Вкус спасения

Холодный, безликий свет бутика высокой моды в Апгучжоне отражался в зеркальных стенах, множая отражения изящных манекенов и одиноких покупателей. Хёнджин бесцельно проводил рукой по рулону кашемира цвета мокрого асфальта. Он ненавидел эти походы за одеждой, но гардероб требовал обновления — имидж был частью доспехов. Внезапно его пальцы замерли. В отражении одного из зеркал, между стойками с шёлковыми рубашками, он увидел его.

Феликс.

Он стоял, рассматривая простую чёрную водолазку, и в его позе было что-то настолько знакомое, от чего в груди Хёнджина что-то остро и глупо сжалось. Феликс выглядел тоньше, чем в памяти, почти хрупким. Его светлые волосы были растрёпаны, а на щеке краснела царапина — вероятно, от рассеянного движения собственной кошки. Он был красивым. По-другому, нежели Сынмин. Не строгой, сдержанной красотой, а чем-то летящим, невесомым и бесконечно ранимым.

Ноги сами понесли его. Он не планировал этого. Просто оказался рядом, и запах — недорогих духов с ноткой цитруса и чего-то родного, сладкого, как зефир, — ударил в нос, отключив на секунду разум.

— Феликс.

Тот вздрогнул, словно от удара током. Медленно поднял голову. Его большие глаза, цвета лесного ореха, расширились, наполнились паникой, болью, а затем — ледяной плёнкой защиты.
—Хёнджин-сси, — голос звучал ровно, почти вежливо. Это было хуже любой истерики. — Какая неожиданность.

— Да, — Хёнджин почувствовал, как язык стал ватным. Он, который всегда находил нужные слова для запугивания или переговоров, сейчас стоял, как мальчишка, пойманный на краже. — Ты… как ты?

— Живой, — коротко бросил Феликс, отворачиваясь к стойке, делая вид, что его крайне интересует состав ткани. — Ты тоже, как вижу. Процветаешь.

— Феликс… — Хёнджин сделал шаг вперёд, и Феликс инстинктивно отшатнулся. Этот маленький жест пронзил Хёнджина острее ножа. — Послушай.

— Нет, Хёнджин, — Феликс повернулся к нему, и теперь в его глазах горел открытый, чистый огонь боли. — Ты послушай. Я не хочу разговоров. Не хочу объяснений. Я видел, как ты смотришь на него. На того повара. И знаешь что? Я рад. Искренне. Может, с ним у тебя получится… не стать тем, кем стал со мной.

— Это не так, — прошипел Хёнджин, понизив голос. — С ним всё иначе. Он… он не ты.

— О, я знаю, — горькая усмешка исказила прекрасные черты Феликса. — Он сильный. Он может вынести твой мир. Я не мог. Я сломался. И ты меня сломал. Квиты. Купи свою водолазку, Хёнджин. И оставь меня в покое. Как ты это сделал два года назад.

Он резко развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Хёнджин хотел его остановить, но тело не слушалось. Он видел, как в дверях Феликс поскользнулся, едва удержав равновесие, и быстро смахнул ладонью со щеки. Он плакал. И Хёнджин, который одним словом мог заставить трепетать целые районы, не мог сделать ничего. Ни-че-го. Только смотреть, как самая светлая часть его прошлого, которую он сам же и запятнал, уходит, растворяясь в холодном свете дня. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Рана, которую он считал затянувшейся, разошлась по всем швам, хлеща кровью и гноем старых вины.

«Некоторые встречи — это не свидания, а хирургические операции без анестезии. Тебе просто вскрывают грудную клетку и показывают: смотри, вот твое сгнившее, неумелое сердце. И просят убрать это на место, пока ты не запачкал кровью весь пол».

---

Обед с братом в их частном клубе был тихим и напряжённым. Хёнджин отодвигал еду по тарелке, почти не притрагиваясь. Хёну, напротив, поглощал свой стейк с редким для него сосредоточенным аппетитом, но глаза его блестели лихорадочно.

— Ты видел его, да? — не выдержал Хёнджин тишины.
—Кого? Ах, нашего солнечного Феликса? — Хёну чмокнул губами. — Видел краем глаза. Выглядит… как разбитая ваза, которую склеили, но забыли несколько осколков. Жалко. Я его любил. Он хорошо целовался.

— Хёну…
—Что, братик? — Хёну положил нож и вилку, скрестив пальцы. — Чувствуешь вину? Правильно. Ты и виноват. Ты всех нас виноватишь. Папу, маму, меня, Феликса, этого повара с грустными глазами, всю нашу проклятую банду. Знаешь, что я сегодня понял у своего дорогого доктора?

Хёнджин молчал, глядя на него.
—Что я не сумасшедший, — Хёну улыбнулся широко, неестественно. — Я — логичное следствие. Ты — причина. Ты пытаешься всё контролировать, всё нести на своих плечах. Ну так вот я — твой сброс давления. Твоя тёмная, хаотичная половина, которой ты боишься стать. Забавно, правда?

— Ты принимаешь таблетки? — сухо спросил Хёнджин, игнорируя провокацию.
—Иногда, — Хёну пожал плечами. — Когда скучно быть вменяемым. А знаешь, что ещё забавно? Твой повар. Бан Ким Сынмин. У него брат. Очень злой, очень мстительный брат. И он пахнет той же ненавистью, что и ты, когда смотришь на старые фото отца. Будь осторожен, Хёнджин. Семейные счёты имеют обыкновение повторяться. Как плохая песня из детства.

Он встал, поцеловал воздух у щеки брата и вышел, напевая что-то бессвязное. Хёнджин остался один. Слова брата, как иглы, впились в самое больное. Он был прав. Всё возвращалось на круги своя.

---

Вечер в «Лунном нуаре» был спокойным. Сынмин, пытаясь заглушить тревогу, погрузился в приготовление сложного десерта из йужу и тёмного шоколада. Он почти добился нужного баланса горечи и кислинки, когда дверь из зала распахнулась.

Вошел Бан Чан.

Он был один. Одет просто, в чёрную куртку и джинсы, но его осанка, его взгляд, метавший молнии, заставили нескольких официантов инстинктивно отпрянуть. Он шёл прямо на кухню, игнорируя все правила.

Сынмин почувствовал холодок в животе.
—Чан? Что случилось?
—Собирайся. Ты уходишь, — голос брата был низким, ледяным, без права на обжалование.
—Что? Почему? Я на работе.
—Твоя работа закончилась, — Банчан подошёл вплотную, его глаза горели. — Я не позволю тебе дальше работать на этого ублюдка. На его благотворительных мероприятиях, в его ресторанах… Он купил тебя, Сынмин? Его деньги так хорошо пахнут?

— О чём ты?! — Сынмин отступил, наткнувшись на столешницу. — Он спонсировал событие! И он… он спас мне жизнь!
—А потом втёрся в доверие! — зашипел Банчан. — Он всё знает! Про отца, про тебя, про меня! Он играет с тобой, как кошка с мышкой! И ты, такой наивный, ведёшься!

Разговор привлёк всеобщее внимание. Повара замерли. Су-шеф беспомощно смотрел то на Сынмина, то на незнакомца с опасным лицом.

— Успокойся, Чан, — Сынмин попытался взять себя в руки. — Давай поговорим на улице.
—Нет. Мы уходим сейчас. И ты больше сюда не возвращаешься. У меня есть контакты, я устрою тебя в другое место. Подальше от всего этого. От него.

В этот момент в ресторан вошёл Хёнджин. Он пришёл без предупреждения, один, что было редкостью. Вероятно, хотел поговорить после той ночи. Увидев стоящего на кухне Банчана, он замер на пороге. Его лицо стало каменным. Он медленно вошёл в зал, и пространство между столиками словно сжалось от его присутствия.

— Бан-сан, — произнёс Хёнджин тихо. Слишком тихо. — Какой сюрприз. В моём ресторане.

Банчан резко развернулся. Ненависть, копившаяся годами, вырвалась наружу, исказив его черты.
—Твой ресторан? Всё, к чему прикасается твоя семья, превращается в дерьмо и могилы. Это место принадлежит моему брату. Пока ты не отнял его, как твой отец отнял у нас всё остальное.

Сынмин почувствовал, как земля уходит из-под ног.
—Чан, замолчи…
—Нет, Сынмин! Пусть слышит! — Банчан шагнул навстречу Хёнджину, преграждая ему путь к кухне. — Ты думаешь, я не знаю? Не знаю, как ты смотришь на него? Какие «деловые предложения» ему делаешь? Ты такой же, как твой папаша. Забираешь то, что не твоё. Но на этот раз я не позволю. Я сожгу всё твоё королевство дотла, Хван, прежде чем ты коснёшься его.

Хёнджин слушал, не двигаясь. Только его глаза сузились до щелочек.
—Ты закончил? — его голос был похож на скрежет льда. — Ваш отец сделал свой выбор. Мой отец сделал свой. Это старая история, Бан-сан. И твоя одержимость ею граничит с психическим расстройством. Сынмин — взрослый человек. Он может сам решать, где и на кого работать.
—Под твоим контролем? — язвительно рассмеялся Банчан.
—Под моей защитой, — поправил Хёнджин. И в его глазах на секунду мелькнуло что-то искреннее, что заставило Сынмина вздрогнуть. — Что, в отличие от тебя, я могу обеспечить. Ты готов бросить на него тень своей мести, не спрашивая, чего хочет он.

Банчан побагровел. Он сделал резкое движение вперёд, и Сынмин бросился между ними.
—Хватит! Остановитесь! Вы оба! — крикнул он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему сила отчаяния.

В этот самый момент входная дверь снова открылась. Вошёл Хёну.

Но это был не тот Хёну, которого все знали. Он был одет во всё чёрное: длинный шерстяной гардиган, узкие брюки, и на голове у него была нелепая, пушистая шапка с большим белым помпоном. Его лицо было спокойным, почти строгим, взгляд — сосредоточенным и пустым. Он вошёл, не глядя по сторонам, и направился прямиком к стойке бара, напевая себе под нос тоненьким, ребяческим голоском:

«Маша кашу заварила, Мишка есть её заставила… Ты лети, лети, лепесток, через запад на восток…»

Пение было жутковатым, детским, но абсолютно лишённым привычной для Хёну истеричной энергии. Он вёл себя как серьёзный, слегка отстранённый взрослый, из которого вдруг прорывается голос ребёнка.

Все застыли, включая братьев. Банчан, чья ярость была на пределе, уставился на эту фигуру. Его мозг, заточенный под анализ угроз и месть, на секунду завис, не в силах обработать эту нестыковку. Он видел лицо, почти идентичное лицу Хёнджина, но с пустыми, бездонными глазами и детской песенкой на устах. Это было сюрреалистично и пугающе.

«Бывают моменты, когда реальность даёт трещину, и в неё заглядывает нечто настолько абсурдное, что даже ненависть замирает в недоумении. Как если бы посреди дуэли на шпагах один из дуэлянтов вдруг достал бы воздушный шарик и начал выдувать из него жирафа».

Хёнджин, увидев брата в таком состоянии, резко побледнел. Не от страха, а от чего-то большего — от стыда, от боли, от ответственности. Его каменная маска на миг рухнула, и на его щеках выступили яркие, болезненные пятна румянца. Он покраснел. Хван Хёнджин, которого никто и никогда не видел смущённым, стоял с пылающими ушами, глядя на своего близнеца, который, не обращая ни на кого внимания, уселся на барный стул и продолжил напевать, монотонно постукивая помпоном шапки по стойке.

— Хёну, — тихо, но властно произнёс Хёнджин. — Иди домой.
Хёну медленно повернул голову.Его взгляд скользнул по Хёнджину, по Банчану, по Сынмину. Он улыбнулся. Это была не его обычная безумная ухмылка, а маленькая, печальная улыбка понимания.
—Все дерутся, — констатировал он тем же детским голоском. — Все хотят любви. А её нет. Есть только песенки. И каша. Правда, Миша?

Он снова запел, отвернувшись. Магия конфронтации была разбита вдребезги. Банчан, всё ещё шокированный, медленно выдохнул. Его взгляд метнулся от Хёнджина, который старался взять себя в руки, но всё ещё был красен, к Сынмину, который смотрел на Хёнджина с новым, сложным чувством — смесью жалости, ужаса и того самого запретного интереса.

— Ты видишь? — прошипел Банчан, но уже без прежней силы. — Ты видишь, в каком мире он живёт? Ты хочешь этого?
Хёнджин закрыл глаза на секунду.Когда открыл, в них снова была привычная лёд, но теперь в нём была трещина.
—Выйдем, Бан-сан, — сказал он. — Поговорим, как взрослые люди. Без свидетелей. Без… — он кивнул в сторону брата, — без всего этого.

Банчан, после секундного колебания, кивнул. Они оба, два врага, связанные смертью отцов, вышли на улицу, оставив Сынмина одного посреди кухни, под жутковатый напев Хёну про Машу и кашу.

Сынмин облокотился о столешницу, чувствуя, как дрожат ноги. Он видел боль в глазах Хёнджина. Видел его смущение. Видел, как тот, всемогущий и холодный, на мгновение стал просто человеком, пристыженным и ответственным за чужое безумие. Это не укладывалось в образ бездушного монстра, который рисовал Чан.

А Хёну… он напевал, раскачиваясь на стуле. И в его пустых глазах, казалось, отражалась вся бессмысленная, трагическая абсурдность их мира — мира фамильных счетов, где взрослые мужчины выясняли отношения, а настоящие монстры сидели внутри них, напевая детские песенки и надевая шапки с помпонами, чтобы не слышать шума собственного падения.