Глава 10
Утро вползло в комнату вместе с сыростью. Арсений чувствовал, как влага просачивается сквозь стены, оседает на стеклах, застревает в лёгких. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, и смотрел на камеру. Она покоилась на столе там же, где он оставил её вчера, — приплюснутая, безмолвная, похожая на спящее животное. Раньше он брал её в руки, чтобы заморозить мир, превратить хаос в серию неподвижных кадров. Теперь даже взгляд на неё отдавал тупой болью в затылке. Потому что беспорядок, который нужно было остановить, переместился внутрь.
Тело напоминало о себе глухим гулом. Не острой болью, а тягучей, разлитой по мышцам, как свинец. Живот скручивало узлом, хотя со вчерашнего утра он не проглотил ни крошки. Тошнота подкатывала к горлу волнами, но не выплёскивалась наружу, застревая где-то в грудной клетке, мешая сделать полный вдох. Вчера, когда приступ паники отступил и мать держала его за плечи, он поверил, что напряжение отпустит. Но оно отпустило. Не ушло никуда. Тело продолжало носить в себе страх, как носит вода подо льдом течение — невидимо, но неудержимо.
Он перевернулся на спину и уставился в потолок. Голова Сени дёрнулась вправо — резко, как от удара невидимой ладонью. Он не пытался это остановить. Бесполезно. За этим движением последовало другое — брови взлетели вверх, глаза расширились, заморгали с частотой, от которой рябило в глазах. Он снова зажмурился, сжал челюсть, но тик не уходил. Мышцы лица жили своей жизнью, подчиняясь каким-то своим законам, неподвластным его воле. Из горла вырвался звук — короткий, сдавленный, похожий на всхлип. И ещё один. И ещё. Арсений прижал ладонь ко рту, но звуки просачивались сквозь пальцы, тонкие, жалобные, как писк зверька, попавшего в капкан. Он знал, что мать слышит. Она всегда слышала. Но никогда не говорила об этом вслух, не спрашивала, не пыталась остановить. Только молчала, и её молчание было тяжелее любых слов.
За стеной двигалась мать. Её шаги звучали иначе, чем обычно — не отрывисто, не нервно. Вязко, будто она ступала по дну реки. Она не собиралась на работу. Он слышал, как она открыла холодильник, задержалась у него, потом закрыла. Поставила чайник. Прошла в коридор. Вернулась. Её шаги замерли у его двери, и наступила такая тишина, что он различал собственный пульс в висках.
— Сеня?
Он не ответил. Лежал, уставившись в стену, и чувствовал, как пустота под рёбрами разрастается, занимает место, которое раньше принадлежало чему-то другому. Может быть, надежде. Или просто привычке чувствовать что-то, кроме тяжести. Голова снова дёрнулась, на этот раз влево, и он не успел спрятать это движение. Из рта вырвался свист. Мать, наверное, услышала — или просто поняла, что он здесь, внутри, за этой дверью, которую она боялась открыть.
— Сеня, я войду.
Дверь приоткрылась. Мать стояла на пороге в домашней одежде, её волосы были стянуты на затылке, лицо землистое, а под глазами — лиловые тени. Взгляд женщины скользнул по лицу сына — разбитому, отекшему, с синяком, который расползся по скуле, как плесень по перезревшему плоду. Губа запеклась, на ней чернела корочка. Она увидела, как его брови взлетают и опускаются в каком-то бешеном ритме. Как глаза расширяются, закатываются, моргают. Как из горла вырывается очередной звук — на этот раз свист, тонкий, пронзительный, похожий на сигнал. Она не отвела взгляда. Никогда не отводила. Но сейчас в её глазах было что-то новое — не привычная тревога, не усталость. Что-то, от чего он захотел провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь землю. Просто исчезнуть. Прекратить своё существование.
— Ты не спишь, — сказала она. Это был не вопрос, а скорее утверждение.
Арсений не шевельнулся. Только голова снова дёрнулась, и он уткнулся лицом в подушку, чтобы она не видела, как его лицо превращается в маску, которой он не управляет. Подушка пахла стиральным порошком и чем-то ещё — тем, что было его детством, когда он просыпался от ночных кошмаров и мать приходила, садилась рядом, включала ночник. Сейчас он не мог позвать её. Не потому, что не хотел. Потому что не знал, какие слова вытащить из себя.
Она опустилась на край кровати, сложила руки на коленях. Пальцы были сухими, костяшки выступали резко, как камни из-под земли. Она не пыталась его успокоить, не гладила по голове. Просто сидела рядом, и этого было достаточно, чтобы тики стали медленнее. Не исчезли — просто замедлились, как будто её присутствие давало телу разрешение на короткую передышку.
— Ты ничего не ел, — сказала она.
— Не хочется.
— Сеня…
— Не хочется, — повторил он, и в голосе его прозвучало что-то такое, от чего она замолчала, только опустила плечи и уставилась в пол.
Она протянула руку, аккуратно касаясь его лба. Пальцы были холодными, но он чувствовал только собственный жар — кожа горела, хотя градусник, наверное, показал бы норму. Просто мышцы не отпускали напряжение, они были сжаты в постоянную готовность, как пружины в механизме, который забыли выключить. Голова снова дёрнулась, и он почувствовал, как её пальцы дрогнули, но она не убрала руку. Держала, пока тик не прошёл.
— Я позвоню в школу, — решила она. — Скажу, что ты болеешь.
— Я не болею.
— Болеешь, — голос матери дрогнул, но она взяла себя в руки. — Болеешь. И я останусь с тобой. Сегодня никуда не пойду.
Он закрыл глаза. Её слова падали на него, как капли на раскалённый песок — шипели и исчезали, не оставляя следа. Сеня знал, что она ждёт от него чего-то. Возможно — объяснений, признаний, слёз. Но он не мог. Вчера, когда она держала его, когда он плакал, ему казалось, что прорвёт. Не прорвало. Тики вернулись, как только он остался один, и теперь они были с ним, верные, как тень. Арсений снова подумал о камере. О том, как раньше снимал трещины на асфальте, лужи, отражения в витринах. Ему нравилось, что через объектив мир становится другим — неподвижным, понятным, подвластным кнопке спуска. Сейчас он боялся даже смотреть в видоискатель. Быть может потому, что увидел бы там себя.
Телефон на тумбочке завибрировал, проехался по дереву коротким сухим звуком. Арсений не шевельнулся. Мать протянула руку, взяла — он слышал, как её пальцы скользнули по экрану.
— Коля звонит, — сказала она. — Ответить?
Он лежал, глядя в стену, и не чувствовал ничего. Ни злости на мать за то, что она взяла его телефон. Ни удивления, что Коля звонит ему. Ни стыда. Только тяжесть в позвоночнике и пульсацию в висках.Не дождавшись от сына ответа, мать нажала кнопку и поднесла трубку к уху.
— Алло? Коля? — её голос был напряжённым, но она старалась говорить спокойно. — Сеня сейчас не может… Что? — она замолчала, слушая. Её лицо менялось — кожа на скулах натянулась, под глазами проступили тени, которых минуту назад не было, уголки губ опустились, обнажив мелкие трещинки в сухой коже. Она смотрела в одну точку, не мигая, как будто пыталась разглядеть что-то на противоположной стене. — Откуда ты знаешь? Когда?
Арсений открыл глаза, посмотрел на неё. Она стояла, прижав телефон к уху, и слушала, не перебивая. Он знал, что Коля рассказывает. Всё рассказывает. Про Андрея, про травлю, про то, что он сам видел в прошлый раз, когда приезжал. И ему не было стыдно. Не было страшно. Только пустота, в которой тонули все звуки, все слова, все эти чужие голоса, говорящие о его жизни. Он вдруг подумал, что Коля, наверное, тоже боится. Боится, что он не выдержит. Боится, что однажды не дозвонится. Боится, как и он сам. Просто не говорит.
Потом мать закрыла глаза, сделала глубокий вдох.
— Спасибо, Коля, — сказала она. — Я… я разберусь. Да. Обязательно. Позвоню.
Она положила телефон, опустилась на стул. Смотрела на сына долго, не мигая, как будто видела впервые. Голова его дёрнулась вправо, и Арсений не спрятал это движение. Пусть смотрит. Пусть видит.
— Коля рассказал, — сказала она. — Про мальчика, который тебя… — она не договорила, голос оборвался, она провела ладонью по лицу, размазывая что-то, чего не было.
Сеня молчал. Мама протянула руку, коснулась его плеча, но он отодвинулся. Не потому, что не хотел её прикосновений. Потому что боялся, что если она его обнимет, он снова заплачет, а он не мог больше плакать.
— Почему ты мне не сказал? — спросила она. Не с упрёком. С болью.
— Боялся, — сказал он. — Думал, станет хуже.
— Хуже, чем сейчас?
Он не ответил. Эти слова он уже слышал, кажется от Коли. В глубине души, Арсений знал, что они правы — вряд ли бы стало хуже. Просто он боялся, что может стать дальше. Эта неизвестность пугала его больше систематических унижений. Он сел, облокотившись спиной на подушку и уставившись в стену, чувствуя, как мышцы лица снова начинают свой бесконечный танец. Голова дёрнулась, брови взлетели, из горла вырвался хмык, короткий, сдавленный. Он зажал рот ладонью, но звук всё равно пробился.
Мать смотрела на него, и в её глазах не было ни жалости, ни ужаса. Только что-то тяжёлое, что не умещалось в слова. Она встала, вышла, давая сыну побыть немного одному. Он слышал, как она прошла на кухню, как открыла кран, как долго стояла, не двигаясь, слушая, как вода бьётся о раковину. Потом звуки затихли, и он будто остался один.
Телефон снова завибрировал. На этот раз не звонок — сообщение. Арсений лениво протянул руку, взял его. Экран горел в полумраке, и он прочитал:
«Арсений, привет. Это Вера. Я нашла твой номер в чате класса. Ты как? Я волнуюсь. Ответь, пожалуйста».
Он смотрел на эти слова, и пальцы его дрожали. Не от тиков — от чего-то другого. Арсений не знал, что ответить. Не знал, хочет ли отвечать. Но Вера была единственной, кто написал ему не «где ты» и не «слабак», а «ты как».
Он вспомнил её лицо — когда она рисовала в библиотеке, когда улыбалась, когда смотрела на его тики и не отводила взгляд. Парень вспомнил, как она заступилась за него перед Андреем, как не побоялась. И ему стало стыдно, что он не ответил ей раньше.
Он набрал: «Жив». Отправил. И сразу пожалел. Слишком коротко, слишком сухо. Но пальцы не слушались, экран погас, и он не стал его зажигать. У него совсем не было сил, даже думать было тяжело — все мысли сплетались в клубок, ткой запутаный, что было тяжело найти в нём подходящие слова. Через минуту телефон пиликнул снова.
«Я слышала, что случилось. Ты не один. Если захочешь поговорить — я здесь».
Арсений смотрел на экран, и вдруг почувствовал, как глаза начинает щипать. Из его глаз потекли слёзы — тихо, беззвучно, по щекам, по подбородку, падали на телефон, на тёмный экран, на буквы, которые расплывались перед глазами. Он не ответил. Убрал телефон, лёг на спину, глядя в потолок. Тики утихали, оставляя после себя тупую пульсацию в мышцах и усталость, которая разливалась по телу, как свинец. Он протянул руку, взял камеру. Холодный корпус обжёг ладонь. Сеня не включил её. Просто держал, чувствуя тяжесть, и думал о том, что завтра вернётся туда, откуда сбежал. И не знал, что его ждёт. Неизвестность... Где-то в глубине груди тихо, едва слышно, начинала подниматься знакомая волна — предвестник панической атаки. Он задержал дыхание, пытаясь удержать её, сжать в кулак, не дать вырваться наружу. Пальцы вцепились в камеру, костяшки побелели. Волна поднялась выше, ударила в горло, сдавила грудную клетку. Арсений зажмурился, представил, что держит её, как держит камеру, — холодную, тяжёлую, неподвижную. Волна замерла на мгновение, потом медленно отступила, оставляя после себя дрожь в пальцах и пульсацию в висках.
Он открыл глаза, выдохнул. Камера была всё ещё в руках. Он не знал, сколько прошло времени — минута, две, час. Но он справился. Сам. Без матери, без Коли, без Веры.
В дверь постучали.
— Сеня? — голос матери. — Я чай поставила.
— Сейчас, — в его голосе всё еще было слышно сбитое дыхание.
Он положил камеру на стол. Встал, прошёл на кухню. Мать сидела за столом, обхватив кружку руками. Напротив стояла вторая чашка. Арсений сел на стул, взял её. Чай был горячим, с мёдом, который она всегда добавляла, когда он болел. Кружка слегка обожгла пальцы.
— Завтра, — сказала она. — Мы пойдём вместе.
— Хорошо.
— Я позвоню Коле. Скажу, чтобы он приехал.
— Хорошо.
Она посмотрела на него, хотела что-то сказать, но передумала. Только улыбнулась — слабо, через силу. Он улыбнулся в ответ, и впервые за долгое время ему показалось, что улыбка не была ложью. Потом Арсений вернулся в комнату, лёг на кровать. Камера лежала на столе, молчаливая, холодная. Он не взял её. Но знал, что завтра, может быть, сможет.
Телефон пиликнул снова. Он взял его, посмотрел на экран.
Вера: «Спокойной ночи, Арсений».
Он смотрел на эти слова, и в груди у него что-то дрогнуло — так по стеклу бьётся муха, попавшая в комнату, бьётся и не может найти выход. Это была не боль и не страх. Просто что-то живое, то, что ещё живет в его душе. Но Арсений не ответил. Просто положил телефон на тумбочку и закрыл глаза.
В кармане ветровки, брошенной на стуле, лежал сухой кленовый лист с тёмным пятном от его крови. Он не выбросил его. Не мог. Это было единственное, что осталось от вчерашнего дня. И может быть, от него самого.
Арсений закрыл глаза, и вдруг почувствовал, как тело начинает отпускать. Мышцы, которые были сжаты днями, начали распрямляться. Плечи опустились, кулаки разжались, дыхание стало глубже. Он лежал в тишине, слушая, как за окном шумит ветер, гоняя по асфальту сухие листья. И думал о том, что завтра он вернётся. Не потому, что хочет. А потому, что должен. Потому что если он не вернётся, то сбежит навсегда. И тогда они выиграют. А он не хотел, чтобы они выигрывали.