Глава 5
Следующие три дня превратились в одну длинную серую ленту.
Арсений перестал считать время уроками и переменами. Время измерялось другим — толчками, взглядами, надписями. Утром он просыпался и первым делом проверял телефон — Коля молчал. Или нет, Коля написал ещё два сообщения, но Арсений так и не ответил. «Завтра позвоню» — сказал он тогда, пару дней назад. Но он не позвонил. Не написал. Лишь иногда смотрел на экран, пока тот не гас, и убирал телефон в карман.
Мать за завтраком смотрела на него странно. Дольше обычного, как будто ждала, что он скажет что-то важное.
— Ты какой-то бледный, — сказала она, наливая чай.
— Нормальный.
— Сеня, ты не болеешь?
— Нет.
Она хотела спросить ещё, но передумала. Только тронула его лоб тыльной стороной ладони — быстро, как будто крадучись. Ладонь была сухой и тёплой. Он почти отстранился, но сдержался. Дай ей минуту. Потом встал, натянул капюшон, взял рюкзак.
— Я пошёл.
— Позвони после уроков.
— Позвоню.
Не позвонил.
***
В школе он старался становиться меньше. Не просто не выделяться — а буквально занимать меньше места: плечи вжаты, руки в карманах, капюшон надвинут так, что видно только подбородок. За партой сидел согнувшись, тетрадь придвинута вплотную к груди. На переменах выходил в коридор только когда совсем припекало — в туалет или в библиотеку. В библиотеке Вера рисовала, поднимала глаза, когда он садился напротив, и молчала. Он тоже молчал. Слова застревали где-то в горле, и каждый раз, когда он открывал рот, тик угрожал вырваться наружу — хмык, свист или этот дурацкий удивлённый звук...
Она не смотрела на его тики. Это было единственное, за что он мог быть ей благодарен. Порой Дёрганый хотел сказать ей: уходи, не сиди со мной, не рискуй.
Но каждый раз, когда он собирался, она поднимала глаза, и слова рассыпались.
Вера была тихой. Не робкой — тихой. Есть разница. Робкий отводит взгляд, тихий смотрит в глаза, просто не кричит. Она смотрела. В коридоре, когда все расходились по классам, на неё иногда оглядывались — шептались. Но Вера не оборачивалась. Шла прямо, блокнот прижимала к груди, и Арсений знал — это из-за него. Вчера он слышал, как Кирилл бросил ей вслед: «Подружка Дёрганого». Она не остановилась. Он замер, глядя в пол, чувствуя, как лицо заливает жаром. Стыд поднимался откуда-то из живота, обжигал щёки и заставлял дышать чаще.
Он хотел сказать ей — прости. Но слова не шли.
***
В пятницу он пришёл в школу и сразу понял, что что-то не так: в коридоре второго этажа было тише, чем обычно. У стен стояли группки, но никто не смеялся. Кто-то посмотрел на него, быстро отвернулся. Он натянул капюшон ниже, ускорил шаг. У двери класса замер — внутри гудели голоса, но, когда он вошёл, шум стих. Все смотрели на него.
Секунда. Другая. Потом кто-то кашлянул, и голоса вернулись, но не те. Они стали тише, осторожнее. Арсений прошёл к своей парте, сел. Вера уже была на месте и рисовала. Она не подняла головы, не поздоровалась. Но он заметил, что рука с карандашом дрожит.
— Что случилось? — спросил он тихо.
— Ничего, — ответила она, не поднимая глаз.
Он не поверил, но спрашивать не стал.
Урок начался, учительница что-то рассказывала, но он не слушал. В голове стучало — они знают что-то. Что-то, чего не знает он. Взгляды, которые он ловил на себе, были не насмешливыми — странными, как будто его рассматривали под лупой. Даже учительница посмотрела на него дважды, и в её взгляде было что-то новое. Не усталость. Скорее — любопытство. Или тревога. А может, ему просто кажется?
На второй перемене, когда он выходил из класса, у двери его перехватила завуч — та самая, с острыми очками, которая выдавала ему расписание в первый день.
— Гордеев, — окликнула она. — Подойди.
Голос громкий, на весь коридор. Несколько голов повернулись. Арсений остановился, чувствуя, как напрягаются плечи. Завуч подошла ближе, окинула его взглядом — от капюшона до шнурков.
— Ты что, в капюшоне на уроки ходишь? — спросила она. Голос металлический, без намёка на сочувствие. — Сними немедленно. В школе форма, а не это.
Он не двинулся. Пальцы в карманах сжались. Голова дернулась вправо.
— Я сказала, сними, — повторила завуч, повышая голос. — Ты что, не слышишь? Или мне вызвать твою маму?
Он медленно стянул капюшон. Волосы растрепались, он знал, что сейчас выглядит ещё хуже — бледное лицо, тёмные круги под глазами, всё на виду. Кто-то из проходящих мимо учеников засмеялся. Арсений опустил глаза, чувствуя, как лицо заливает краска стыда.
— Вот так, — сказала завуч. — И в следующий раз без капюшона. У нас не двор, а школа. Ясно?
— Ясно, — ответил он, глядя в пол.
Она ушла. Арсений остался стоять, чувствуя, как взгляды прожигают спину. Без капюшона он был голый. Каждый тик — на виду. Каждое подёргивание головы, каждый взлёт бровей, каждый свист, хмык... Всё теперь видели. Он втянул голову в плечи и быстро пошёл в конец коридора, туда, где было пусто. Капюшон он натянул снова, как только завернул за угол.
***
На большой перемене парень сидел в библиотеке. Стол у окна, на котором они с Верой обычно занимали два места, сегодня пустовал — она ещё не пришла. Арсений сел, положил рюкзак на пол. Капюшон был на голове — он так и не снял его после встречи с завучем, точнее, просто натянул обратно, как только скрылся из виду. Теперь он сидел, вжав голову в плечи, и пальцы теребили край капюшона — ткань, которая касалась шеи, пальцы скручивали, разглаживали, снова скручивали.
В дверях показалась Вера. Увидела его, подошла, села напротив. Молча. Он тоже молчал. Она достала блокнот, карандаш, но не рисовала — просто держала в руках, смотрела на него.
— Что случилось? — спросила она наконец.
— Завуч.
— Ненавижу её, — сказала Вера тихо, но в голосе была такая сила, что Арсений поднял глаза.
Она взяла карандаш, открыла блокнот. Начала рисовать быстро, резко. На бумаге появлялся чей-то профиль — острые очки, тонкие губы... Завуч. Арсений смотрел на её руки — пальцы уверенные, карандаш зажат крепко, как будто она держит что-то очень важное. Она всегда так рисовала — будто от этого зависела её жизнь.
— Ты почему не переведёшься? — спросила она, не поднимая глаз. — На домашнее обучение.
Он помолчал. Пальцы снова скрутили край капюшона.
— Мать не хочет.
— Почему? — Она подняла глаза, отложила карандаш. — Ты же мучаешься здесь.
— Говорит, если я сяду дома, то совсем замкнусь. — Он усмехнулся, горько, без веселья. — Что мне нужны люди. Общение. Социализация.
— Какая социализация? — Вера смотрела на него, и в её глазах была злость. Не на него. — Тебя тут бьют. Обзывают. Учителя делают вид, что ничего не происходит. Завуч орёт из-за капюшона. Это, по-твоему, социализация?
— Я знаю.
— И ты с этим согласен?
Он смотрел на свои руки. Пальцы дрожали, ногти обкусаны до крови, на указательном — заусеница, которую он содрал до мяса.
— Мать не знает, — сказал он тихо. — Не знает про… все. Думает, что я просто адаптируюсь.
— А ты не скажешь?
— Скажу — она опять начнёт спасать. — Он поднял глаза. — В прошлой школе пришла, устроила скандал. Меня потом били сильнее. И перевели сюда.
— А отец? — спросила Вера.
Он покачал головой.
— Отец на вахте. Он вообще не в курсе. Да и если узнает… — Он запнулся. — Скажет, что я нюня. Что должен дать сдачи.
— А ты не пробовал?
— Пробовал. — Он посмотрел на свои кулаки, как бы вспоминая, на что они способны. — В позапрошлой школе. Ударил одного. Меня потом исключили. Сказали, я агрессивный. Что это из-за синдрома.
Вера молчала. Карандаш теперь лежал на столе, она не брала его. Смотрела на Арсения, и в её взгляде было что-то тяжёлое, взрослое. Не как у одноклассницы — как у человека, который уже знает, что мир несправедлив, и не ждёт от него чуда.
— А если бы ты сам захотел? — спросила она. — На домашнее обучение. Если бы сам сказал матери, что больше не можешь?
— Не могу, — ответил он тихо.
— Почему?
— Потому что она права, — сказал он. — Если я сяду дома, то больше никогда не выйду. Я знаю себя.
Он замолчал, чувствуя, как слова повисают в воздухе. Они прозвучали как признание. Как самая страшная правда, которую он редко произносил вслух.
Вера взяла карандаш, но не рисовала. Немного нервно вертела в пальцах, смотрела на него и о чем-то думала.
— Тогда надо что-то делать, — сказала она наконец. — Нельзя просто терпеть.
— А что делать?
— Не знаю. — Она опустила глаза. — Но что-то делать нужно.
Они помолчали. За окном опять моросил дождь, капли стекали по стеклу, а затем падали вниз, разбиваясь об подоконник.
— Ты поэтому рисуешь? — спросил он вдруг.
— Что?
— Поэтому. Чтобы не сойти с ума.
Она посмотрела на свой блокнот, на рисунок завуча, на карандаш в руке.
— Наверное, — сказала она, улыбнувшись. — А ты снимаешь.
— Ага.
Он хотел добавить что-то ещё, но в этот момент в библиотеку зашёл кто-то из старшеклассников, громко заговорил с библиотекаршей, и тишина разбилась. Вера взяла карандаш и опять начала рисовать — так быстро, как будто хотела догнать уходящую тишину.
***
После четвёртого урока он сидел в классе, когда в дверях показалась Вера. Бледная, губы сжаты, блокнот прижат к груди.
— Ты видел? — спросила она.
— Что?
Она достала телефон и протянула его слегка дрожащей рукой. Экран был маленьким, но он сразу узнал коридор. Стену, дверь туалета, свет... И фигуры — три фигуры. Андрей, Кирилл, Серёжа. И он сам. И Вера.
Видео было снято кем-то из конца коридора, камера дрожала, но лица были видны. Он смотрел, как Андрей толкает его в грудь, как он падает, как Вера вступается за него. Звук был плохой, слова разобрать было трудно, но фраза Веры про отца прозвучала отчётливо. А потом — тишина, и крупным планом: он сидит на полу, рюкзак подмят, лицо белое, глаза расширены. Внизу экрана было название. Он не сразу прочитал — буквы прыгали перед глазами. Потом разобрал: «Дёрганый и его девка. Семейные тайны Андрея Тарасова».
Пальцы задрожали. Он вернул телефон, не глядя на Веру.
— Кто снял?
— Не знаю. Вчера вечером появилось. В чате класса, потом в школьном... Его переслали из школьной "подслушки".
Он прислонился спиной к стене, закрыл глаза. В груди колотилось, пот выступил на ладонях. Телефон Веры пиликнул — она посмотрела и побелела.
— Что там?
Она не ответила, убрала телефон в карман.
— Ничего. Не надо.
Он протянул руку, она покачала головой. Но он уже знал. Новое видео. Или новое сообщение. Или угроза. Арсений открыл глаза, посмотрел на неё — бледную, с поджатыми губами, но прямую. Спина прямая, плечи расправлены, как будто она готовилась к удару.
— Прости, — сказал он. Голос прозвучал глухо. — Я не хотел, чтобы ты…
— Не начинай, — перебила Вера. — Я сама.
— Но из-за меня.
— Из-за них. — Она поправила блокнот. — Из-за него.
В дверях показался Андрей. Шёл неторопливо, руки в карманах, лицо спокойное. Но Арсений видел — под спокойствием что-то кипело. Жилы на шее напряжены, скулы сжаты. За ним — Кирилл, который сегодня почему-то не ухмылялся, и Серёжа — тот шёл, опустив голову, и впервые Арсений заметил, как он мал. Щуплый, с длинной чёлкой, прячущей глаза, он казался тенью, которую Андрей тащил за собой.
Андрей остановился в трёх шагах. Посмотрел на Арсения, потом на Веру. Долго, молча. В коридоре стало тихо — те, кто был рядом, замерли, кто-то достал телефон, но под соколиным взглядом Андрея убрал.
— Ты, — сказал он Вере. — Довольна?
— Чем? — спросила она, не отступая.
— Видео. Теперь вся школа знает. — Он усмехнулся, но усмешка не коснулась глаз. — Моя семья, мои… — не договорил, сжал челюсть.
— Я не снимала.
— Но ты сказала. При всех. — Он сделал шаг вперёд, и Арсений напрягся, шагнул между ними. Неосознанно. Просто оказался там.
Андрей посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Злость?
— А ты чего, рыцарь?
— Не трогай её, — сказал Арсений. Голос дрожал, но он стоял. Голова дернулась вправо, он не стал это скрывать.
Андрей смотрел на него. Долго. Потом вдруг развернулся и пошёл прочь, Кирилл за ним, Серёжа — последним. На полпути Серёжа оглянулся, и Арсений увидел его лицо — бледное, испуганное, с глазами, которые смотрели не на него, а куда-то в пустоту.
***
До конца уроков Арсений почти не слушал. Сидел, смотрел в одну точку, чувствовал, как тело живёт своей жизнью — глаза моргают, брови ползут вверх, голова дёргается. Он не пытался это остановить. Пусть. Всё равно все уже видели.
Вера сидела рядом, рисовала. Он заметил, что её рисунки стали другими — тёмными, резкими, с глубокими тенями. Она рисовала много, быстро, как будто хотела выплеснуть что-то, что не могла сказать. На одном из листов он увидел фигуру — сгорбленную, с большой головой, стоящую под лампой. Мужчину. Или мальчика. Он не разобрал.
— Это кто? — спросил он тихо.
Она не ответила, перевернула лист.
После последнего урока Арсений задержался, дождаясь, пока класс опустеет. Вера ждала у двери.
— Иди, — сказал он. — Я сам.
— Нет.
— Вера…
— Я сказала, нет.
Они вышли вместе. Коридор был почти пуст — только в конце кто-то возился с ведром. Арсений смотрел под ноги, чувствуя, как усталость разливается по мышцам, тяжелеет в коленях, давит на плечи.
— Ты заметил, как на тебя сегодня смотрели? — спросила Вера.
— Заметил.
— Не как на Дёрганого, — сказала она тихо. — Как на… жертву. Которая наконец-то нашла в себе силы сказать.
— Я ничего не говорил, — ответил он. — Это ты сказала.
— Но из-за тебя, — она поправила блокнот. — Из-за того, что ты не сдался. Что написал ту записку. Что не убежал.
— Я хотел убежать.
— Но не убежал.
Они вышли на крыльцо. Вечер был серым, холодным. Арсений натянул капюшон — за пределами школы можно, здесь завуч не указ. Вера остановилась, посмотрела на небо.
— Я не жалею, — сказала она. — Что сказала.
— Зря.
— Не зря. — Она повернулась к нему. — Ты знаешь, сколько он таких, как ты, затерроризировал? Ты первый, кто не промолчал. Кто написал ту записку. Кто не побоялся.
— Я побоялся, — сказал он тихо. — Я до сих пор боюсь.
— Но ты сделал.
Они стояли на крыльце, глядя друг на друга. Ветер дул в лицо, и Арсений щурился, чувствуя, как глаза начинают моргать чаще.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— Что не ушла. После того, как я сказал тебе отстать. В библиотеке. В первый день.
Она улыбнулась. Впервые за долгое время — не натянуто, не через силу. Просто улыбнулась.
— Дурак, — сказала она.
— Сама дура, — ответил он.
Она засмеялась, коротко, и он тоже почти засмеялся, но в этот момент из дверей вышел кто-то из учителей, бросил на них быстрый взгляд, и они одновременно замолчали.
— Мне пора, — сказала Вера.
— Ага.
Она пошла к остановке, ее волосы развевались на ветру. Арсений смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое. Не надежда. Не уверенность. Что-то меньшее, но настоящее.
Он достал телефон. На экране — сообщения от Коли. Двадцать семь непрочитанных. Последнее: «Сеня, блин, ответь. Я волнуюсь. Если ты не ответишь, я завтра приеду».
Парень набрал: «Жив. Всё сложно. Завтра позвоню, обещаю». Отправил.
Пошёл домой. Ветер дул в спину, капюшон слетел, но он не стал его поправлять. Пусть. Всё равно завтра завуч снова будет орать. А сегодня — сегодня он просто шёл, смотрел под ноги, считал трещины в асфальте. Одна, две, три... Камера в рюкзаке тяжелела с каждым шагом. Он знал, что вечером включит её, скажет в объектив что-то, что не может сказать никому. Про это видео. Про Андрея. Про Веру. Про стыд, который не проходит.
Но сейчас он просто шёл. И дышал. И это уже было много.