило угол.
Он сел, опустил ноги на холодный пол. Рядом лежала гитара. Он не взял её. Встал, подошёл к зеркалу. На щеке расплывался синяк — синий, с фиолетовым краем, тяжёлый, с очертаниями пальцев. Губа припухла, на внутренней стороне запеклась кровь. На костяшках — ссадины, которые он оставил, ударив стену. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. В коридоре он столкнулся с матерью. Она была в пальто — старом, драповом, с вытертым воротником, — с сумкой через плечо, лицо напряжённое. Она заметила его синяк, и её лицо дрогнуло — на секунду, не больше.
— Ты… — начала она, но голос сорвался.
— Ничего, — сказал он. — Не заметно.
Она хотела что-то сказать, но передумала. Только коснулась его плеча, быстро, как будто боялась, что он отстранится. Её пальцы были холодными.
— Я к вечеру, — сказала она. — Ты Дашу покормишь?
— Покормлю.
Она вышла. Он смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри разрастается то, что он не мог назвать. Не боль, не злость — тяжесть, которая давила на грудь, на плечи, на руки. Он вернулся в комнату и взял гитару. Струны отозвались глухим звоном. Он провёл пальцем по шестой, по пятой — звук был рваным, нечистым. Он не стал настраивать. Отложил гитару, надел толстовку, спрятав многие синяки под рукавами. Плевать, что не рубашка, пусть завуч замечает — ему было всё равно.
Даша приоткрыла дверь, заглянула.
— Ты в школу? — спросила она.
— Да.
— А я?
— Сначала я отведу тебя. — Они учились в одной школе, но начальные классы находились в отдельной пристройке.
Она кивнула, улыбнулась. Он не улыбнулся в ответ. Смотрел на её лицо — спокойное, безмятежное, — и думал о том, что сегодня он сделает то, что должен. Чтобы быть сильным. Чтобы никто не смел его бить. Чтобы Даша никогда не смотрела на него испуганными глазами.
Они вышли из дома. Улица была серой, холодной, ветер трепал волосы. Даша шла впереди, перескакивая через ступеньку. Андрей смотрел на её спину, на бантики в косичках, которые она завязала сама — криво, но гордо. Он проводил её до школы, поцеловал в макушку и пошёл дальше. В кармане сжимались кулаки. Он думал об Арсении — о его испуганных глазах, о его тиках, о том, как он вчера стоял у стены, вытирая кровь. И знал: сегодня он ударит снова. Потому что если он не ударит, то кто он? Слабак, которого бьёт отец. Слабак, который не может защитить сестру. Слабак, который смотрит в зеркало и не узнаёт себя.
Он зашёл в школу, поднялся на второй этаж. В коридоре было шумно, но он слышал только своё дыхание. У двери класса он остановился, перевёл дух. Вошёл. Арсений сидел на своём месте, сжавшись, смотрел в окно. На скуле — синяк, такой же, как у него. Зеркальное отражение.
Андрей сел за свою парту, не глядя на него. В голове крутилось одно: он слабый. Он слабый, и я сильный. Я сильный, потому что могу его ударить. Потому что никто не ударит меня.
Кирилл подсел к нему, зашептал что-то про Дёрганого, про то, что надо бы ещё добавить. Андрей слушал краем уха, смотрел на свои руки. Пальцы дрожали, но не от страха.
— Сегодня, — сказал Кирилл. — На большой перемене. Как вчера.
Андрей кивнул, не думая. Он знал, что должен. Потому что если он не будет бить, то кто он? Кто он тогда?