Непрошенные

Из всех сил перебарывая усталость и желание оказаться в тихой комнате, мягкой кровати и плотно заткнутых в уши наушниках, я сижу на психологии, все еще облокачиваясь на плечо Малышенко.

Любовь Розенберг мягким, приятным голосом здоровается с нами и узнает о том, как началась наша неделя.

— Началась прекрасно, — отвечаю я, — продолжилась, правда, хуево. — Закатывая глаза.

Меня тотчас бесстыдно перебивает Диана, начавшая громко кричать о том, как ее ранимой душе не понравилось испытание.

У нас, знаете ли, правила приличия в целом не действуют. Каждая из нас - воспитанная дворами, темными закаулками и нахальными сверстниками. И ни одна из нас не задумывается о том, как бы не задеть чувства другой.

Потому что простое невежество - не то, чем можно задеть.

Но на моем лице таки пробегают субтитры, вполне ясно вещающие о том, что мне такое поведение не нравится. Виолетта, видя это, легонько пихает меня в бок, взглядом говоря: «так всегда»

— К чему привело это испытание? — Задает уточняющий вопрос Розенберг.

— К набиванию ебала, — Захарова затыкает рот рукой, вспоминая, что сидит не у себя в комнате.

— Кристина. — Резко осаживает ту психолог, — твое поведение начинает меня очень настораживать.

— Извините. Мне стыдно, честно, очень, что я ударила его. — Захарова все еще не особо трезва, но по крайней мере не представляет явной опасности для общества.

Я усмехаюсь, про себя думая о том, что и сама была бы не против втащить мужчине хорошенько. Однако кого-кого, а Кристину поддерживать мне сейчас точно не хочется, отчего я качаю головой, придавая себе вид полного осуждения к поступку первой.

Захарова продолжает высказываться, пытаясь тщательно подобрать замены матерным словам.

— Меня бесит, что даже мама моя бегает перед батей. Он даже когда, блять, напьется и блюет в тазик, она ему второй подносит. И бьет он ее, а она терпит.

— А как так получилось, что вот это поведение отца оказалось для тебя штампом для всех остальных мужчин?

— Потому что брат себя потом так же вел. Дружков своих приводил, когда одному скучно становилось. — Захарова трет лоб рукой, злится.

— Как именно вел себя твой брат и его друзья?

Крис выдыхает. В этом выдохе чувствуется мимолетная агрессия и даже чувство стыда, которые та так тщательно старается скрыть, закрыть в себе, спрятать от чужих глаз и поглотить целиком.

— Я на побегушках у них была. Принеси, подай - иди нахуй, не мешай. Такая вот «развлекаловка» для них.

— Почему ты слушалась? Почему не жаловалась родителям? — Любовь аккуратно выпытывает, пытаясь достать из той все самое сокровенное.

Я замечаю, что Кристина мешкается, словно не зная, отвечать или нет.

— Отцу было похуй. Маму волновать не хотела.

Мне отчасти жаль ее, ибо она настолько боится показаться слабой, что сжирает саму себя.

Я оборачиваюсь на нее, ловлю взгляд и незаметно для остальных киваю Захаровой.

И в этот момент Кристина выпаливает из себя всю оставшуюся правду, отводя взгляд и зарываясь руками в волосы.

— Они и пиздили меня, — честно сознается, — а если и тогда не слушала, могли... Ну, силой взять, понимаете?

Любовь Розенберг сочувствующе кивает, оказывает словесную поддержку и продолжает говорить о том, насколько неправильный образ мужчины сложился в наших головах.

Сзади, там, где сидит Кристина, слышится хруст пальцев, тихие всхлипы и неразборчивые маты.

Слышится и сопереживающий голос Киры, от которой эмоций в целом редко можно дождаться.

Я еще один раз оборачиваюсь, чтобы удостовериться в том, что Захарова точно сидит на месте.

— Лина, ты сегодня молчалива, — слышу голос Розенберг, — что тебя беспокоит?

— Просто сложное начало недели, — пожимая плечами, — крики, пьянки, мужики эти. Утомляет. — Предельно честно признаюсь.

— Скажи пожалуйста, почему именно мужская неделя дается тебе не просто?

Ответ кажется вполне очевидным, а потому я выпаливаю:

— Потому что у меня нет достойного мужского примера. Отца я не знаю, отчим меня избивал, дед ненавидел, крестный с лет пяти проклинал, — с истерической ухмылкой отвечаю, — а, и брат меня кинул! Прям комбо.

— Держишь ли ты на них обиду?

Розенберг сочувствующе глядит.

— Нет. На брата только.

— Это от того, что именно он для тебя близкий человек?

— Да. На остальных мне похуй, пусть делают что хотят. Но Рома, он... был со мной с рождения, а в итоге просто оставил одну в пятнадцать лет, как бродячую собаку.

— А у него были на то причины?

— Я не знаю. Я вообще о нем ничего не знаю, ни кем работает, ни друзей, ни девушку, ни увлечения, — перечисляю, показательно загибая пальцы, — он просто ничем со мной не делится.

В груди становится неприятный ком той самой детской обиды, которая душит меня уже около трех лет.

Я обиженный маленький ребенок. Обиженный до того еще ужаса, до отвращения к самой себе и тихим слезам на семейные фотографии.

Чувствую себя в этот момент такой инфантильной, что на глаза накатываются предательские слезы, которые я тут же утираю рукавом.

Вилка сжимает мою руку крепче, и на ухо шепчет: «— Маеенький, все хорошо будет», ответа же она не получает.

Вторая часть урока психологии проходит для меня мучительно тяжело. В голове крутятся миллион вновь всплывших вопросов о том, почему все сложилось именно так.

Я пытаюсь понять Рому. Искренне пытаюсь, но невозможно понять то, что тебе даже не объяснили.

Отчима я не понимаю так же искренне.

За все те побои: как мои, так и моей матери. За безразличие, за отсутствие мужского примера в моей жизни.

И в моей памяти прекрасно отпечаталось то, как Виталий избивал меня головой о стену. Как я кричала маме, чтобы она меня спасла.

Надрывала голос, ревела во все горло, жадно хватала воздух после очередных удуший.

На ноге, как по щелчку, начинает ныть шрам, оставленный мне матерью с помощью кухонного ножа.

Я морщусь, сглатываю подступивший ком в горле и пытаюсь успокоить трясущиеся руки, оттягивая рукава.

Наверное, я того заслужила. Если, конечно, ребенок вообще может заслужить тот ад, что происходил у нас дома каждый день.

Стабильно. Лет так до четырнадцати, пока они не переехали в его квартиру.

Я и не замечаю, как спрятав голову в колени, провожу в своих мыслях все оставшееся время.

Меня похлопывает по спине Кира, протягивает руку, чтоб я поднялась с пола. Все девочки расходятся, некоторые обнимают Любовь Розенберг.

Уже стоя на еле держащих меня ногах, я благодарю Киру и медленно шаркаю в сторону ванной комнаты.

Когда дверь с хлопком закрывается, вокруг наконец настигает тишина.

Спокойная.

И такая же спокойно стекающая струя крови из только что сделанной полосы лезвием в районе внутренней части локтя.

Алая жидкость окрашивает руку, перекрывая собою множество светлых шрамов.

На глаза вновь накатываются слезы.

Я, вероятнее всего, выгляжу сейчас до ужаса жалкой. Но это, если, конечно, не учитывать пару рюмок водки в жалком заведении родного города, единственное, что действительно способно отвлечь от боли.

Щелчком переключить внимание с внутреннего на внешнее.

Кожа ноет и болит, но эти ощущения всегда являются чем-то гораздо более приятными, чем выворачивающее чувство обиды и детских травм.

Я, на самом-то деле, вообще неудачница. Это осознание из раза в раз приходит ко мне, когда я пытаюсь вспомнить хоть какую-то сферу жизни, в которой у меня все хорошо.

Дом?

Нет.

Учеба?

Нет.

Может, друзья, отношения?

И тут проебалась.

И именно поэтому, все, что остается восемнадцатилетней дуре - делать новые надрезы на коже, затягиваться какой-то дурью за гаражами, напиваться до беспамятства и раз в год пытаться повеситься.

Холодная вода обжигает кожу, а бинты давят - их я затягиваю с особым усердием, так, чтобы они натирали и не давали ранам быстро зажить.

Таковы мои способы наказать себя за слабость.

Спустя около десяти минут выхожу из ванной, ослабевшей рукой прикрывая дверь за собой.

Направляясь на второй этаж и пошатываясь на ступеньках, я слышу голоса девочек, доносящиеся из спальни.

Я вздыхаю и медленно открываю дверь, тут же натыкаюсь на Киру.

— Ты где пропала? — Кидает Медведева, мельком глядя на меня.

— В себя приходила, освежилась, — пожимаю плечами в ответ.

Она кивает и мы разминаемся в дверном проеме. Я плетусь к своей кровати, оттягивая рукава ниже и мимолетно слушая остальных.

Девочки почти полным составом сидят на ковре, каждая занята своим.

Геля подкрашивает глаза, Лиза читает, Диана с Алисой играют в крестики-нолики. Лера, Амина, Настя, Рони и Крис тихо общаются в углу.

Вилка уже сидит на моем месте, что-то старательно выводя маркером в блокноте.

— Что рисуешь? — Заглядываю между страниц.

— Хуйню какую-тоо.., — скучающе тянет, — заняться нечем.

— О, а нарисуй и мне что-то!

Мои глаза загораются, когда я протягиваю Виолетте руку с закатанным рукавом - правую, ту, что чиста.

Татуированная ехидно улыбается и берется за дело, вырисовывая фломастером узоры.

Мне же она говорит отвернуться, дабы не подсматривать.

А когда разрешает глянуть - на моем запястье уже красуется половой орган приличного размера со смешными вензелечками вокруг.

— Вилка, серьезно, хуй!? — Прыскаю от смеха я, удивленно таращась на творение подруги.

— Я художник, я так вижу.

Мы заливаемся смехом, а потом Малышенко получает от меня подзатыльник, ибо маркер не смывается.

— Так мне теперь с вот этим ходить? — Бурчу, стоя над раковиной с одним закатанным рукавом.

— Нуу-у, Лина, так модно!

Перебивает нас Даша, забежавшая в комнату, а потом и в ванную, с криками о том, что пора на ужин.

Тогда нас вновь накрывает волна смеха, уже троих - Даша непонимающе пялиться на рисунок, на мыло в моей руке, и на хохочущую Вилку, расплываясь в улыбке.