Гдава 26
Повествование ведётся от лица автора.
Шум воды за дверью продолжал мерно заполнять комнату, создавая иллюзию уединения, но Сабрина всё так же сидела неподвижно, обхватив колени. Слово «домой», брошенное графом так буднично, эхом отозвалось в её мыслях. Стал ли его замок ей домом? Удивительно, но ответ пришел мгновенно — да. Ей нравилась эта новая жизнь. Несмотря на строгие правила, холодный этикет и жёсткий распорядок, следовать им было не в тягость. Там были люди, которые помогали ей, там была предсказуемость и, что важнее всего, там было уважение, которого она никогда не видела в кругу Фреев.
Фреи пали. Те, кто годами был её личными палачами, теперь сами оказались за решёткой. Она должна была чувствовать безграничное счастье, ликование, бьющее через край. И она была счастлива, несомненно... но где-то глубоко внутри, под слоем торжества, шевелилось нечто тёмное и тягучее.
Печаль? Утрата?
Сабрина перевела взгляд на закрытую дверь ванной. Она осознала: эта грусть была из-за него.
Те часы, что они провели здесь, в этом временном убежище, открыли ей другого Кассиана. Он был ласков — по-своему, по-графовски, но в его жестах и словах сквозило то, чего она никогда не смела ожидать от «стального» лорда. И теперь, глядя на пустую половину кровати, она с болезненной ясностью поняла — это заканчивается. Как только они покинут эти стены и вернутся в привычный мир, маска холодного, непроницаемого графа снова срастётся с его лицом. Этот Кассиан, который только что лежал рядом с ней, исчезнет в суете дел, допросов и политики.
От мысли, что всё вернётся на круги своя, внутри всё сжалось. Тот, мягкий и внимательный граф, нравился ей куда больше холодного изваяния из камня. Но Сабрина тут же одёрнула себя, мысленно упрекнув за мимолетную слабость.
«Как я вообще смею желать большего?» — горько подумала она, опуская голову на колени.
То, что она осталась жива, то, что он протянул ей руку и помог сокрушить её семью — это уже было высшим даром, за который она обязана была чувствовать лишь бесконечную благодарность. Мечтать о большем, о его тепле или нежности на постоянной основе, казалось верхом наглости. Она получила свою свободу и свою месть. Требовать ещё и его сердце было бы слишком.
Сабрина глубоко вздохнула, заставляя себя подавить эту неуместную тоску. Она будет помнить эти часы как драгоценный подарок, который нельзя просить дважды.
Сабрина резко, словно подкошенная, повалилась на бок, глубоко погружаясь в мягкость перин. Потолок спальни расплывался перед глазами, а в голове набатом стучала одна-единственная мысль. Опасная. Запретная. Почти кощунственная.
«Любовь?»
Она зажмурилась, пытаясь отогнать это слово, как назойливое насекомое. Не может быть. Это просто путаница в мыслях. Виноват его образ, его близость, то, что он — первый мужчина, который вошёл в её жизнь не с мечом или проклятием, а с защитой. Её первая пара. Их странная, вынужденная игра в мужа и жену, которая зашла слишком далеко за пределы простого контракта.
Любовь... В романах, которые она тайком читала, всё казалось ясным: вздохи при луне, пылкие признания, предрешённость судьбы. Но в жизни? В жизни это ощущалось как тяжёлый камень в груди и нехватка кислорода. Неужели то, что она чувствует сейчас — эта смесь щемящей тоски и болезненного восторга — и есть то самое чувство из книг? Она влюбилась в графа?
«Как же это понять?» — Сабрина закусила губу до боли.
В книгах герои устраивали проверки, бросали многозначительные взгляды или ждали признаний. Но здесь, в реальности, она не могла сделать ничего. Это же Кассиан. Одно дело — играть роль перед Изольдой или Фреями, и совсем другое — заговорить с ним о чувствах. Ей было страшно даже просто встретиться с ним взглядом, когда в голове роились такие мысли. Как проверять? И главное — зачем?
Ответ пришёл быстро и отрезвляюще, уколов сердце холодом. Он её не любит. Для него это была сделка, стратегия, политический шах и мат. Он не испытывает к ней ничего, кроме, возможно, лёгкой опеки над ценным союзником. И если она ему безразлична — а в этом Сабрина была уверена на все сто процентов — то любые проверки лишь выставят её на смех.
«Нужно просто игнорировать это», — решила она, сжимая в кулаке край простыни. Схоронить это чувство поглубже, запереть под замок, как Фреев в темнице. Если не давать любви голоса, возможно, она когда-нибудь умолкнет сама собой.
Тихий, размеренный стук в дверь разрушил кокон её мыслей. Вошли служанки — их движения были отточенными, почти механическими. Пока над Сабриной колдовали, умывая прохладной водой и нанося едва заметный слой румян, чтобы скрыть бледность, Кассиан вышел из ванной. Он оделся быстро, в привычном для него темпе, и покинул спальню, даже не взглянув в её сторону.
Когда Сабрину, облачённую в элегантное дорожное платье, провели к завтраку, всё окончательно встало на свои места. Тишина столовой, звон приборов о фарфор — казалось, те несколько часов ночной близости были лишь миражом, вызванным усталостью.
Они ели молча. Сабрина старалась смотреть в тарелку, но грудь сдавливало так сильно, что она не сдержалась и пару раз тяжело, надрывно вздохнула. Кассиан отложил прибор. Его взгляд, пронзительный и холодный, замер на её лице.
— Выйдите, — коротко бросил он слугам.
Когда дверь за ними закрылась, он спросил прямо:
— Почему ты такая грустная, Сабрина?
Она вздрогнула, чуть не выронив вилку.
— Нет... что вы, совсем нет, — быстро пролепетала она, пытаясь растянуть губы в подобии улыбки.
— Ты не рада тому, что случилось с Фреями? — в его голосе проскользнула опасная нотка интереса.
— Нет-нет, всё отлично! Я правда... я очень рада, что это наконец закончилось. Справедливость восторжествовала, и я бесконечно вам благодарна.
— Тогда почему у тебя такой вид, будто ты оплакиваешь их? Почему ты такая грустная?
Сабрина замерла. В голове вихрем пронеслось: «Пора остановиться. Нужно возвращать маску стали. Он не обязан выносить мою слабость, он и так сделал слишком много». Эти мысли о любви, о его руках, о ночной тишине — они затягивали её в водоворот, из которого не было выхода. Она не имела права на эту печаль перед ним.
— Я... — она судорожно сглотнула, лихорадочно ища оправдание. — Просто всё произошло так быстро. Столько лет я жила только ожиданием этого момента, а теперь... теперь внутри образовалась странная пустота. Словно я ещё не привыкла к мысли, что мне больше не нужно бороться и бояться. Это просто... усталость от осознания свободы. Простите, я скоро приду в себя.
Она надеялась, что это прозвучало убедительно. Ложь, смешанная с каплей правды — лучшее прикрытие для сердца, которое разрывалось от совсем других причин.
Кассиан долго всматривался в её лицо, и Сабрина кожей чувствовала его недоверие. Он видел насквозь её напускную бодрость, понимал, что за «усталостью от свободы» прячется нечто иное, глубокое и личное. Но, будучи человеком дела, он не стал допытываться. Если она решила выстроить стену, он не собирался штурмовать её прямо сейчас.
Тишину завтрака нарушил Крис. Он вошёл уверенным шагом, держа в руках письмо с королевской печатью.
— Ваше Сиятельство, вести от Его Величества, — доложил он, бросив короткий взгляд на Сабрину. — Король уведомляет, что следствие по делу Фреев располагает всеми доказательствами. Присутствие леди Сабрины на суде не потребуется. Нам официально дозволено отбыть. Его Величество желает вам благополучного пути.
Всё шло именно так, как они планировали. Фреи были раздавлены настолько, что её показания стали лишь формальностью.
Завтрак закончили в гнетущем безмолвии. Вскоре они вышли на крыльцо, где слуги заканчивали погрузку последнего багажа. Воздух был прохладным, предвещая долгую дорогу. Сабрина подошла к карете, чувствуя, как внутри всё замирает. Она ожидала, что он сядет рядом, что у них будет время в пути, чтобы... чтобы что?
Но Кассиан остановился у дверцы, не спеша подниматься вслед за ней.
— Тебе пора ехать, Сабрина, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучал тот самый «стальной» металл, которого она так боялась. — Мне нужно задержаться здесь на пару дней, возникли неотложные дела в столице.
Сердце Сабрины пропустило удар. Значит, одиночество наступило раньше, чем она думала.
— Поезжай в поместье. Охраны будет в два раза больше, чем обычно, так что ни о чем не беспокойся. Спокойной дороги.
Он закрыл за ней дверцу, отсекая её от своего мира. Сабрина осталась одна в полумраке кареты, глядя через стекло на его удаляющуюся фигуру. Карета тронулась, и с каждым оборотом колеса, та призрачная близость, что возникла между ними ночью, таяла, как утренний туман.
Дорога казалась бесконечной. Мерный стук копыт и покачивание кареты, которые обычно убаюкивают, на этот раз лишь изматывали, давая Сабрине слишком много времени для мыслей, от которых она так отчаянно пыталась сбежать. Пейзажи за окном сменялись один за другим, но она едва ли их замечала, погружённая в ту самую «мучительную» тишину, где эхом отдавались слова Кассиана и холодный щелчок закрывшейся дверцы.
Лишь к глубокой ночи, когда на небе высыпали колючие звёзды, колёса кареты наконец зашуршали по знакомой гравийной аллее.
Когда дверца распахнулась, в лицо пахнуло прохладным ночным воздухом и ароматом родного сада. Сабрина невольно замерла на подножке. Её встречали. Не чужие холодные лица столичной знати, а те, кто за это время стал для неё настоящей опорой.
— С возвращением, леди Сабрина, — тепло пробасил Мортимер, чьё доброе, честное лицо в свете фонарей показалось ей самым прекрасным зрелищем за последние дни.
— Ох, деточка, как же ты осунулась! — запричитала Гретель, тут же набрасывая на плечи Сабрины мягкую шаль и обнимая её с той материнской заботой, которой ей была в новинку. — Скорее в дом, там уже и камин натоплен, и чай готов.
Сделав шаг через порог, Сабрина зажмурилась и глубоко вдохнула. Этот знакомый запах воска, старых книг и едва уловимый аромат лаванды — запах её дома. Только сейчас, в этой безопасности, её настигла жуткая, свинцовая усталость. Напряжение последних дней, маски, интриги, падение Фреев и... Кассиан — всё это обрушилось на неё неподъемным грузом.
Она вернулась. Завтра солнце взойдет над этим поместьем, и её жизнь потечёт в привычном русле: уроки, правила, хозяйственные дела. Всё будет как раньше.
Почти всё.