Причина

Когда он, наконец, попадает домой, настенные часы показывают шесть утра — пришлось дожидаться полицию и помочь занести мужчину в машину. Кацуки швыряет пакет на кухонный стол, стягивает толстовку через голову, оставаясь в одной майке, и относит одежду в корзину для грязного белья. Кажется, он весь провонял перегаром, пока тащил на себе этого стремного мужика.

В квартире слишком тихо, хотя за окном уже вовсю оживает улица — выползают собачники и бегуны, кто-то плетется на раннюю работу. Гудят моторами отъезжающие машины. Кацуки щелкает пультом, проходя мимо старого плоского телевизора, и тот включается, начиная тихо вещать о погоде голосом диктора. Ставя на разогрев контейнер, он краем уха слушает какую-то ерунду о гороскопе.

«...и сегодняшний день сулит Овнам большие внутренние перемены», — улавливает он и хмыкает, доставая горячую упаковку. В его жизни очень давно все ровно: у него есть жилье, работа и амбиции. О личной жизни Кацуки предпочитает не задумываться — зачем, если семьи и друзей вполне достаточно, а с его характером и спецификой занятий люди вообще не стремятся завязывать с ним контакты. Да и сам он как-то не очень этого жаждет — нахрен надо.

Учась в Юэй, он обзавелся кругом общения, связь с которым поддерживает до сих пор, но в нем сложно что-то построить — если у кого-то к кому-то и горело, то давно прошло и переросло в настоящую дружескую привязанность.

То, что горит у самого Кацуки еще с детства, находит выход в сражениях и борьбе за место под солнцем в условиях жесткой конкуренции геройского сообщества. Его все устраивает. Все-таки, пьедестал он еще не занял, не превзойдя бессмертную славу Всемогущего — а теперь и не только его, — не стал лучшим, поэтому цель остается прежней. И это, помимо повседневных задач и патрулирования, занимает почти все его время.

Он принимается за еду, попутно просматривая ленту в телефоне, и чуть не давится, когда улавливает в тихом фоновом бормотании телевизора знакомый голос. Кажется, сегодня просто паршивый день: в утренней передаче обсуждают недавнее видео и последующее интервью Деку с места событий какого-то происшествия. Сам Кацуки в последние три дня был занят, поэтому у него совсем не было времени следить за тем, чем занимаются другие герои.

На записи Деку долго сражается одновременно с группой противников. Шесть человек — Кацуки даже приподнимает брови, оценив размах. Успешно закончив бой победой, тот дает интервью вовремя подоспевшим журналистам. Невидимый диктор упоминает, что Деку успел остановить преступников прямо при ограблении и, несмотря на мощные причуды, не стал дожидаться подмоги. Какая подмога, раздраженно думает Кацуки, если лучше никого нет. Потрепанный Деку на экране широко улыбается — не так противно глянцево, как на снимке со стаканчика, скорее неловко и устало. Зато вполне довольно. Еще бы.

Кацуки громко выдыхает и хмурится, хватая пульт, но почему-то замирает, так и не нажав кнопку. Девушка с микрофоном спрашивает, почему Деку не отступил, если не знал, какие причуды окажутся у его противников: «Ведь это так опасно!» «И глупо», — слышится подтекстом.

Судя по тону, она явно пытается его поддеть, и на долю секунды на лице Деку мелькает то самое упертое выражение. Кацуки мгновенно ловит его, считывает, замечает сразу — не может не заметить. Деку что-то отвечает и смеется, но Кацуки уже не слышит, крепко сжимая зубы и поднимаясь со стула — с детства ничего не изменилось. В груди горит, будто его ткнули в рваную рану.

Раньше Деку мог плакать, увиливать и прогибаться, выжидать лучшего момента и подстраиваться под ситуацию. Но этот проклятый задрот никогда не сбегал. Не сдавался. И не сдается до сих пор. А значит, Кацуки не может отступить — тоже.

Он сам не понимает, что в простом диалоге его так задевает, но внутри все закипает, и в голове внезапно всплывает вчерашняя девочка со своим: «Почему вы стали героем, если это так страшно?»

И у него ведь есть причина.

Не самая достойная, не такая драматичная или идеально-мечтательная, как у некоторых. Но она есть. И пусть он никогда и никому об этом не говорил, предпочитая игнорировать подобные вопросы, но в этот раз почему-то не может — ему самому нужен ответ.

Кацуки отходит от полученных травм и просматривает видео с итогового экзамена, бесконечно проматывая один и тот же момент: на записи Деку с прыжка бьет Всемогущего в лицо, выхватывая бессознательного Кацуки, и бежит на выход, удерживая его в руках. Не бросает его, хотя Кацуки все поставил на то, чтобы чертов задрот смог хотя бы в одиночку добежать до финиша. Поставил все на победу.

Он жмет на паузу, отматывает назад и воспроизводит фрагмент заново, всматриваясь в знакомое веснушчатое лицо. Тот пытается улыбаться, но скорее болезненно скалится и чуть не плачет, нанося удар. Кацуки не слышно, что Деку говорит, но это и не нужно — в его глазах ярость, страх, нежелание сдаваться и жадность. Ему нужно все — и победа, и спасение, и он получит это целиком, чего бы ему это ни стоило. Потому что он сам, весь — самая неприступная стена. Она словно стала выше и прочнее, она... пугает.

Широко распахнув глаза, Кацуки смотрит, пока никто не видит, и вновь испытывает это щекочущее забытое чувство — восхищение. По телу пробегает волна мурашек, и ему хочется что-нибудь сломать, разбить, вырезать себе сердце и сжать его в ладонях, заставляя прекратить все это. Он не собирается восхищаться этим слабаком. Только не им. Но остановиться никак не получается.

Кацуки боится и понимает, но не хочет признавать — Деку растет с невероятной скоростью, дышит в затылок и совсем скоро, возможно, встанет рядом. И он не может этого позволить, не имеет права уступить.

Ему нужна безоговорочная победа, и страх перед какой-то стеной его не остановит. Его не устраивает такой исход, не устраивает результат экзамена, хоть они оба и прошли.

Он никогда не примет эту дурацкую протянутую руку. Ему не нужна ничья помощь.

После завтрака Кацуки методично убирается, беспричинно надраивая ни в чем не повинный кухонный стол. Ладони все еще нещадно щиплет, и он лезет в аптечку за антисептиком, мазью и бинтами, обрабатывая и заматывая руки, перехватывает ткань зубами — одному делать это жутко неудобно, но уже давно вошло в привычку.

Со вчерашнего дня он сам не свой, и ему это не нравится, поэтому он лезет в ящик под столешницей, достает резиновые перчатки и принимается за уборку. Встреча только в десять, времени до нее еще полно, а внутри так и скребется противное чувство, заставляющее встать и начать делать что-нибудь прямо сейчас.

То, что оно в действительности настойчиво требует, ему совсем не нравится, поэтому лучше уж уборка — продуктивно и занимает руки. И голову. Все равно давно пора — он тут уже недели две не убирался, появляясь только для того, чтобы принять душ и поспать.

***

Когда Кацуки заканчивает, уже почти девять. За окном светло, но сумрачно — небо затянуто плотным одеялом серых облаков. Дождя пока нет, но, судя по прогнозу, явно еще пойдет — позже. По телевизору крутят какую-то новую яркую рекламу детского питания с Уравити, и это почему-то становится последней каплей, срывая невидимый спусковой крючок. Кацуки стягивает перчатки, небрежно швыряя их в раковину, с силой проводит по лицу ладонями и тихо психует, сжимая зубы.

Чертова девчонка. Чертовы воспоминания. Чертова фотография. Чертов Деку.

Он небрежно натягивает первую попавшуюся в шкафу одежду — серую толстовку и старые джинсы. Обувается в коридоре, завязывая шнурки на кедах с такой силой, словно это они мешают ему жить спокойно. Вот сходит за вознаграждением, и все снова встанет на свои места, думает Кацуки. Схватив собранный рюкзак со сложенным туда костюмом и пакет с наручами, хлопает дверью, быстро сбегая вниз, и выходит наружу. Втягивает носом воздух, недобро зыркая на зависшего перед домом парнишку-курьера, и тот нервно дергается, чуть не выронив коробку, которую сжимает в руках.

Настроение улучшается — на улице Кацуки всегда легче, чем в тихой пустой квартире. Он прячет одну руку в карман толстовки и направляется к главной дороге — до офиса можно пройти и пешком, тут недалеко, а он особо не торопится. Да и проветриться не помешает.

Начинает накрапывать мелкий дождик, и Кацуки натягивает капюшон, зарываясь глубже в утепленный воротник. Каждый пружинящий шаг гулко отдается в мыслях, заставляя вспоминать то, чего он вспоминать совсем не хочет.

Его мутит, зрение плывет, а в ушах громко стучит кровь. Кацуки только что очнулся в тесном барном подвале — неожиданно теплом для типичного логова преступников, — и в голове пока не до конца прояснилось, чтобы делать выводы.

Он осторожно осматривается, не произнося ни слова, хотя к нему и так приковано все внимание — вокруг его стула собралась вся «Лига». Многих он не знает, но про некоторых читал в сводках, даже кое-что выписывал сам. Больного придурка с фетишем на руки, который у них вроде как главный, он уже видел в деле и в отчете с того происшествия в школе — очень опасен, причуда разрушает все, до чего тот дотронется. Черная дымная клякса в дурацком костюме — телепортатор, с ним они тоже уже сталкивались.

У Кацуки почти вырывается нервный смешок — «зубастого», с которым они с половинчатым дрались в лесу, среди собравшихся нет, а это значит, что после хаоса, устроенного разбушевавшимся клювоголовым, того, скорее всего, повязали герои. Стремных Ному тоже не видно — это хорошо, но противников все еще много, а пространства вокруг слишком мало. Как и времени на нормальный план. Даже если ему каким-то волшебным образом удастся освободиться, вряд ли он успеет хоть что-то сделать до того момента, как его убьют или обезвредят.

Секунды утекают быстро, словно песчинки в песочных часах, и Кацуки страшно, так страшно, что во рту становится сухо, как в пустыне, горло сдавливает, и начинают подрагивать колени. Он еле держит ровное хмурое выражение лица, которое, кажется, вот-вот треснет и свалится, как разломанная гипсовая маска. Но страх не мешает. Кацуки давно научился превращать его в союзника — адреналин в крови обостряет все чувства и инстинкты, заставляет мозг думать быстрее.

Ему что-то говорят, и Кацуки даже слушает весь этот бред про героев и великую цель «Лиги», про объединение всех обиженных под своим крылом. Видимо, прямо сейчас убивать его не собираются — он нужен им в команду, или, по крайней мере, живым.

«Думай, что можно сделать, — говорит он себе, судорожно соображая, — давай». И тут же заинтересованно поднимает голову, когда среди прочего слышит:

— Даби, освободи его.

Это — главное. И пусть они считают, что у него нет ни шанса на победу, и что он не настолько глуп, чтобы в его ситуации хотя бы пытаться. Плевать даже на то, что здравый смысл Кацуки тоже так считает, но он просто не может сдаться. В голову лезут воспоминания о том, как Всемогущий побеждал сразу нескольких противников и, почему-то, о придурке Деку. Тот бы ни за что не опустил руки, наверняка придумал бы какой-нибудь хитрый способ вывернуться, как всегда, а ему Кацуки никогда не проиграет, чего бы это ни стоило.

Замок щелкает, и он осторожно ощупывает освобожденные руки, проверяя их состояние — вроде работают, а вспотеть Кацуки успел прилично. Он коротко выдыхает, давая себе секундную передышку, сосредотачивается и нападает без предупреждения.

Сначала — разорвать дистанцию, ударить по рукастому взрывом. Достать и ранить, если получится.

Кацуки бьет и отскакивает. Колени все еще дрожат, но мозг усердно анализирует, работая на максимальных оборотах. Обычно он почти не думает в бою, действует на инстинктах — и они его не подводят, это дает преимущество в скорости, — но сейчас не тот случай. Рукастый что-то говорит, пытаясь убедить сделать правильный, разумный выбор, и не идти против себя, но в этом мире есть всего два человека, которые когда-либо впечатляли его настолько сильно, чтобы поменять мировоззрение. И ни одного из них среди присутствующих нет.

Сердце бешено колотится в горле, и собственное признание последней мысли превращает страх в привычную огненную злость. Кацуки рычит, поднимая ладони и оскаливаясь:

— Как бы вы ни пытались запудрить мне мозги, с этим вы уже давно опоздали.

Он бравирует и яростно грубит, выигрывая себе время на обдумывание. Что-то же можно сделать. Он либо выберется отсюда, либо сдохнет, пытаясь.

Когда его зажимают у двери, и Кацуки почти теряет надежду, отчаянно собираясь подороже продать свою жизнь, в помещение врываются герои во главе с Всемогущим.

Его в очередной раз спасают, словно какую-то принцессу в беде. Это немного бесит, но приносит такое невыносимое облегчение, что Кацуки чуть не плачет, на мгновение теряя лицо — он не один, ему не надо сражаться с толпой в одиночку, и он все еще жив.

Среди героев нет ни одного школьника — отмечает он на автомате. Конечно, это же серьезная операция, тут только про. И Кацуки даже рад тому, что никто из самоубийственных идиотов одноклассников, вечно лезущих не в свое дело, не видит происходящего. Рад, что не приходится в очередной раз отталкивать ненавистную руку, которая, он уверен, опять маячила бы перед ним в комплекте с этим дурацким обеспокоенным лицом, как перед самым похищением.

Тогда Кацуки одернул его, не позволив влететь в телепорт следом, и сейчас совсем не хочет задумываться над истинными причинами своих поступков, кроме сжигающей изнутри гордости и нежелания уступать.

Не хочет задумываться о том, что единственным, что он почувствовал среди звенящей тишины в голове, увидев искалеченного Деку, почти прорвавшегося следом, был сковывающий ужас, заставивший его прохрипеть непослушным голосом: «Не подходи».

Кацуки даже не успевает испугаться, когда вонючая черная жижа обволакивает все тело, оставляя Всемогущего ни с чем и телепортируя его в очередную передрягу.

Почему-то он испытывает только короткое облегчение от того, что надоедливого задрота с вечным шилом в заднице нет хотя бы в этой мясорубке.