Вкус спасения

Дождь за окном «Лунного нуара» стекал по стеклу густыми, маслянистыми потоками, превращая огни Каннама в размытые акварельные пятна. Внутри царила непривычная для вечера воскресенья суета. Завтра — благотворительный ужин в поддержку детского хосписа. Спонсором, как крупными буквами красовалось на афишах, выступила корпорация «Hwang Group».

Сынмин, склонившись над чертежом рассадки и меню, чувствовал себя так, будто готовится к штурму, а не к благотворительности. Деньги Хван Хёнджина были везде: в дорогой полиграфии, в закупленных на кровь и золото трюфелях, в самом воздухе, который теперь казался густым от невысказанных условий.

— Итак, финальный аккорд — десерт «Тишина», — проговорил он, проводя пальцем по листу. — Миндальный мусс, матча-крем, хрустящая карамель с чёрным кунжутом. Ничего слишком сладкого. Ничего... показного.

— Шеф, доставили вино от спонсора, — доложил су-шеф, и в его голосе слышалось подобострастное благоговение. — «Domaine de la Romanée-Conti». Шесть ящиков.

Сынмин вздрогнул. Цена одного такого ящика равнялась его полугодовой зарплате. Это была не благотворительность. Это была демонстрация. Ещё одна. Он кивнул, не в силах вымолвить слова.

Вечером, когда команда разошлась, он остался один. В тишине опустевшей кухни он достал из сумки потрёпанную книгу — «Делириум» Лорен Оливер. История о мире, где любовь объявлена болезнью. Он ухмыльнулся, проводя пальцем по потёртой обложке. Какая ирония. Он читал о тотальном контроле над чувствами, в то время как в его жизнь врывался человек, который, казалось, хотел контролировать всё, включая его мысли. Он уткнулся в страницы, пытаясь заглушить навязчивый образ холодных глаз и бархатного голоса.

Тем временем в пентхаусе в Итэвоне Хёнджин стоял у панорамного окна, наблюдая, как дождь стучит по стеклу. В руке у него была небольшая хрустальная чаша с ванильным мороженым. Простым, из супермаркета. Он зачерпнул немного, позволил сладкому холоду растаять на языке. Этот детский вкус был его маленькой, никчемной исповедью.

Его взгляд упал на старинный серебряный рамке на консоли. Фото. Ему было двадцать, Феликсу — семнадцать. Они смеялись, обнявшись, на каком-то пляже, волосы развевались на ветру. Феликс смотрел на него так, как будто Хёнджин — это солнце. А теперь Феликс, наверное, ненавидел его. Или все ещё любил. Что было хуже? Он отставил мороженое, чувствуя, как сладость превращается в горечь на языке. Спасение он искал в одном человеке, а грехи свои видел в глазах другого.

В это же время в своей крошечной студии в Хондэ Феликс, укутанный в плед цвета заката, смотрел на тот же дождь. В наушниках играла грустная, меланхоличная мелодия его же сочинения. Пальцы сами потянулись к гитаре, замерли над струнами. Он думал о Хёнджине. Не о том холодном боссе мафии, а о том мальчике, который когда-то целовал его так нежно, будто боялся разбить. Он до сих пор чувствовал призрак того поцелуя на губах. И до сих пор не знал, что с этим делать. Любовь, как болезнь. Как в той книге, которую он видел у Сынмина. Он вздрогнул: почему он подумал именно о нём, о поваре?

В роскошном, но бездушном кабинете финансового директора «Hwang Group» царила своя атмосфера. Минхо, с лицом, выражавшим предельную степень раздражения, разбирал кипу отчетов.
—Я не понимаю, зачем он ввязывается в это благотворительное свинство, — проворчал он, откидываясь в кресле. — Налоговые выгоды — смешные. Имидж? У нас и так имидж кровавых пиранов. Зачем?
—Может, ему просто понравился борщ, — тихо, не отрываясь от блокнота, произнес Джисон. Он сидел на подоконнике, карандаш быстро скользил по бумаге.
—Что? — Минхо нахмурился.
—Ничего, — Джисон смущенно улыбнулся, прикрывая ладонью строки. Он писал стихотворение. О дожде, о разбитых фонарях, о человеке, который смотрит в окно, не видя своего отражения. Он не решался признаться, но посвящал его Минхо. Его спартанской строгости, его скрытой, как шифр, уязвимости.

Внезапно дверь распахнулась, и в кабинет ворвался вихрь в лице Хван Хёну. Он был мокрым с ног до головы, но сиял, как неоновая вывеска.
—Привет, зануды! — крикнул он, размахивая бутылкой чего-то подозрительного. — Скучаете? Я скучал! Особенно по твоему выражению лица, Минхо-я! Оно прямо кричит: «Помогите, меня похитил маньяк!»

Минхо просто закрыл глаза, молясь о терпении. Джисон фыркнул, пряча улыбку в блокнот.
—Хёну-сси, вы же были у доктора? — осторожно спросил Джисон.
—Был! — Хёну весело подпрыгнул, усевшись на край стола Минхо. — Мы мило поболтали. Я рассказал ему про свои сны, где я — директор цирка, а вы все — мои дрессированные котики. А он рассказал мне про свои студенческие долги. Славный парень. Выписал мне новые таблетки. Говорит, они помогут «стабилизировать мои аффекты». Я сказал, что мои аффекты — это лучшее, что со мной есть!

Он наклонился к Джисону, понизив голос до конспиративного шёпота, но так, чтобы Минхо точно слышал:
—Кстати, о твоих стихах... строчка про «стальные ресницы, скрывающие метель» — это гениально. Прямо в точку. Ты точно про него?

Джисон покраснел, как маков цвет. Минхо резко встал, сгребая бумаги.
—У меня работа. А вам обоим — заняться чем-нибудь. Полезным.

Хёну рассмеялся, глядя ему вслед. Его смех был звонким, но в глазах, таких же, как у брата, но лишенных их ледяной дисциплины, танцевали настоящие бесы. Он знал слабости каждого. Играл на них, как на расстроенном пианино. Это была его терапия.

«Самые интересные диагнозы не в медицинских картах, а в умении находить больные места других и нажимать на них, словно на клавиши забытого мелодией фортепиано».

Поздно вечером Сынмин, сбитый с толку и уставший от собственных мыслей, встретился с Банчаном в их обычном, дешёвом кафе в Мапо. Запах жареного риса и старого масла был утешительно знакомым.

Банчан сидел, откровенно мрачный, крутя в пальцах недокуренную сигарету. Его работа «криминального стратега» в последнее время сводилась к слежке. За Хёнджином. За его людьми. За каждым движением «Hwang Group».
—Эти благотворительные помои, — прошипел он, не глядя на брата. — Это всё для отвода глаз. Чтобы отмыть деньги. Или чтобы приблизиться к тебе. Возможно, и то, и другое.
—Чан... — начал Сынмин, но тот резко перебил его:
—Ты знаешь, чем закончился последний «благотворительный проект» их отца? Тремя трупами в канализационной трубе и одним самоубийством в кабинете. Помнишь?
Сынмин сжал стакан с пивом так,что стекло затрещало.
—Я помню. Каждый день.

Банчан посмотрел на него, и в его обычно хладнокровных глазах вспыхнула яростная боль.
—Тогда не играй в его игры. Он не принесёт тебе ничего, кроме беды. Как и всей их проклятой фамилии.

Он резко встал, бросив на стол купюру.
—Мне пора. Есть кое-какие ниточки. Говорят, один из бухгалтеров Хванов стал слишком разговорчивым после пары рюмок.
Он ушёл,оставив Сынмина одного с его мыслями и полупустой бутылкой. Сынмин допил пиво. Потом заказал ещё. И ещё. Алкоголь притупил острые углы тревоги, но углубил тоску. Он чувствовал себя марионеткой, нити от которой тянулись и к призраку отца, и к мстительному брату, и к этому загадочному, опасному Хван Хёнджину, который смотрел на него так, будто видел насквозь.

Около полуночи, шатаясь, он вышел из кафе. Дождь прекратился, оставив после себя холодную, колючую сырость. Он не хотел ехать домой. Он просто пошел, куда глядели глаза, заблудившись в лабиринте узких переулков залитого неоном Итэвона.

Именно там, в тёмном проходе между ночным клубом и заброшенным ломбардом, он и наткнулся на ад.

Резкие, сухие хлопки выстрелов оглушили ночную тишину. Крики. Грохот падающих мусорных баков. Сынмин прижался к стене, сердце бешено колотилось, алкогольный туман мгновенно рассеялся, сменившись леденящим ужасом. Он увидел вспышки дул в темноте, мелькающие тени. Это была разборка. Мафиозная стычка. И он, пьяный шеф-повар, угодил в самую гущу.

Он попытался отползти, но поскользнулся на мокром асфальте. В этот момент один из стреляющих, высокий мужчина в чёрном, развернулся, и свет уличного фонаря выхватил его профиль.

Хёнджин.

Его лицо было бесстрастной маской, глаза сужены, в руке — пистолет с глушителем. Он отдавал короткие, чёткие приказы своему человеку — Чанбину, который прикрывал его спину. Они были в меньшинстве, но действовали с пугающей слаженностью, как механизм.

Сынмин замер, парализованный. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Хёнджина мелькнуло нечто — шок, а затем мгновенная, молниеносная переоценка обстановки.

— Сынмин! Вниз! — крикнул Хёнджин, и его голос, обычно такой ровный, прозвучал резко, почти панически.

Но было поздно. Один из нападавших, заметив Сынмина, развернул ствол в его сторону. Время замедлилось. Сынмин увидел, как палец бандита сжимается на спусковом крючке.

И тогда Хёнджин двинулся. Не в укрытие. Он бросился вперед, подставив себя под возможную линию огня, и резким, профессиональным движением сбил Сынмина с ног, накрыв своим телом. Выстрел прозвучал громко, пуля с визгом рикошетом ударила в стену над их головами.

В следующее мгновение Чанбин нейтрализовал стрелка. Наступила внезапная, давящая тишина, нарушаемая лишь хрипами раненых и сиреной приближающейся полиции.

Хёнджин поднялся, отряхнулся. Он дышал чуть чаще обычного. Потом посмотрел на Сынмина, всё ещё лежащего в луже, с лицом, белым от ужаса.
—Ты цел? — спросил он, и в его голосе не было ни снисхождения, ни гнева. Была только плоская, уставшая констатация факта.

Сынмин кивнул, не в силах выговорить ни слова. Он смотрел на Хёнджина, на пистолет в его руке, на безупречный костюм, теперь забрызганный грязью. Этот человек только что спас ему жизнь. Ценой риска для собственной.

— Что... что ты здесь делаешь? — прошептал он наконец.
—Работаю, — коротко ответил Хёнджин. Он наклонился, протянул руку. — А ты? Ищешь приключений в сомнительных районах?

Сынмин позволил поднять себя. Его колени подкашивались. Он был так близко, что снова почувствовал тот же пряный запах, но теперь с примесью пороха и ночного холода.
—Я... я просто шел.
—Не туда, — констатировал Хёнджин. Его взгляд скользнул по Сынмину, оценивая возможные травмы. — Тебя нужно отсюда вывести. Полиция задаст слишком много вопросов. А твои ответы, учитывая твое состояние, будут слишком глупыми.

Он кивнул Чанбину, который уже подогнал к началу переулка чёрный седан с тонированными стёклами.
—Я... я могу сам, — попытался возразить Сынмин, но его тело не слушалось.
—Можешь, — согласился Хёнджин, открывая дверь машины. — Но не сегодня. Сегодня ты позволишь мне быть твоим рыцарем на грязном асфальте. Садись.

Тон не оставлял пространства для споров. Сынмин, всё ещё дрожа, забрался на заднее сиденье. Хёнджин сел рядом. Машина бесшумно тронулась, оставляя позади хаос и сирены.

В салоне пахло кожей и каким-то дорогим древесным ароматизатором. Тишина была густой, неловкой.
—Спасибо, — выдохнул Сынмин наконец, глядя в окно на мелькающие огни.
—Не за что, — Хёнджин откинулся на сиденье, закрыв глаза. — Это была... профессиональная деформация. Не могу позволить, чтобы на моей территории гибли невинные повара. Портит статистику.
—Твоей территории? — Сынмин не удержался от сарказма, который, однако, звучал слабо.
—Вся эта ночь — моя территория, шеф Ким, — тихо ответил Хёнджин, не открывая глаз. — Каждая тень. Каждый выстрел. Каждый пьяный прохожий, который попадает под перекрестный огонь.

Он помолчал.
—Твой брат был бы недоволен, узнав, что ты здесь. И что ты со мной.
Сынмин резко повернулся к нему.
—Ты следишь и за Чаном?
Хёнджин наконец открыл глаза.В полумрате салона они казались бездонными.
—Я знаю всё, что представляет потенциальную угрозу. Или интерес. Твой брат — и то, и другое. Но сегодня... сегодня речь не о нём.

Машина остановилась у знакомого подъезда в Каннаме. Это был дом Сынмина.
—Как...?
—Я знаю, где ты живёшь, Сынмин, — Хёнджин сказал это просто, без угрозы, как констатацию погоды. — Знаю, что ты читаешь «Делириум». Знаю, что ты пьёшь пиво в кафе «Сонъиль» с братом. Знаю, как ты кусаешь губу, когда нервничаешь. Это моя работа. Знать.

Сынмин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это было страшнее, чем выстрелы.
—И что ты собираешься делать с этим знанием?
Хёнджин посмотрел на него долгим,тяжёлым взглядом. Потом уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.
—Пока что — спасать тебя от твоей же глупости. И надеяться, что однажды ты приготовишь для меня что-то не потому, что я заказал, а потому, что сам захочешь. Спокойной ночи, шеф Ким.

Он наклонился через него и открыл дверь с его стороны. Движение было плавным, не оставляющим сомнений в том, что аудиенция окончена. Сынмин, оглушённый, выбрался из машины.

Он стоял на тротуаре, глядя, как чёрный седан растворяется в ночи. На его одежде осталась грязь с переулка и едва уловимый шлейф дорогого парфюма и пороха. Он был спасён. Он был в долгу. Он был напуган. И где-то глубоко, под слоями страха и ярости, тлела искра чего-то другого. Нечто тёплое и опасное, похожее на начало доверия. Или на начало конца.

Он посмотрел на свои дрожащие руки. Руки повара. Которому только что спас жизнь мафиози. Который знает о нём всё.

«Доверие начинается не с того, что тебе открывают секреты. А с того, что тебя спасают, когда ты этого даже не просил. А после — ты остаешься один на один с неудобным вопросом: почему он это сделал? И с еще более неудобным чувством — благодарностью, которая похожа на первую стадию болезни».