Глава 6
На следующее утро он проснулся от того, что мать сидела на краю его кровати. Она была в старом халате, её волосы собраны в небрежный пучок, лицо без косметики, бледное... Арсений лежал в отцовской футболке — серой, вытянутой временем, с старым пятном на плече. Он надевал её, когда не мог уснуть. Она пахла стиральным порошком и чем-то ещё, чего он не умел назвать. Может, просто домом. Парень не успел прикрыть синяк на локте рукавом, не успел спрятать лицо — просто лежал, глядя на мать спросонья, чувствуя, как брови ползут вверх, а глаза расширяются.
— Ты вчера не ужинал, — сказала она. Голос тихий, без обычной утренней бодрости.
— Не хотелось.
— И позавчера...
Он промолчал. Мать смотрела на его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с вечно дёргающимися бровями. Её взгляд задержался на синяке, и она протянула руку, чтобы посмотреть, но он резко отдёрнулся и отвёл взгляд.
— Откуда это?
— Ударился.
— Где?
— В школе. О парту.
Она смотрела на него долго, с тем выражением, которое он ненавидел — когда она пыталась заглянуть внутрь, прочитать то, что он прятал. А потом она встала, запахнула халат.
***
Арсений долго стоял перед шкафом, перебирая вещи. Капюшон надевать нельзя — завуч приказала. Форма... Он выбрал рубашку, которую мать гладила ещё в первый день, ту, которую он не надевал до сих пор, и не надел бы, если бы не завуч: светлую, с длинным рукавом. Зато она поможет скрыть синяк. Рубашка была будто чужой, неудобной, а воротник натирал шею. Без привычного капюшона он чувствовал себя выставленным напоказ, каждый тик — как на ладони.
На улице ветер трепал волосы, лез в глаза. Он шёл быстро, опустив голову, вжав плечи. Каждый прохожий, каждая машина, казалось, смотрели на него, на его лицо, которое жило своей жизнью: глаза моргали слишком часто, голова дёргалась то вправо, то влево, то вниз,то вверх, а брови взлетали, как будто он вечно чему-то удивлялся.
В коридоре школы он шёл так быстро, почти бежал, но у двери класса замер. Пульс отдавал в висках, в груди теснило. Он знал, что войдёт — и снова увидит взгляды. Теперь без капюшона, в рубашке. Всё на виду.
— Привет, — сказала Вера, когда он сел за парту. Она не отводила взгляд от его лица, но и не таращилась. Просто смотрела как на обычного человека.
— Привет.
Она достала блокнот, начала рисовать. Арсений смотрел на её руки, на карандаш, который она держала крепко и уверенно. Пальцы в чернилах, на указательном — чёрное пятно, которое не отмывается. Он заметил это в первый раз. И ещё — как она поправляет волосы, когда сосредоточена. Заправляет прядь за ухо, потом снова вытаскивает, не замечая.
***
На большой перемене он достал камеру. Вера сидела напротив в библиотеке, рисовала. Он долго вертел «Зенит» в руках, перебирал кнопки, а потом, не спрашивая, навёл объектив. Через видоискатель мир стал другим — отстранённым, чужим. Он поймал её лицо в кадр.
Тёмные волосы, чуть вьющиеся на концах. Светлая кожа, почти прозрачная на висках. Глаза — серые, с тёмной каймой, — опущены к рисунку. Ресницы длинные, чуть дрожат, когда она моргает. Он заметил родинку на скуле, маленькую, едва заметную, и лёгкие веснушки, которые проступали только при ярком свете. Она не была красивой в том смысле, который вкладывают в это слово одноклассники. Она была — правильной. Спокойной. Как рисунок, который смотришь долго и находишь детали, которых не видел сначала.
Она подняла голову.
— Снимаешь?
— Да, — сказал он, не убирая камеру.
— Без спроса?
— А ты против?
Она посмотрела в объектив, чуть склонив голову. Улыбнулась — легко, без напряжения.
— Снимай.
Он нажал на спуск. Щёлкнуло тихо. Она вернулась к рисунку. Арсений опустил камеру, чувствуя, как в груди разливается что-то странное. Не то чтобы тепло — скорее, какой-то свет, которого он не знал. Она была рядом. Не давила сочувствием, не пыталась его чинить, не пялилась на его тики. Просто была. И этого было достаточно, чтобы утро перестало быть серым.
***
После четвёртого урока он шёл в туалет, когда в конце коридора увидел их.
Кирилл стоял у стены, прислонившись плечом к подоконнику, и крутил в руках телефон. Серёжа — чуть позади, опустив голову, сжимая в кармане что-то, что не вынимал. Андрея не было, но Арсений краем глаза заметил его фигуру в дальнем конце коридора. Тот стоял у окна, руки в карманах, лицо спокойное, но напряжённое. Он не приближался, не вмешивался. Просто смотрел.
— О, Дёрганый, — сказал Кирилл, когда Арсений попытался пройти мимо. — А где твоя подружка?
— Не твоё дело.
— Слышь, Серёжа, он грубит.
Серёжа поднял глаза, посмотрел на Арсения и снова уставился в пол. Его лицо тоже было бледным, под глазами — синяки, как будто он не спал несколько ночей.
— Фотоаппарат свой притащил? — Кирилл кивнул на рюкзак. — Давай, покажи.
— Отстань.
— А то что? — Кирилл сделал шаг вперёд, улыбаясь. — Снова нажалуешься? Или девка твоя прибежит?
Арсений сжал кулаки. Пальцы дрожали, но он не вытащил их из карманов брюк. Кирилл толкнул его в плечо, раз, другой. Рюкзак съехал набок.
— Слабо мне её дать? — Кирилл наклонился к самому лицу. — Слабо, Дёрганый?
Серёжа стоял неподвижно, смотрел куда-то в стену. Он не вмешивался, но и не уходил. Просто ждал. Арсений бросил быстрый взгляд в конец коридора. Андрей не двинулся с места, но его поза изменилась — плечи напряглись, кулаки крепче сжались. Он смотрел, и в его глазах было что-то, чего Арсений не мог разобрать.
Арсений сделал шаг назад, выставив руку, чтобы удержать равновесие. Кирилл схватил его за лямку рюкзака, рванул так, что он не удержался, упал на колено, и рюкзак с глухим стуком ударился о пол.
— Камера, камера, — засмеялся Кирилл, наклоняясь. — Сейчас посмотрим, что ты там снимаешь…
— Не трогай, — сказал Арсений. Голос прозвучал глухо, но в нём было что-то, чего Кирилл, кажется, не ожидал.
— Или что?
— Сломаешь -- мать в школу придёт. Полицию вызовет. Ты же знаешь, как это бывает.
Кирилл замер. Секунду смотрел на него, потом отступил, усмехнувшись.
— Слабак, — бросил он. — Дёрганый слабак.
Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Серёжа задержался на секунду, посмотрел на Арсения, потом на рюкзак и быстро, почти бегом, догнал Кирилла. В конце коридора Андрей оставался на месте. Он встретился взглядом с Арсением, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Или что-то другое? Потом он развернулся и ушёл в противоположную сторону, не сказав ни слова.
Арсений сидел на полу, чувствуя, как дрожат руки. Он расстегнул боковой карман рюкзака, достал камеру. «Зенит» был цел. Корпус холодный, объектив чистый. Он выдохнул, зажмурился, и только тогда понял, что не дышал всё это время.
***
После уроков он вышел из школы и сразу увидел Колю.
Тот стоял у крыльца, прислонившись к перилам. Коля был невысоким, плотным, с круглым лицом, которое всегда казалось младше его возраста. Светлые волосы торчали в разные стороны, как будто он только что снял шапку, хотя шапки не было. На щеках — россыпь веснушек, которые летом темнели, а к зиме бледнели, но не исчезали совсем. Он был в своей вечной серой куртке, набитый рюкзак висел на одном плече, молния трещала по швам. Завидев Арсения, Коля оттолкнулся от перил и пошёл навстречу.
— Ты, блин, живой, — сказал он, останавливаясь в шаге.
— Живой.
— Я звоню неделю. Ты не отвечаешь.
— Занят был.
— Занят, — Коля усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты хоть посмотри на себя. Бледный, как привидение. И… — он запнулся, глядя на лицо Арсения, на его дёргающиеся брови, на часто моргающие глаза. — Опять началось?
Арсений не ответил. Просто стоял, чувствуя, как перехватывает дыхание. Он прекрасно знал, что друг имеет ввиду под словами «опять началось» — тики всегда становились сильнее от стресса.
— Сеня, — Коля шагнул ближе. — Что случилось?
— Ничего.
— Не ври.
Они смотрели друг на друга. Арсений хотел сказать «всё нормально», хотел улыбнуться, сделать вид, что ничего не происходит. Но вместо этого он сказал:
— Меня здесь тоже называют Дёрганым.
Коля молчал.
— Толкают. Обзывают. Надписи оставляют. Я написал записку учительнице, той, что наша классная. Она сказала не обращать внимания.
— Сеня…
— И теперь ещё Вера в это втянута. Из-за меня.
Коля смотрел на него, и в его глазах было что-то, чего Арсений обычно боялся больше всего: Не жалость. Понимание.
— Я хотел тебе рассказать, — сказал Арсений тихо. — Не мог.
— Знаю.
— Прости.
— Дурак, — сказал Коля. — Я же говорил: если что — я приеду.
Он положил руку на плечо Арсения, сжал крепко, как тогда, в прошлой школе, когда видео разлетелось по чатам. И Арсений почувствовал, как груз, который давил на него всю неделю, начал понемногу спадать. Не исчез, но стал чуть легче.
— Я справлюсь, — сказал он.
— Не надо справляться одному, — ответил Коля. — Ты понял?
Арсений кивнул.
***
Вечером, дома, он достал камеру. Включил, пролистал до последних видео. Остановился на том, где Вера смотрит в объектив, улыбается. Он пересмотрел этот кадр три раза, потом ещё один.
— Новый день, — сказал он в объектив. — Сегодня я снимал Веру. Я… — он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я не знаю, что это. Не любовь. Наверное. Просто… когда она рядом, я перестаю быть Дёрганым. Я просто Арсений.
Он выключил камеру, положил на стол. Сидел в темноте, слушая, как мать ходит по коридору. Она заглянула в комнату, но он сделал вид, что спит. Она постояла в дверях, потом закрыла. Он слышал её шаги, потом скрип кровати в спальне. Потом тишина.
Он смотрел в потолок, считал трещины. Одна, две, три. Пальцы сжимали камеру, холодную, тяжёлую. В голове крутилось лицо Веры. И Колино — веснушчатое, с торчащими во все стороны волосами. И материно — уставшее, сжатое. И ещё — Андрей, стоящий в конце коридора, сжатые кулаки в карманах, непонятный взгляд. Он думал о том, что сегодня не соврал. Сказал правду Коле. Снял Веру. Не дал Кириллу сломать камеру.
Может, это и есть не сдаваться?
Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Камера лежала рядом, на подушке, и он чувствовал её холод даже через наволочку.
— Не сдавайся, — сказал он в темноту. Тихо, почти беззвучно. — Не сдавайся.
И впервые за долгое время эти слова были обращены не к нему самому. А к кому-то другому, кто жил внутри и всё это время хотел, чтобы его услышали.