Непрошенные

Эта ночь проходит скверно. Меня тянет в сон, мучает кошмарами, а потом резко пробуждает, когда ночной лунный свет умиротворительно просачивается в комнату.

По телу проходится холод от сквозняка, неприятный и пронизывающий.

— Блять, ну-у..., — несчастно ною, натягивая одеяло на голову.

Но сны больше не приходят, хоть вокруг и гробовая тишина, изредка прерывающаяся мирным посапыванием девочек на соседних кроватях.

Я рывком скидываю с себя тяжелую ткань, служащую укрытием и единственным источником тепла.

Взамен накидываю кофту с замком на короткую пижаму, прячу волосы под капюшоном и аккуратно пробираюсь к выходу из комнаты, надеясь никого не разбудить.

Я хочу лишь размяться, дабы побыстрее заснуть, но уже будучи в коридоре, замечаю приглушенный лучик света из приоткрытой двери соседней комнаты.

Медленно тяну на себя ручку, заглядывая в щель.

— Опа, кто пришел!

Передо мной предстает компания из шести девочек, уже привычно сидящих на полу в круге под тусклым светом настольной лампы, укутанных в пледы.

— А вы чего не спите опять? — Бормочу я, окидывая их взглядом.

Рони, Ангелина, Настя, Диана, Алиса, и, на удивление, Кристина, практически хором отвечают.

— В правду или действие играем.

Я хихикаю, протирая глаза и опираясь о дверной проем.

— Вы хоть когда-то отдыхаете?

— Да успеем еще, — задорно смотрит Настя, — с нами хочешь?

— Ну давайте, раз уж проснулась. — Я тихо направляюсь к кровати Рони, скользя носками по гладкому полу.

— В круг садись, — окликивает меня Алиса.

Мне таки приходится усесться на студенный пол, ежась от холода.

— Че ты раздетая такая? — Хриплым голосом спрашивает Захарова.

— Ну извините, я спала вообще-то. — Язвительно отвечаю, натягивая капюшон уже практически на лоб.

Кристина в ответ закатывает глаза, хлопая рукой по месту около себя и подзывая.

Я непонимающе пялюсь, смотря в глаза напротив.

— Иди давай. — Угрюмо бурчит, — дважды приглашать не буду.

Я метаюсь, но все же перелезаю к девушке, пока та грубо накрывает меня половиной своего пледа, оказываясь плечом к плечу.

— Ну все, давайте, — вспоминает Геля. — Лина, правда или действие?

— Правда.

Я обнимаю колени, чувствуя сбоку тяжелое дыхание Захаровой.

— Мм, скучно. — Тянет Новоселова, — ладно, сколько у тебя было отношений?

Я задумываюсь, припоминая все свои недельные интрижки, передружбы и недоотношения.

— Серьезных не было, — честно отвечаю, — а муток много.

Девочки удивленно выпячивают на меня глаза.

— Серьезно? — Спрашивает Рони, — прям ни одних?

— Я же говорю, мутки были, а именно отношений нет.

— Пиздец, так ты девственница? — Совершенно бестактно выпаливает Захарова, но ее, кажется, это совсем не заботит.

Я киваю, переводя тему.

Моя очередь задавать вопрос.

— Крис, правда или действие? — Вдруг произношу, оборачиваясь к той.

— Правда.

— Ты лесбиянка?

Так же бестактно, как и она.

Захарова тихо смеется в ответ, поправляя кепку.

— Да. — Прямо кивает, — по мне не видно что-ли?

Я пожимаю плечами.

— Может и видно, — разводя руками, — раз спрашиваю.

Захарова лишь хмыкает и ухмыляется.

**

Практически той же компанией мы сидим утром в автобусе, едя на очередное испытание.

Добавляются к нам Виолетта и Кира, сидящие со мной на задних сиденьях.

Кристина четвертая, замыкает наш ряд, задумчиво пялясь в окно и изредка вставляя пару слов в разговор.

— Что думаете? — Не особо заинтересованно спрашиваю, — куда везут нас?

Обращаюсь я ко всем и ни к кому, опустив взгляд и перебирая кольца на пальцах. Не выспалась по вполне понятным причинам, сидящих со мной в одном автобусе; голова гудит, да и общее самочувствие не очень.

— Мне кажется сейчас что-то прям жесткое будет. — Слышу голос Медведевой.

— Бля, ну сколько можно, — тянет Геля, — я уже и так убитая.

И уж видел бы кто наши глаза, когда подъехали мы ни к чему другому, как к церкви.

— Пиздец, — вырывается, — сейчас бесы полезут.

— Господи, блять! — Выкрикивает Вилка, вылазя из автобуса, — ой, а так нельзя наверное, да?

— Малышенко, ты ебало свое видела? — Крис пальцем тычет на татуировки, — тебе уже ничего не поможет.

Мы добродушно смеемся, пока Виолетта матерится под нос и дает Захаровой подзатыльник.

— А мне твои татушки нравятся, вообще-то. Выйдем с проекта, набьешь мне что-нибудь.

— Да без б! У меня даже эскиз есть!

— Вилка, блять! — Вспоминая вчерашнее, — я тебя прибью!

А пока я с криками бегаю за подругой, все девочки выходят из транспорта; кто-то из них только проснулся. Наконец, съемочная группа зовет нас в саму церковь.

Предстает перед нами приличных размеров помещение, освещаемое множеством свечей, что стоят на красивых, глиняных подсвечниках с узорами.

Видим мы и монашек, и записку, которую они нам вручают.

— Девушки! Вы находитесь в тайном месте, где вам предстоит избавиться от секретов, тяжелых тайн, которые породили в вас страх к мужчинам, и которые мешают вам жить в гармонии. — Читает письмо Амина, а мы полукругом стоим рядом, внимательно слушая.

Я уже понимаю, что придется вывалить всю душу.

Вывернуть наизнанку.

— Это травмы, связанные с главными мужчинами в вашей жизни: отцами, братьями, мужьями, дядями, дедушками. Здесь и сейчас вас ждет исповедь. Будьте откровенны и обретете счастье.

— Исповедоваться будем, — словно предвкушая весь ужас, произносит под нос Захарова.

— Че такое исповедоваться? — Амина так и не поняла ничего из прочитанного, — объяснитее-е!

— Это когда садишься и тебя выслушивают, — объясняет Лера.

Нас заводят в «комнату ожидания», и мы рассаживаемся на большом бархатном диване темно-бордового цвета.

По очереди, нас вызывают в зал. Каждая сидит на нервах, боится, что следующее имя прозвучит ее.

Словно на казнь.

Одна за другой, девочки заходят в узкую, тесную будку, разделенную перегородкой на две части.

Одна за другой высказывают все, что накопилось, а потом одна за другой истошно рыдают, прикрывая лицо руками.

— Виля, — обнимаю, прижимая к себе, — ты умничка, ты справилась.

— Отец сказал, что любит меня, — всхлипывает, лежа на моих коленях, — но мне эта любовь нужна была раньше.

— Главное, чтобы ты была счастлива. Если захочешь - будете общаться.

Вилка благодарно кивает головой, пока я утираю ее слезы.

Это именно те испытания, что правда помогают. Они ворошат твое прошлое, поднимают все обиды, заливают сердце чем-то темным и вязким.

Но вместе с тем, лечат. Собирают тебя заново, но уже в какой-то мере проработанным.

— Лина Литвинова, — зовет оператор, — пройди, пожалуйста, за мной.

Я медленно выдыхаю, поднимаюсь с дивана и иду следом.

Мне указывают на будку, в которую я и усаживаюсь.

— Лина, девочка моя. — Я слышу голос Любовь Розенберг из-за ширмы, — скажи, кто тот самый мужчина, которого ты до сих пор не можешь простить?

— Рома. Мой брат. Я не могу его простить, потому что он был моей опорой, растил меня, а потом оставил без объяснений. Мне было пятнадцать, я хотела с ним общаться, правда хотела. Но ему это стало не нужно.

Сердце сдавливает.

— Я знаю, знаю что у него свои проблемы. Я никогда не просила от него многого. Мне было бы достаточно простого объяснения, почему он уехал, и звонка раз в неделю. Но у меня нет и этого.

Я вспоминаю, как было три года назад.

**

— Ром! Рома, привет!

Я радостно подбегаю к брату, что наконец появился дома, впервые за неделю.

— Малая, отъебись.

Брат шатается, от него тхнет едким перегаром, дешевыми сигаретами и чем-то еще, отвратительным до ужаса.

— Ром, я покушать приготовила. Еще позавчера, не знала, когда придешь. — Подхожу к холодильнику, доставая обшарпанную ржавую кастрюлю с гречкой и котлетами.

— Лина, я тебе, блядь, не ясно сказал? Отъебись.

После этих слов Рома заходит в свою комнату, громко хлопнув за собой дверью.

По щеке стекает первая слеза.

А потом еще несколько, сразу после того, как брат рывком вылетает из комнаты и несется к входной двери, вновь покидая квартиру.

Обдертая, обтянутая кожей дверь со скрипом захлопывается.

Я поднимаю с пола маленький зип-пакетик, вывалившийся из его кармана.

**

— Лина, я сейчас предлагаю тебе позвонить брату, чтобы высказаться, и, хоть немного, но облегчить твои страдания и обиду.

Розенберг тянет мне мой телефон, а я уже умываюсь слезами.

Так же, как и тогда.

Старенький десятый айфон непривычно ложится в руку.

Подмечаю, что если после проекта будут деньги, обязательно заменю его, либо хотя бы чехол.

Пальцы сами набирают знакомый номер.

Гудок.

Один.

Второй.

Сердце колотится в ответ на надпись «Рома брат» с белым сердечком.

Все так примитивно.

Гудки продолжаются, а ответа все так же нет.

— Это было слишком очевидно, — произношу, вздыхая.

— Алло?

Меня с полуслова перебивает мужской голос.

— Рома? — спрашиваю дрожащим голосом, переключая на громкую связь.

— Кто звонит?

— Это я, Лина.

— Я таких не знаю. Номер я купил месяц назад, а вас, девушка, слышу в первый раз.

Звонок обрывается.

Сбросил.

— Это был не голос Ромы. — истерически улыбаюсь, смотря в телефон.

— Милая, мне жаль. — Любовь Розенберг обходит исповедальню, подходит и протягивает мне руки. — Я верю, что он обязательно отзвонится тебе с нового номера.

Это не правда.

Я это прекрасно знаю.

Обнимаю женщину в ответ, утыкаясь в ее плечо.

— Важно, чтобы ты умела жить без него. Даже если он не вернется, не позвонит, ты должна ценить в первую очередь себя. Не смотря на то, что вы семья, брат не должен быть твоим якорем в жизни. Он наверняка и сам бы этого не хотел, ведь так?

Я киваю.

Рома же говорил, что я должна быть самостоятельной.

Спустя еще пару минут, я захожу обратно в комнату ожидания.

Звуки вокруг меня словно притупляются, а потому я не слышу ни вопросов девочек, ни что-либо другое.

Сажусь в самом углу, глаза пустые пряча в рукава пиджака и сворачиваясь в калачик.

Мне стыдно, до дрожи стыдно показывать слабость.

Я так хотела быть нужной.

Брат любил меня, точно любил, просто, наверное, только в детстве.

Нужно было просто не мешать ему.

— Лин, иди ко мне, — Виолетта садится на корточки напротив меня, протягивая руки для объятий.

Я тянусь навстречу, рефлекторно.

Объятия Малышенко крепкие и теплые, успокаивающие и уже точно родные.

— Спасибо. — Всхлипнув в плечо, медленно отстраняюсь.

Девчонка усаживается рядом, закинув руку мне на плечо и тяжело вздыхая.

Остальные вокруг вымотаны, некоторые из девочек даже засыпают, ни то от стресса, ни то от банальной усталости.

А Виолетта, к слову, так и остается хаотичной и чересчур эмоциональной, а потому следующие пару минут я слушаю дурацкие, а от того смешные анекдоты про русского, фрунцуза и немца.

Ситуация абсурдна до невозможности, а становится еще более, когда в нашу компанию вливаются Медведева и Захарова, уже успевшие успокоиться.

— Ви, — сгибаясь от смеха, после очередного анекдота, — мы плакать, вообще-то, должны.

— А тебе хочется плакать?

Вилка с легким непониманием пялится, потому-что смех - ее защитная реакция. Ей бы бутылку пива, семечек и смешных шуток, но уж точно не психологии.

Она сама-то понять себя боится, знает, что внутри живет.

Разбираться в таких серьезных вещах, как травмы, Малышенко совершенно не нравится, и, если говорить честно, совсем не к лицу.

Она прячет себя под маской, смешит и смеется сама, прикалывается, а еще заглушает что-то странное внутри, что остальными банально принято называть болью.

— Да нет, не хочется, — расслабляюсь, — просто сказала.