Вкус спасения

Чёрный седан плыл по ночным улицам Сеула, словно подводная лодка в тёмных водах. В салоне пахло кожей, порохом и напряжением, густым, как невысказанная мысль. Сынмин сидел, прижавшись к дверце, стараясь занять как можно меньше места. Грязь с переулка засохла на его джинсах коркой, а в ушах всё ещё стоял металлический звон от выстрелов.

Хёнджин молчал, глядя в окно. Его профиль в свете мелькающих фонарей казался высеченным из мрамора — жёстким и бесстрастным. Только пальцы правой руки, лежавшие на колене, медленно сжимались и разжимались, выдавая внутренний ритм, скрытый под маской спокойствия.

— Ты часто так... работаешь? — нарушил тишину Сынмин, сам удивившись своей наглости. Но шок и алкоголь, всё ещё циркулировавший в крови, притупили осторожность.

Хёнджин повернул к нему голову. Его взгляд был тяжёлым, усталым.
—Чаще, чем хотелось бы. Но реже, чем требуется.
—И спасать пьяных прохожих — это тоже часть работы?
—Нет, — ответил Хёнджин слишком быстро. Потом помолчал, снова глядя в окно. — Это была слабость. Импульс. Импульсы — роскошь, которую такие, как я, не могут себе позволить.

Слова висели в воздухе, откровенные и потому ещё более опасные. Сынмин почувствовал странное сжатие в груди. Этот человек, хладнокровный босс мафии, только что назвал спасение его жизни — слабостью.

— Почему? — прошептал он. — Почему ты...?
—Почему я бросился? — Хёнджин закончил за него. Он глубоко вздохнул, и впервые его осанка, всегда идеально прямая, чуть ссутулилась, будто под невидимой тяжестью. — Потому что в тот момент ты не был «пьяным прохожим». Ты был тем человеком с кухни. Тем, кто готовит борщ, пахнущий домом. И я... я не смог допустить, чтобы этот запах смешался с запахом крови и пороха. Это всё. Не ищи скрытых смыслов, шеф Ким. Их нет.

Но Сынмин искал. Он не мог не искать. Он смотрел на этого человека, на его сильные, но изящные руки, которые только что держали оружие, а до этого — ложку с его борщом. Противоречие было ошеломляющим.

Машина подъехала к дому. Сынмин взялся за ручку двери.
—Спасибо, — снова сказал он, глухо. — За... всё.
—Не благодари, — отрезал Хёнджин, и его голос снова стал гладким, непроницаемым. — Просто в следующий раз, когда захочешь прогуляться, выбери район посветлее. Или... позвони. Я обеспечу безопасный маршрут.

Он не шутил. В его тоне не было и тени насмешки. Это было предложение. Или приказ, замаскированный под заботу. Сынмин кивнул, не в силах ответить, и выскочил на тротуар. Машина тут же тронулась, растворившись в ночи, словно её и не было.

---

На следующий день в роскошной квартире Минхо царил хаос сборов. Они с Джисоном собирались на выходные в загородный дом Минхо — редкая возможность вырваться из городского ада и нескончаемых отчётов.

— Ты взял все контракты по слиянию? — сухо спросил Минхо, упаковывая в кожаный чемодан безупречно сложенные рубашки.
—Да, Минхо-сси, — кивнул Джисон, аккуратно укладывая свой скромный саквояж. Он нервничал. Выезд на природу с начальником, который даже на работе редко улыбался, казался ему одновременно и наградой, и испытанием.

Они не заметили, как дверь в гардеробную приоткрылась, и внутрь на цыпочках проскользнула тень. Хёну, с сияющей как у кота, съевшего сметану, улыбкой, быстрым движением руки стащил с полки стопку чёрного шёлкового белья Минхо. Он тщательно выбрал одну пару — дорогие, откровенно соблазнительные трусы шоколадного цвета. Затем, пока Минхо отвернулся к сейфу, а Джисон проверял список документов, он ловко сунул их в боковой карман чемодана Джисона.

— Приятного отдыха, любовнички! — прошептал он, скрываясь за дверью, и его тихий смех был похож на шелест крыс в стенах.

Дорога до загородного дома заняла два часа. Вечерело. Дом Минхо был образцом минимализма и холодной роскоши: стекло, сталь, много пустого пространства. Джисон, немного освоившись, решил помочь разгрузить вещи. Он открыл свой чемодан, чтобы достать туалетные принадлежности, и его пальцы наткнулись на чужую, шелковистую ткань.

Он вытащил её. И замер. В его руке болтались те самые шоколадные трусы. Он узнал их. Как-то раз, занеся бумаги в кабинет Минхо рано утром, он случайно увидел их в полуоткрытом ящике комода. Тогда он покраснел, как маков цвет, и неделю не мог смотреть начальнику в глаза.

— Что это? — раздался ледяной голос за его спиной.

Джисон ахнул, судорожно скомкав ткань в кулаке. Минхо стоял в дверях, его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала настоящая буря — смесь шока, ярости и чего-то ещё, глубоко запрятанного и смущённого.

— Я... я не знаю, Минхо-сси, клянусь! — запинаясь, выпалил Джисон. — Они... они просто были у меня в чемодане!

— В твоём чемодане, — мертвым тоном повторил Минхо. Он медленно вошёл в комнату. — Лежали мои трусы.
—Да! Нет! То есть... — Джисон был готов провалиться сквозь землю. Он протянул смятую ткань, как улику. — Я не брал их! Не смотрите на меня так, пожалуйста, я...

Минхо взял трусы. Его пальцы сжали шёлк так, что суставы побелели. Он посмотрел на Джисона, на его испуганное, раскрасневшееся лицо, на его искреннее недоумение. И вдруг всё встало на свои места. Вспомнилась хитрая ухмылка Хёну утром. Его любовь к хаосу. Его отвратительное, детское чувство юмора.

— Хёну, — прошептал Минхо с такой ледяной ненавистью, что Джисон вздрогнул. — Этот психопат...
Понимание постепенно dawned на Джисона.Он с облегчением выдохнул, но тут же снова смутился. Теперь он видел эти трусы в руках Минхо. Видел, как тот, отвернувшись, нервно сунул их в карман собственных брюк.

Тишина повисла тяжёлым, неловким покрывалом. Но в ней уже не было подозрения. Было что-то другое. Неловкая близость. Общая жертва абсурдной шутки.

— Простите, — тихо сказал Джисон.
—За что? — Минхо всё ещё не смотрел на него. — За то, что у меня на работе шизофреник-близнец босса? Это моя проблема. Иди, завари чай. Зелёный. Без сахара.

Джисон кивнул и поспешил выйти. Минхо остался один. Он вытащил из кармана злополучный предмет, посмотрел на него с отвращением, а потом... не выбросил. Положил в ящик тумбочки. И уставился в темнеющее за окно стекло, чувствуя, как по щекам разливается редкий, предательский румянец.

«Самые нелепые ситуации обнажают самые тщательно скрываемые нервы. Иногда, чтобы увидеть человека, нужно не заглянуть ему в душу, а случайно обнаружить своё нижнее бельё в его багаже».

---

Тем же вечером, в своей скромной, но уютной квартирке в Мапо, Со Чанбин, правая рука Хёнджина, гроза всех должников и конкурентов, сидел за ноутбуком. На экране был не отчёт о финансовых потоках и не план следующей «акции». Там был открыт документ Wattpad.

Заголовок: «Клубничный поцелуй: Запахи альфы».
Фэндом:Ориджинал.
Жанры:Омегаверс, Романтика, Драма, Эротика.

Чанбин сделал глоток холодного кофе, потёр переносицу и сосредоточенно застучал по клавишам.

«Глава 1. Аромат ссоры.

Воздух в комнате был густым, как сироп, и горьким от невысказанных обид. Томми, альфа с запахом спелой вишни и дыма, стоял у окна, сжимая кулаки. Его спина, широкая и напряжённая, была отвернута к Мише.

Миша, омега, чей нежный аромат дикой клубники и свежескошенной травы сейчас отдавал кислотой страха и обиды, теребил подол своего свитера.
—Ты никогда не слушаешь! — выкрикнул Томми, не оборачиваясь. Его голос, обычно бархатный, сейчас был грубым, как наждак.
—А ты никогда не объясняешь! — парировал Миша, и его голосок дрогнул. — Ты просто командуешь! Я не твоя собственность, Томми!
—В этом мире? — резко обернулся альфа. Его глаза, тёмные, как ночь перед грозой, пылали. — В этом проклятом мире, где каждый норовит укусить тебя за горло? Да, ты моя! Моя единственная слабость и моя единственная сила! И я буду защищать тебя, даже если ты ненавидишь меня за это!

Он сделал шаг вперёд. Запах вишни стал гуще, слаще, в нём зазвучали низкие, доминирующие ноты. Запах клубники у Миши вспыхнул в ответ — ярко, сладко, с отчаянной готовностью подчиниться и яростным желанием остаться собой.

— Я не ненавижу тебя, — прошептал Миша, и слёзы наконец скатились по его щекам. — Я боюсь. Боюсь этого... этого чувства. Оно сжигает меня изнутри.
Томми замер.Гнев спал с его лица, обнажив голую, неприкрытую боль. Он медленно, будто боясь спугнуть, приблизился. Поднял руку. Большой палец грубо, но с невероятной нежностью стёр слёзу с щеки Миши.
—Оно сжигает и меня, — прошептал он. — Каждый день. Каждую секунду, когда ты не рядом.

Их взгляды встретились. Напряжение, электрическое и невыносимое, пронзило воздух. Томми наклонился. Миша замер, не дыша. Их губы встретились не в нежности, а в ярости. В отчаянии. В слиянии двух противоречий. Вкус вишни и клубники смешался, создавая новый, опьяняющий и опасный аромат — аромат любви, которая больше похожа на битву и спасение одновременно...»

Чанбин откинулся на спинку стула, удовлетворённо хмыкнув. Он сохранил черновик, закрыл браузер и вышел на балкон покурить. Суровое лицо с острыми скулами было освещено огнём зажигалки. Никто никогда не узнает. Никто. Это был его личный побег. Из мира крови, расчётов и холодных глаз Хёнджина — в мир, где конфликты решались страстными поцелуями, а самым опасным оружием был запах кожи любимого человека.

---

В это время на пустынной смотровой площадке, с которой открывался вид на особняк Хёнджина в Итэвоне, в чёрной, неброской машине сидел Бан Чан. Бинокль в его руках был направлен на освещённые окна. Сигарета, зажатая в уголке губ, тлела, наполняя салон едким дымом. Рядом на пассажирском сиденье лежала папка. В ней — распечатанные фотографии. Хёнджин, выходящий из клуба. Хёнджин, садящийся в машину. Хёнджин, разговаривающий по телефону у входа в «Лунный Нуар». И одна, самая старая, выцветшая фотография: два мужчины, обнявшись, смеются. Его отец и отец Хёнджина. За несколько месяцев до предательства. До самоубийства.

Банчан не просто наблюдал. Он изучал привычки. Маршруты. Распорядок дня. Он видел, как сегодня утром к особняку подъехал Сынмин (он сжал руль так, что кожа затрещала), как он вышел через час, бледный, но целый. Он видел, как вечером Хёнджин уехал куда-то с Чанбином. Он ждал его возвращения.

Его телефон вибрировал. Сообщение от Чонина: «Босс, финансовый директор Хванов, Ли Минхо, и его секретарь уехали за город. Возможность проверить их квартиры?»
Банчан ответил одним словом:«Жди».

Его месть не была слепой яростью. Она была холодным, методичным планом. Уничтожить «Hwang Group» изнутри. Разрушить всё, что было дорого Хван Хёнджину. Как тот разрушил его семью. Сынмин... Сынмин был слабым местом. Но его слабостью. Его братом. И он, Банчан, должен был защитить его, даже если для этого придётся оттолкнуть. Даже если придётся смотреть, как тот начинает всё чаще бросать тревожные взгляды в сторону Итэвона.

Он снова поднёс бинокль к глазам. В одном из окон на втором этаже мелькнула тень. Хёнджин. Он стоял, прислонившись к стеклу, и смотрел в ночь. Прямо в его сторону? Нет, невозможно. Слишком далеко, слишком темно. Но Банчану показалось, что их взгляды встретились сквозь линзы и километры тьмы. Две собаки на поводках ненависти, готовые в любой момент сорваться.

---

Сынмин, вернувшись домой после той ночи, не мог уснуть. Он принял душ, смывая грязь и запах страха, но чувство... осталось. Не только страх. Что-то иное. Он ловил себя на том, что думает не о выстрелах, а о том, как Хёнджин накрыл его своим телом. О том, как звучал его голос, когда он сказал «Ты цел?». В нём не было ни капли пафоса, только плоская, уставшая забота.

Он начал замечать детали. То, как Хёнджин, несмотря на всю свою холодность, никогда не повышал голос на обслуживающий персонал. Как он всегда оставлял щедрые чаевые, не глядя на сумму. Как в его кабинете, среди дорогих картин и скульптур, стояла потёртая, дешёвая кружка — вероятно, единственная память о чём-то настоящем. Он отличался. Он не был просто жестоким бандитом. Он был чем-то сложнее, раздробленнее. Человеком, который сам стал тюрьмой для себя.

Сынмин взял с тумбочки «Делириум». Но читать не смог. Он думал о том, что любовь в этой книге — болезнь. А что тогда то, что он начинает чувствовать? Этот клубок страха, интереса, благодарности и чего-то тёплого, что пробивалось сквозь лёд? Не болезнь ли это? Или симптом чего-то худшего?

---

В своей студии, укрывшись под горой пледов, Ли Феликс смотрел очередной эпизод «Зачарованных». На экране сестры-ведьмы побеждали очередного демона силой любви и семейных уз. Феликс улыбался грустной, отстранённой улыбкой. Как всё просто в сериалах. Зло имеет рога и копыта. Любовь побеждает за сорок пять минут.

Он выключил телевизор. Тишина студии стала гулкой. Он взял гитару, перебрал несколько аккордов. Мелодия родилась печальная, тоскливая. Мелодия о человеке, который выбрал тьму, потому что боялся, что его свет может кого-то обжечь. Он думал о Хёнджине. Всегда думал. Это было привычкой. Вредной, болезненной, но такой родной. Как шрам, который продолжает болеть, когда меняется погода.

Он положил гитару и подошёл к окну. Где-то там, в этом городе, был человек, которого он когда-то любил до потери пульса. И был другой человек, повар, в которого тот человек сейчас смотрел с тем же голодом, с каким когда-то смотрел на него. Феликс не знал, что чувствовать. Ревность? Печаль? Облегчение? Хёнджин нашёл себе новое «спасение». И часть Феликса, самая тёмная и ранимая, надеялась, что на этот раз оно у него получится. А другая часть — злилась. Потому что если Хёнджин сможет искупиться с кем-то другим... то что тогда было их любовь? Ошибка? Тренировка?

Он вздохнул и включил сериал снова. В вымышленном мире было безопаснее. Там всё заканчивалось хэппи-эндом. И демонов было легче победить, чем призраков собственного прошлого.

«Привычка — это тихий тюремщик. Мы сами отдаём ему ключи, день за днём повторяя одни и те же действия, думая одни и те же мысли. И однажды просыпаемся, понимая, что уже не можем дышать без запаха его сигарет, без звука его голоса в трубке, без вкуса горечи от осознания, что он уже не твой. И самая страшная привычка — привычка надеяться там, где надеяться уже не на что».