Глава 7
Он проснулся от того, что за стеной что-то упало. Глухой удар об пол, потом мат — тягучий, пьяный, переходящий в кашель. Андрей не открывал глаза. Лежал на спине, слушая, как отец ругается с тенью, как шаркают тапки по линолеуму, как хлопает дверца холодильника. Второй день. Или третий. Он сбился со счёта. Потом стало тихо. Только телевизор бормотал в гостиной. Андрей открыл глаза, посмотрел в потолок. Над головой — жёлтое пятно от протекшей крыши, соседи сверху заливали уже третий год. За стеной, в своей комнате, спала Даша. Он слышал её дыхание, когда всё затихало — ровное, спокойное. Она умела спать даже тогда, когда отец бушевал. Может, потому что была маленькой. Может, потому что привыкла.
Он сел, свесил ноги. Пол был холодным, даже через носки. В комнате пахло перегаром и старой пылью — этот запах въелся в стены по всей квартире, в одежду, и даже в кожу. Облокотившись на тумбочку, стояла гитара — он вчера так и не убрал её, уснул почти с ней. Струны тускло блестели в утреннем свете. Андрей провёл пальцем по шестой, та отозвалась глухим басовым звоном.
Из Дашиной комнаты не донеслось ни звука. Он встал, подошёл к её двери и тихонько приоткрыл. Она лежала, свернувшись калачиком, одеяло сползло на пол. Сегодня у сестры почему-то отменили уроки и ей не нужно было никуда вставать. На столике у кровати лежал детский рисунок, на котором они с ней держатся за руки, а сверху была размещена подпись фломастером: «Брат и я». Он поправил одеяло, протянув руку в маленькую комнату через порог, и закрыл дверь.
В коридоре его встретил запах кислого и несвежего. На полу валялась пустая бутылка, которую он не заметил вчера, и рассыпанный пепел. Он перешагнул, прошёл на кухню. Там было не лучше: грязная посуда в раковине, на столе — недоеденная селёдка, кусок хлеба, прилипший к клеёнке. Он нашёл вчерашний суп в кастрюле, поел прямо из неё, стоя у плиты, потому что чистая тарелка была только одна, и он не хотел её пачкать.
В гостиной храпел отец. Телевизор всё ещё работал, показывал какой-то старый фильм — чёрно-белый, с шипением. Андрей выключил звук, накрыл отца пледом, который сполз на пол. Тот даже не шевельнулся. На столике у дивана стояла наполовину пустая бутылка, а рядом пепельница, полная окурков. Андрей убрал её подальше, чтобы отец не смахнул случайно, когда проснётся.
В ванной он посмотрел в зеркало. Лицо было чужим: скулы выпирали, на щеке — красное пятно, похожее на след от удара, под глазом залегло что-то тёмное, но не синяк, скорее тень. Он потрогал скулу — не болело. Значит, не вчера. Или вчера, но он уже забыл.
Мать, наверное, ушла на работу рано. Или не ночевала дома — он не слышал. В её комнате было тихо.
Он натянул толстовку, проверил, видно ли синяк на предплечье. Тот, который остался от отцовского локтя, уже желтел, почти сошёл. Он спрятал его под рукавом.
***
В школе он сразу заметил, что Веры нет. Арсений сидел, сжавшись, смотрел в окно. Кирилл переглянулся с Андреем и усмехнулся.
— Девка твоя смылась, Дёрганый? — спросил он, наклоняясь к Арсению через проход.
Арсений не ответил.
— Бросила тебя, да? Умная девка.
Серёжа, сидевший сзади, хихикнул. Андрей не смеялся. Смотрел на Арсения — на руки, которые дрожали на парте, на растрёпанные волосы, на тики. Голова дёргалась вправо, брови ползли вверх, глаза распахивались, как у зверька, который забился в угол и уже не знает, куда бежать. Андрей знал этот взгляд. Сам смотрел так в зеркало после того, как отец…
Он отвернулся.
***
На большой перемене Андрей вышел в коридор первым. Он знал, что Кирилл приведёт Дёрганого. Хотел этого. Не знал, зачем, но хотел. Арсений появился через минуту, прижимая рюкзак к груди. Кирилл и Серёжа шли следом, но Андрей поднял руку — они остановились.
— Сам разберусь, — сказал он.
Кирилл усмехнулся, отступил. Серёжа спрятал телефон, сделал шаг назад. Арсений замер. Смотрел на Андрея. В его глазах не было страха — только усталость, которая делала их стеклянными, и ещё что-то, чего Андрей не мог разобрать.
— Слабо без девки, да? — сказал Андрей, делая шаг вперёд. Голос спокойный, почти ленивый.
Арсений молчал.
— Я с тобой говорю, Дёрганый.
— Отвали, — сказал Арсений. Голос дрожал, но прозвучал чётко.
Андрей почувствовал, как в груди поднимается жар. Не злость. Что-то другое. Стыд? Ярость? Он сам не знал.
— Чего?
— Отвали, — повторил Арсений. — Придурок.
Коридор затих. Те, кто стоял рядом, обернулись. Кто-то достал телефон. Андрей смотрел на Арсения, на его распахнутые глаза, на тонкие губы, сжатые в нитку. И вдруг понял, что ненавидит его. Не за то, что он дергается. Не за то, что он чужой. За то, что он смеет смотреть так, будто он не один.
Андрей ударил первым — коротко, резко, в живот. Арсений согнулся, выдохнул — звук был похож на свист. Рюкзак с глухим стуком упал на пол.
— Что, слабак? — Андрей наклонился к самому лицу. — Слабак, да?
Арсений не ответил. Стоял, согнувшись, дышал тяжело, с присвистом. Голова дёргалась, брови взлетали, и он не мог это остановить. Андрей выпрямился, замахнулся снова — на этот раз целясь в плечо, но Арсений в этот момент поднял голову, и кулак пришёлся в скулу. Что-то хрустнуло. Не кость — что-то другое, может, зубы проскрипели изнутри. Арсений качнулся назад, ударился спиной о стену, и из разбитой губы потекла кровь — тонкая, красная, растеклась по подбородку, капнула на светлую рубашку.
Андрей смотрел на эту кровь и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не боль — скорее, какая-то опора, на которой он держался. Арсений не плакал. Не закрывал лицо руками. Его тики усилились. Но он просто вытер губу тыльной стороной ладони, посмотрел на кровь, а потом на Андрея.
— Всё? — спросил он. Голос сел, но звучал ровно.
Андрей стоял, сжимая кулаки. В ушах шумело. Рядом кто-то ахнул, кто-то зашептался. Камера валялась на полу — выпала из рюкзака. Он посмотрел на неё, потом снова на Арсения.
— Ты… — начал он и не закончил.
Арсений смотрел прямо. На скуле расплывалось красное пятно, из губы всё ещё сочилась кровь, но в глазах не было страха. Только боль и что-то ещё, что заставило Андрея отступить на шаг.
— Зачем ты это делаешь? — спросил Арсений. Тихо, так, что слышно было только им двоим. — Тебе правда от этого легче?
Андрей не ответил. Он развернулся и пошёл прочь, расталкивая зевак плечом. Кирилл и Серёжа — за ним. На полпути он оглянулся. Арсений всё ещё стоял у стены, вытирал лицо рукавом рубашки, на светлой ткани расплывалось бурое пятно. К нему подошла какая-то девчонка из параллельного класса, протягивала платок. Он не взял.
***
Вечером Андрей сидел на подоконнике в своей комнате, сжимая гитару. Даша возилась за стеной — слышно было, как она поёт что-то себе под нос, как стучат её маленькие ноги по полу. Он не играл. Просто перебирал струны, не извлекая звука. В голове крутилось лицо Арсения — с разбитой губой, с красным пятном на скуле, с глазами, которые смотрели прямо. И его голос: «Тебе правда от этого легче?» Ему не стало легче. И никогда не становилось.
Гитара выскользнула из рук, глухо стукнулась о пол. Он не поднял её. Сидел, глядя в темноту, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, что нельзя было выдохнуть.
В дверь постучали — тихо, робко.
— Андрей? — голос Даши.
Он не ответил. Она постояла за дверью, потом ушла. Её шаги затихли, скрипнула её кровать. Андрей закрыл глаза, прижался лбом к холодному стеклу.
— Ты слабак, — сказал он себе. — Ты слабак, Дёрганый.
Но он знал, что это неправда. Слабак не тот, кто дёргается. Слабак тот, кто бьёт, потому что не может иначе.
***
Арсений пришёл домой, снял рубашку. На плече начинал проступать синяк — там, где Андрей ударил сначала. Скула саднила, губа распухла, во рту чувствовался привкус крови. Он прошёл в ванную, посмотрел в зеркало: разбитая губа, ссадина на скуле, рубашка в пятнах. Он умылся, приложил к губе холодную ложку, которую мать держала в морозилке для компрессов и ушёл в свою комнату.
Вечером в дверь тихо постучали.
— Сеня? — мать заглянула в комнату. — Ты ужинать будешь?
— Не хочу.
Она не уходила. Он слышал её дыхание — прерывистое, как будто она собиралась что-то сказать, но не решалась.
— Ты сегодня какой-то… — начала она и замолчала.
— Нормальный, — ответил он, не оборачиваясь.
— Сеня, повернись.
Он не двинулся. Тогда она сама подошла, обошла кровать, села на край. Увидела его лицо. Увидела разбитую губу, ссадину на скуле. Её рука дёрнулась, чтобы коснуться, но он отстранился.
— Что это?
— Ничего. Ударился.
— Ударился, — повторила она. Голос стал другим — не спрашивающим, а каким-то пустым, как будто она уже знала ответ, но не хотела его принимать. — В школе?
— Да.
Она молчала. Смотрела на его лицо, на рубашку, брошенную на стуле, на бурые пятна на светлой ткани. Он видел, как она считает эти пятна, как её пальцы сжимают край одеяла.
— Кто? — спросила она.
— Никто. Я сам.
— Сеня…
— Я сказал, сам.
Она не уходила. Сидела, смотрела на него, и в её глазах было то, что он, пожалуй, ненавидел больше всего. Не злость. Беспомощность. Он выдержал несколько секунд, потом отвернулся к стене.
— Позвони отцу, — сказал он в стену. — Пусть приедет.
— Твой отец на вахте. Ты знаешь.
— Значит, не надо никому звонить.
Она ещё посидела, потом встала. У двери остановилась, но не вышла. Стояла, сжимая ручку, и молчала. Арсений чувствовал её взгляд на своей спине. Потом она сказала:
— Я завтра в школу пойду. Поговорю с учителями.
— Не надо.
— Сеня, посмотри на себя. Тебя избили.
— Не надо, — повторил он. — Станет только хуже.
Она не ответила. Вышла. Он слышал, как она прошла на кухню, как долго стояла у плиты, как потом зажурчала вода — она мыла посуду, хотя обычно делала это утром. Арсений закрыл глаза, прижался щекой к подушке. Губа пульсировала, скула ныла. В груди саднило, но не от удара. От того, что она смотрела так, будто он уже сломан.
Он взял камеру, включил, посмотрел на свою руку в объективе. Пальцы дрожали.
— И снова школа, — сказал он в пустоту. — Мать видела. Сказал, что сам упал. Она не поверила.
Он замолчал, чувствуя, как тик сжимает горло.
— Она сказала, что пойдёт в школу. Я сказал, что станет хуже. Она не ответила. Думаю, не пойдёт. Боится. Как всегда.
Он выключил камеру, положил на стол. Свернулся клубком, уткнулся лицом в колени. Телефон пиликнул. Он не посмотрел.
***
На кухне мать сидела за столом, сжимая в руках остывшую кружку. Она смотрела на дверь в Сенину комнату, потом на телефон. В школьный чат она не заходила — боялась увидеть то, что там могли написать про её сына. Пальцы скользнули по экрану, открыли контакты. Классный руководитель. Она смотрела на номер, но не нажимала. Слова Сени стояли в ушах: «Станет только хуже».
Она убрала телефон. Встала и вылила чай в раковину. Помыла кружку, поставила сушиться на тряпку. Прошла в свою комнату, закрыла дверь. Села на кровать, обхватив себя руками. Завтра она не пойдёт в школу. Не потому, что не хотела. Потому что не знала, как сделать так, чтобы не стало хуже...