Глава 9
Повествование ведётся от лица автора.
Гулкие шаги Сабрины по пустому коридору казались ей ударами молота. В голове билась только одна мысль: «Если я промолчу сейчас, он сочтёт это неблагодарностью. Если пойду — могу попасть под горячую руку». Но страх вернуться к отцу, в тот сырой подвал, был сильнее любого гнева Кассиана. Она не могла позволить одной пьяной ошибке разрушить всё, что строила этот месяц.
Она остановилась перед высокими дубовыми дверями библиотеки. Руки дрожали. Сабрина сделала глубокий вдох, усмиряя панику, и толкнула тяжелую створку.
В библиотеке царил полумрак, разбавляемый лишь светом одной догорающей лампы на массивном столе в глубине зала. Воздух здесь был тяжеёлым, пропитанным запахом старой бумаги и... железа? Или это был резкий запах крепкого чая?
Кассиан сидел в кресле, откинув голову на спинку. Его камзол был расстёгнут у ворота, волосы в беспорядке, а лицо казалось высеченным из серого камня. Он не писал, не читал — он просто смотрел в пустоту перед собой. Услышав скрип двери, он медленно, почти нехотя, повернул голову. Его глаза были красными от бессонницы, а взгляд — таким тяжёлым, что Сабрине захотелось немедленно упасть на колени прямо у порога.
— Вы рано, Сабрина, — голос его был хриплым, надтреснутым. — Я полагал, вы проспите до полудня после вчерашнего... триумфа.
Сабрина прошла вперед, чувствуя, как слабеют ноги. Она остановилась в нескольких шагах от стола и низко склонилась в поклоне, не смея поднять глаз.
— Милорд... я пришла просить прощения, — её голос дрожал, но она заставила себя говорить чётко. — Мое вчерашнее поведение было непозволительным. Я проявила слабость и неуважение к вашему дому и к вам лично. Мне нет оправданий.
Она замолчала, ожидая холодного приговора или приказа собирать вещи. Тишина затягивалась. Сабрина видела краем глаза его руки, лежащие на столе — те самые костяшки пальцев, на которых вчера были царапины, сегодня выглядели ещё хуже, будто он всю ночь крушил ими стены.
— И за что именно вы извиняетесь? — вдруг спросил он. В его тоне не было издёвки, скорее какая-то странная, пугающая усталость. — За то, что выпили лишнего? Или за то, что я увидел вас не «идеальной графиней», а живым человеком, который не может удержаться на ногах?
Сабрина рискнула поднять взгляд. Кассиан смотрел на неё в упор, и в его глазах не было того привычного ледяного презрения. Там было нечто иное — отголосок той самой «тяжёлой ночи», о которой предупреждал Мортимер.
— За всё, милорд, — прошептала она. — И... спасибо, что не оставили меня на холодном полу.
Кассиан усмехнулся, но на этот раз это была горькая, тяжёлая ухмылка.
— В этом доме, Сабрина, опасно засыпать в проходах. И в кабинетах тоже. Идите к себе. Завтрак будет подан через час. И постарайтесь больше не извиняться — это делает вас слабой в глазах тех, кто жаждет вашей смерти.
Он снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Но Сабрина заметила, как его рука непроизвольно сжалась в кулак, и на свежих повязках на костяшках проступило крохотное алое пятно.
Сабрина уже развернулась, чтобы уйти, повинуясь его приказу, когда её взгляд снова упал на его руку. Свежая белая повязка на костяшках правой руки, лежащей на подлокотнике кресла, начала медленно окрашиваться в алый цвет. Алое пятно росло, зловеще контрастируя с тёмным деревом и бледностью его кожи.
В голове зашумело. «Уйди. Сохрани себя. Не лезь не в своё дело», — кричал один голос. Но другой, тихий и настойчивый, шептал: «Он не оставил тебя вчера у двери. Он принёс воду. Он... ранен».
Страх расторгнуть контракт боролся в ней с чем-то новым, странным чувством, похожим на благодарность или, возможно, на отчаянную попытку найти в этом человеке хоть каплю человечности. Сабрина замерла на полпути к двери. Сердце бешено колотилось в груди, перекрывая шум крови в ушах.
Она медленно повернулась обратно. Кассиан по-прежнему смотрел в окно, его профиль, освещенный тусклой лампой, казался отлитым из чугуна.
— Милорд... — её голос прозвучал тихо, почти неслышно в огромном зале библиотеки.
Кассиан резко дернул головой. В его взгляде, устремлённом на неё, вспыхнуло опасное раздражение.
— Я, кажется, ясно выразился, Сабрина. Ступайте к себе.
Она сделала шаг к столу, сжимая руки в кулаки, чтобы скрыть дрожь.
— У вас... кровь, — она кивнула на его руку. — Повязка промокла. Разрешите мне поменять её.
Тишина, воцарившаяся после её слов, была осязаемой, тяжёлой, как свинец. Кассиан медленно опустил взгляд на свою руку, будто только что заметил проступающую кровь, а затем снова посмотрел на Сабрину. В его глазах читалось крайнее изумление, смешанное с тёмным, недобрым обещанием. Никто в этом замке не смел перечить его приказам. Никто не смел предлагать ему помощь, когда он был в таком состоянии.
— Вы... предлагаете мне помощь? — его голос стал опасно тихим, вкрадчивым, как рык хищника перед прыжком. Он медленно поднялся из кресла, возвышаясь над ней. Охотничий азарт в его взгляде сменился чем-то гораздо более тёмным и личным. — Вы, которая вчера не могла стоять на ногах, хотите врачевать Кровавого Графа?
Сабрина не отступила. Ей было страшно, до одури страшно, но она чувствовала, что этот момент — поворотный. Либо она останется трусливой куклой, либо сделает шаг навстречу этому человеку.
— Я умею перевязывать раны, милорд. В поместье Фрей... — она запнулась, не желая вспоминать прошлое. — Там часто приходилось это делать. Это займет всего несколько минут. Прошу вас.
Кассиан долго смотрел на неё, взвешивая каждое её слово. В его взгляде промелькнуло множество эмоций: от ярости до ледяного любопытства. Наконец, он тяжело вздохнул и снова опустился в кресло.
— В ящике стола есть аптечка, — бросил он, откидывая голову на спинку и закрывая глаза. — Делайте, что хотите. Но если вы сделаете мне больно, Сабрина... я не гарантирую, что вы доживёте до завтрака.
Сабрина с облегчением выдохнула. Она быстро подошла к столу, нашла в ящике деревянный ящичек с бинтами, мазями и спиртом. Её пальцы действовали уверенно, привычно. Она опустилась на колени рядом с его креслом — так же, как он вчера опустился перед ней.
Осторожно разрезав старую повязку, она увидела его руки. Костяшки были разбиты в кровь, кожа содрана, местами виднелись глубокие порезы. Это не были следы драки. Это были следы слепой, разрушительной ярости, направленной на самого себя или на каменные стены. Сабрина почувствовала, как к горлу подступает ком. Что же произошло ночью? С кем он сражался в пустой комнате?
Она смочила ткань в спирте и осторожно коснулась первой раны. Кассиан дёрнулся, его мышцы напряглись под её пальцами, но он не издал ни звука, лишь его дыхание стало более тяжёлым. Сабрина действовала быстро и нежно, промывая порезы, нанося целебную мазь, которую нашла в аптечке, и накладывая тугую, аккуратную повязку.
Её пальцы случайно коснулись его ладони — широкой, мозолистой, горячей. От этого прикосновения по её телу пробежала странная судорога.
Когда она закончила, руки Кассиана были забинтованы безупречно белыми бинтами. Она убрала всё в аптечку и поднялась на ноги.
— Готово, милорд, — тихо произнесла она.
Кассиан открыл глаза. В них больше не было ярости, лишь бездонная, выматывающая усталость. Он посмотрел на свои руки, затем на Сабрину.
— Где вы этому научились? — спросил он. Его голос звучал хрипло, но без прежней ледяной корки. — У Фреев... лекари не занимались слугами и «безумными» дочерьми?
Сабрина медленно убрала флакон с антисептиком в ящик, стараясь не смотреть Кассиану в глаза. Тишина библиотеки, обычно тяжёлая и давящая, сейчас казалась хрупкой, как первый лёд.
— В доме моего отца... — начала она, и её голос на мгновение дрогнул, но она тут же вернула ему твёрдость. — В доме моего отца не принято было беспокоить лекарей по пустякам. Считалось, что если ты стал причиной собственной боли, то ты же и должен найти способ её унять.
Она расправила складки своего платья, чувствуя, как внутри всё сжимается от воспоминаний о холодных каменных полах и запахе той самой дешёвой мази, которую она воровала у конюхов.
— Я быстро поняла: если рана не забинтована, она загнаивается. А если она загнаивается, она начинает пахнуть слабостью. Мой отец... — Сабрина на секунду подняла взгляд на Кассиана, и в её глазах мелькнула тень той самой запертой в подвале девочки, — мой отец не выносил запаха слабости. Поэтому мне пришлось научиться быть своим собственным лекарем. И не только себе. Иногда... иногда тишина в поместье Фрей стоила дороже, чем вовремя оказанная помощь.
Она замолчала, завуалированно намекая на то, что ей приходилось врачевать самостоятельно, потому что всем было до лампочки, как она себя чувствует после избиений. Она не сказала прямо, что её били. Она не сказала, что зашивала себе кожу сама, кусая губы до крови. Но в том, как она произнесла слово «тишина», сквозила вся жуть её прошлого.
Кассиан не шевелился. Он внимательно изучал свою забинтованную руку, сгибая и разгибая пальцы. Белоснежный бинт лег идеально, не стесняя движений, но надёжно закрывая содранную плоть.
— Пахнуть слабостью... — негромко повторил он её слова, будто пробуя их на вкус. — Жестокая школа, Сабрина. Но, кажется, она подготовила вас к жизни в Мортхолде лучше, чем любые уроки манер.
Он поднял на неё взгляд. Теперь в нем не было ярости, но появилось нечто новое — тяжелое, мрачное признание равного в боли.
— Вы закончили? — спросил он, и хотя тон был прежним, властным, в нём больше не было желания её раздавить. — Скоро завтрак. Ступайте, приведите себя в порядок. И... Сабрина.
Она уже взялась за ручку двери, когда его голос заставил её обернуться.
— Ничего. Ступайте.
Завтрак прошёл в звенящей тишине. Кассиан почти не притрагивался к еде, лишь бесконечно подливал себе крепкий чёрный кофе. Его забинтованные руки выглядели инородно на фоне безупречно белой скатерти, но он двигался уверенно, не подавая виду, что раны причиняют ему боль. Сабрина ловила себя на мысли, что за фасадом «Кровавого Графа» скрывается человек, который ведёт изнурительную войну с самим собой каждую ночь. Маленький росток жалости, вопреки здравому смыслу, пустил корни в её душе.
Весь день превратился в бесконечный марафон дат, имен и политических союзов. Новый учитель был ещё требовательнее предыдущего. В какой-то момент стены кабинета Марианны начали давить на Сабрину. Воздух казался спёртым, пропитанным пылью веков и чужими тайнами. Голова отозвалась знакомым гулом.
— Мне нужно подышать, — прошептала она самой себе.
Схватив тяжелые фолианты, Сабрина почти вбежала в сад. Свежий прохладный воздух ударил в лицо, принося мимолётное облегчение. Она устроилась в уединённом уголке, за дальним столиком, скрытым кустами подстриженного самшита.
Прошёл час. Сабрина была настолько поглощена чтением, что не сразу заметила шаги. Подняв голову, она увидела Мортимера и Кассиана. Они шли вглубь сада, негромко переговариваясь. Граф выглядел осунувшимся, его плечи, обычно расправленные, сейчас были тяжело опущены. Сабрина затаилась, боясь выдать свое присутствие и услышать упрёк в «шпионаже».
Спустя некоторое время Мортимер вернулся к замку один.
Солнце начало медленно опускаться, окрашивая сад в золотисто-багряные тона. Сабрина закончила главу и с трудом разогнула спину. Пора было возвращаться, но мысль о том, что граф так и не вышел из сада, не давала ей покоя.
Она осторожно направилась в ту сторону, где они скрылись. Пройдя через увитую розами арку, Сабрина замерла. На кованой скамье, заросшей плющом, лежал Кассиан.