Диагноз: Ты

Ровно в 18:00 в кабинете Анны раздался тот самый, выверенный стук. Сердце ее на мгновение сжалось, прежде чем она взяла себя в руки. «Войдите».

Михаил вошел с тем же бесшумным спокойствием. На нем был темный костюм, на этот раз без пальто. Он выглядел так, будто пришел не на сеанс психотерапии, а на деловые переговоры о поглощении компании.

— Добрый вечер, доктор Берг, — произнес он, занимая то же кресло, что и в клубе. Его взгляд скользнул по ней, и Анна почувствовала себя препаратом под стеклом.

— Добрый вечер, Михаил, — она взяла в руки блокнот, нуждаясь в физическом барьере. — Я получила ваше письмо. «Экзистенциальный склероз» и «потеря трения»... это ваша собственная диагностика?

— Это констатация факта, — поправил он. — Как инженер назвал бы поломку шестеренки. Они не крутятся. Мир скользит, не оставляя зацепок. Ни боли, ни радости. Одна лишь... проскальзывающая мимо событийность.

— Вы говорите об ангедонии? О неспособности испытывать удовольствие?

— Я говорю о неспособности испытывать вообще. Удовольствие, боль — это градиенты. Я нахожусь в точке абсолютного нуля. — Он наклонился чуть вперед, и его глаза сузились. — Скажите, доктор, вы когда-нибудь задумывались, что ваша профессия — это атавизм? Попытка лечить симптом, игнорируя болезнь под названием «сознание».

Анна почувствовала знакомый профессиональный гнев. Он бросал вызов не ей, а самой сути ее работы.
— Сознание — не болезнь. Это данность. А моя работа — помогать людям справляться с его последствиями.

— Последствиями? — он мягко рассмеялся. — Вы имеете в виду ту самую «боль», которую вы так усердно собираете по крупицам? А если я скажу вам, что боль — это всего лишь сигнал о нарушении границ? И самый простой способ избавиться от боли — не лечить границы, а... отказаться от них.

— Это путь в никуда. В психоз.

— Или к свободе, — парировал он. — Посмотрите на них, — он жестом указал на окно, за которым копошился город. — Они все строят свои хрупкие крепости из привязанностей, карьеры, иллюзий смысла. А потом плачут у вас в кабинете, когда ветер разрушает их песочные замки. Я же предлагаю не строить. Быть ветром.

Анна отложила блокнот. Так вести сеанс было бесполезно. Он не был здесь, чтобы получить помощь. Он был здесь, чтобы вести философский диспут и доказать свое превосходство. Она решила сменить тактику, перейдя на личную территорию.

— Михаил, а в отношениях с другими людьми вы тоже предпочитаете «быть ветром»? Не привязываться?

На его лице впервые мелькнула тень настоящей, не сыгранной эмоции. Что-то вроде интереса.
— Отношения — это самый неэффективный из возможных контрактов. Огромные эмоциональные инвестиции при нулевых гарантиях окупаемости.

— Вы говорите как бухгалтер.

— А жизнь — это бизнес, доктор Берг. Просто большинство предпочитает не читать баланс.

— И каков ваш баланс? — настаивала она. — Что вы получаете от этого... безветрия?

Он помолчал, впервые за вечер всерьез разглядывая ее.
— Контроль. Абсолютный. Когда тебя ничего не цепляет, ты ничего не можешь потерять. А значит, ты не уязвим. Я наблюдаю за людьми, как за муравейником. Их суета забавна.

— А в клубе? Вы наблюдали за мной? — рискнула она.

— Да, — признался он без тени смущения. — Вы были самым интересным объектом в той комнате. Вы пытались анализировать хаос, вместо того чтобы просто в нем раствориться. Как дайвер, который, вместо того чтобы плыть по течению, все время проверяет давление и состав воды. Это утомительно, не правда ли?

Его слова попали в точку. Именно так она себя и чувствовала — вечно уставшим дайвером в океане человеческих эмоций.

— Моя работа требует анализа, — защитилась она.

— Ваша работа требует, чтобы вы носили тяжелый скафандр, который мешает вам чувствовать воду на своей коже. Я предлагаю его снять.

— И утонуть?

— Или научиться дышать по-новому, — его голос стал тише, почти интимным. — Вы тратите все свои силы на то, чтобы чинить сломанные игрушки. А не хотите ли поиграть?

Анна встала. Ее терпение лопнуло.
— Наше время истекло. Я не «чиню игрушки», я помогают людям. И если вы пришли сюда лишь для того, чтобы подвергнуть сомнению мою профессию, я не уверена, что смогу быть вам полезной.

Михаил тоже поднялся. На его лице вновь играла та же отрепетированная, безжизненная улыбка.
— Напротив, доктор Берг. Это был самый полезный диалог за последние годы. Вы — первая, кто попытался не согласиться со мной, а не просто кивала, испуганно уставившись в мои медицинские карты. До следующей недели.

Он повернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Анна стояла посреди кабинета, дрожа от смешанного чувства ярости, унижения и... возбуждения. Он говорил с ней не как с врачом, а как с равным соперником. Он видел ее усталость, ее сомнения. И он играл на них.

Она подошла к столу и увидела, что ее блокнот чист. За весь сеанс она не сделала ни одной записи. Она была настолько вовлечена в этот словесный поединок, что забыла о своей роли.

Вечером, лежа в кровати, она ловила себя на том, что вновь и вновь прокручивает их диалог. Его слова «быть ветром» казались ей чудовищными. Но в тишине ее стерильной квартиры они начинали звучать как запретное, опасное искушение.

Она взяла телефон и провайбрейтила Юле: «Тот мужчина из клуба... Михаил. Он пришел ко мне на сеанс».

Ответ пришел почти мгновенно: «Боже! СЕРЬЕЗНО?! Это же судьба! Ну и как он?»

Анна долго смотрела на экран, прежде чем ответить. Как он? Холодный, циничный, манипулятивный. И самый живой человек из всех, кого она встречала за последние годы.

Она набрала короткий ответ: «Сложный случай». И выключила телефон.

«Сложный случай» — это была ложь, которую она говорила себе, чтобы оправдать растущий интерес. Правда была в том, что Михаил был не пациентом. Он был зеркалом, в котором она с ужасом и любопытством разглядывала трещины в собственном скафандре.