Причина

В высоком здании из бетона и стекла всегда многолюдно — Кацуки это ненавидит. Внутри на каждом шагу снует прилизанный офисный планктон в костюмах — и непременно с дипломатами — и все они считают своим долгом недоуменно поморщиться, проходя мимо и глядя на Кацуки в обычных шмотках и с рюкзаком. Он усмехается про себя, быстро забегая на четвертый этаж по почти не используемой лестнице. В таком виде он никак не похож на второго героя, его никогда не узнают. Хотя должны бы — это Кацуки прикрывает их лощеные задницы, в первых рядах принимая на себя любую угрозу, как и каждый из множества зарегистрированных здесь.

Высотка, недавно выделенная государством под офисы, нихрена не безопасна. По мнению Кацуки, если кто-то захочет нанести удар, достаточно будет просто грамотно подорвать основание, и очень многие герои, вынужденные тут находиться из-за чертовых расписаний, окажутся погребенными под завалами вместе с гражданскими. Обнадеживает, что они не появляются в этом муравейнике слишком часто — только на собрания, за заданиями и из-за вечной возни с документами, требующей личного присутствия.

В его офисе светло и очень тихо. Кацуки открывает дверь своим ключом, не утруждаясь предварительным стуком. На месте обнаруживаются только двое — вечно недовольная строгая секретарь в очках и один из его рекламных агентов. Они вежливо здороваются, опасливо расходясь по своим столам, и Кацуки морщится — сам он никого в штат не набирал, ему было совершенно наплевать, просто попросил кадровиков, и теперь его же рабочая команда ведет себя с ним так, словно он какой-то дикий зверь или неотесанный абориген, который прямо сейчас все бросит и набросится на них, взрывая все на своем пути. Но они справляются со своими обязанностями, и это — главное, а общения с ними Кацуки и так хватает по горло, поэтому он совсем не стремится разбивать стереотипы.

К тому же, если откровенно, все это не такая уж и неправда.

Пройдя к большому столу, стоящему у окна, он роняет рюкзак с пакетом у своих ног, с размаху садясь на стул. Ножки с громким скрипом проезжаются по полу. У секретарши дергается уголок рта, она быстро стреляет взглядом в его сторону, но больше свое недовольство ничем не проявляет — Кацуки ей не нравится, он точно это знает, но она всегда терпит молча. Тут хорошо платят, а у нее прекрасная выдержка и стрессоустойчивость — Кацуки уже давно проверил лично.

— Привет, — равнодушно произносит он, облокотившись на стол одной рукой.

— Доброе утро, Бакуго-сан.

Его все время коробит от такого обращения, но лучше уж так, чем что-нибудь фамильярное. Например, «Каччан». Кацуки невольно передергивает.

— Пришло вознаграждение за освобождение заложников в бизнес-центре?

— Да, я уже подготовила все, нужны только подпись и биометрия. Перевод на личный счет будет завершен после удержания всех налогов и выплат.

— Давай, подпишу. Что-нибудь по обязательным заданиям, мероприятиям, происшествиям? Когда следующий патруль?

Кацуки быстро подписывает электронные и обычные бумаги, датчики привычно считывают биометрические данные для подтверждения.

— Вся информация у вас на почтовом ящике, как и просили. И я внесла все запланированные события в личный календарь. Происшествий пока нет, но я мониторю — если что-нибудь появится, сразу уведомлю. Вся связь возможна посредством телефона, ваше присутствие здесь вовсе не обязательно... — девушка допускает в свой голос раздраженные нотки и резко осекается, поймав на себе его острый взгляд. Кацуки смотрит неотрывно — секретарь не будет указывать, когда ему можно находиться в собственном офисе. Та нервно вздрагивает, но быстро берет себя в руки и продолжает, стараясь сгладить неловкую паузу:

— Но постараюсь сделать все от меня зависящее. Могу я чем-нибудь помочь прямо сейчас? Может, хотите кофе?

— Обойдусь. Лучше отдай мой костюм на проверку.

Кацуки встает, поднимая с пола рюкзак и выкладывая на стол вещи и наручи. Совсем не хочется находиться в этом удушающем муравейнике больше необходимого. Закончив, он проходит к двери, протягивая ладонь к дверной ручке, но что-то внезапно дергает его изнутри, заставляя обернуться и сказать:

— Все-таки есть кое-что, в чем ты можешь мне помочь сейчас.

Девушка почти подскакивает на своем месте от неожиданности и кивает:

— Конечно. Чем?

— Найди мне имя и адрес девочки, спасенной в последней операции с заложниками. Совсем мелкая, четыре-пять лет, темные кудрявые длинные волосы и, кажется, карие глаза.

Секретарь лишь удивленно округляет глаза, не задавая лишних вопросов. Параллельно быстро что-то печатает на открытом ноутбуке, задумчиво закусив губу, и отвечает:

— Первый раз такое делаю и не знала, что требуются разрешения. Запрос отклонен, нужен доступ другого отдела. Все свидетели и спасенные проходят по одной программе, под особой защитой, поэтому нужно обращаться напрямую. К сожалению, тут я не могу помочь, но на первом этаже вы можете запросить лично. Насколько мне известно, герои часто помогают тем, кого однажды спасли. Некоторые даже годами поддерживают связь, поэтому ничего удивительного, если вы вдруг спросите об этом. Частая практика.

— Черт, — рычит Кацуки. — Ладно, я понял.

Недовольно развернувшись, он торопливым шагом покидает помещение и быстро спускается на первый этаж. Он сам пока не очень понимает, зачем попросил адрес, и зачем ему вообще сдалась эта девчонка, но противное скребущее чувство никуда не девается, и Кацуки просто хочет поскорее от него избавиться.

В главном холле не продохнуть. Среди одинаково прилизанных офисных сотрудников Кацуки, задрав голову над толпой, успевает разглядеть несколько знакомых лиц, прежде чем, пробивая себе путь на манер танка, направиться к неприметной обособленной комнатке в углу, оборудованной тяжелой металлической дверью с электронным замком. Там находится главный терминал с доступом ко всем базам, и местные должны знать наверняка, у кого еще, блять, он должен спросить, чтобы ему выдали, наконец, этот идиотский адрес.

Внутри не оказывается ожидаемых консультантов — только рыжий парень сидит за стойкой на высоком стуле и скучающе пялится в монитор компьютера, сложив локти на глянцевую столешницу и постукивая пальцем по лежащему перед ним блокноту. Кацуки он не замечает — или упорно делает вид, что не замечает, — ровно до тех пор, пока тот не щелкает пальцами у него перед лицом, высекая искру. Настроение у Кацуки сейчас чуть паршивее, чем обычно, и он не хочет тратить лишнее время на вежливые беседы.

— Добрый... день? — вскинув брови и медленно переводя на него взгляд зеленых глаз, неприязненно говорит рыжий.

По лицу видно, что у него нет проблем с памятью — тот узнает Кацуки сразу. Что, в принципе, ожидаемо от главы информационной безопасности, который почему-то сейчас сидит тут лично. Кацуки про него слышал, читал и запомнил, но пересекаться ранее как-то не доводилось. Никогда не поздно ухудшить впечатление.

— Мне нужен адрес и имя девчонки, спасенной вчера в происшествии с захватом заложников. Четыре, может, пять лет, кудрявые длинные темные волосы и карие глаза.

Парень изучающе смотрит на него несколько секунд и уточняет:

— Вы ведь первый раз обращаетесь?

— Откуда...

— Абсолютная память. И я не помню, чтобы вы, Зиро, — он делает акцент на втором слове его геройского имени, сразу попадая в верх немалого списка раздражающих Кацуки людей, — хоть раз обращались за информацией по спасенным. Зачем она вам?

— Разве это не «частая практика», когда герои интересуются, как там дела у тех, кого они спасли? — вопросом на вопрос отвечает Кацуки.

— Но вы ведь не за этим? Выглядит подозрительно, — он не меняется в лице, чем выводит Кацуки окончательно. — Если не назовете настоящую причину, то я вынужден буду отказать. Наслышан о вашем характере и репутации, Зиро, а мы заботимся, прежде всего, о безопасности гражданских.

Очевидно, Кацуки просто ему не нравится. Или звезды выстроились сегодня в херову неправильную загогулину — ничем иным объяснить такое паскудное поведение не получается. За спиной хлопает комнатная дверь, но Кацуки не обращает внимания, упираясь руками в стойку перед собой и рыча в равнодушное лицо:

— Какое твое собачье дело, зачем мне это нужно? Просто дай мне блядскую информацию!

— Зачем вам адрес девочки? Вдруг вы ей навредите? Вы даже сейчас не в состоянии держать себя в руках. Я отказываюсь брать на себя ответственность.

— Слышь, я имею на это право, и если ты мне прямо сейчас... — угрожающе начинает Кацуки, но на его плечо внезапно ложится рука, и знакомый до зубовного скрежета голос сбоку произносит:

— Сузуки-сан, я уверен, что ничего странного он не планирует. Правда, Каччан?

Кудрявая голова показывается в поле зрения, пока ее обладатель надежно удерживает Кацуки от рывка, крепко сжимая плечо. Деку с неловкой улыбкой поворачивается к нему и кидает вопросительный взгляд. Кацуки взорвал бы что-нибудь прямо сейчас, настолько его бесит вся ситуация, но он все же выдавливает из себя:

— Да.

— Я все равно отказываюсь выдавать такую информацию... — продолжает рыжий, но Деку почти сразу прерывает его, шлепая на стол карточку геройской лицензии:

— Под мою ответственность.

Он все так же улыбается, но что-то в его глазах заставляет того сразу же зарыться в компьютер, отгородившись им, словно стеной. Видимо, слово первого героя не пустой звук даже для этого напыщенного офисного ублюдка. Кацуки пару секунд сверлит его взглядом, убеждаясь, что тот действительно начал искать то, что нужно.

Рука на плече жжет даже сквозь одежду, словно сделана из раскаленного металла, раздражает воспаленные нервы, и Кацуки дергается, пытаясь ее сбросить, но ничего не получается — Деку вцепился мертвой хваткой.

— Руку убрал, — тихо шипит он.

— Что? — недоумевающе хмурится тот в ответ, заглядывая в лицо — он почти одного роста с Кацуки, даже чуть выше, и это тоже бесит.

Какого хрена он так вымахал?

— Клешню свою отцепи, что непонятного? — уже громче рычит Кацуки. Если бы он умел убивать взглядом, во всей вселенной сейчас не осталось бы даже намека на жизнь.

— Ой. Каччан, прости! — Деку отпускает его плечо с виноватым видом, миролюбиво поднимая руки перед собой, и поворачивается к стойке, тут же начиная с преувеличенным интересом изучать стоящий там календарь. Повисает молчание, разрываемое только тихим шорохом клавиатуры.

Кацуки искоса рассматривает его, непроизвольно замечая изменения. Они не виделись уже пару месяцев, и он отмечает новый шрам под левым ухом — ворот простой белой футболки совсем не скрывает длинную кривую полосу новой кожи, которая начинается сразу под мочкой, у линии челюсти, и тянется почти до ключицы.

«Опасное ранение...» — на секунду задумывается Кацуки. И сразу одергивает себя, сжимая зубы и отворачиваясь. Наплевать, какая разница.

Мозг подводит, на автомате жадно поглощая новую информацию: сильнее, чем обычно, укороченные кудрявые волосы, намечающиеся круги под усталыми глазами. Забинтованные, как и у него самого, кисти рук.

У Кацуки никогда не получалось абстрагироваться рядом с ним, как бы он ни старался, и сейчас игнорировать раздражитель с каждой секундой становится все сложнее. Он разворачивается к рыжему парню, чтобы поторопить, но Деку опережает его:

— Извините, Сузуки-сан, вы еще не нашли?

Тот в ответ кидает быстрый взгляд, не отрывая пальцы от клавиатуры, и разворачивает экран.

— Это она?

Кацуки всматривается в фотографию в профиле, хотя ему хватило бы и мимолетного взгляда, чтобы узнать. Девочка снята в полный рост, волосы собраны в нелепые хвостики, на ней чистая опрятная одежда. Она совсем не улыбается, и взгляд все тот же, серьезный и тяжелый. «Видимо, у нее все время такое лицо», — раздраженно думает он и кивает:

— Она.

— Огава Касуми, пять лет. Все данные и адрес проживания сбросил на вашу личную почту. Всю ответственность за выданную информацию и последствия, — рыжий поворачивается к Деку, — если что-то случится, понесете вы.

— Я уверен, что все будет в порядке, — очень вежливо улыбается тот, забирая свою карточку, но даже Кацуки кожей чувствует внезапно распространившееся от него давящее напряжение. Парень за стойкой передергивает плечами, словно в комнате похолодало, но ничего не говорит, снова утыкаясь в монитор. Кацуки разворачивается и, шагая к двери, бросает:

— Благодарить не буду.

— Я и не рассчитывал, — слышится в ответ насмешливое, когда за ним почти закрывается железная дверь.

Кацуки спускается по широкой лестнице главного входа с даже слишком спокойными мыслями о том, что бывший хитрый плакса больше не прячет нечто, о существовании которого не знал практически никто, и которое заметил тогда Всемогущий. Теперь Деку облачен в это целиком, как в броню. И пользуется по своему желанию, уже не выпуская наружу только упрямыми взглядами и молчаливым протестом.

Кацуки сжимает зубы. Он хорошо помнит тот день, когда легендарный герой, Символ Мира, неофициально передал полномочия, и теперь Деку очень напоминает его — таким, каким Всемогущего запомнил весь мир. Та же непоколебимая твердая уверенность вкупе с устрашающей аурой.

Стена.

И сейчас, каким бы безобидным, на первый взгляд, не выглядел улыбчивый придурок, каждый человек, стоящий рядом, это почувствует.

Кацуки кажется, что он проигрывает ему даже в этом. Невероятно бесит.

Толпа волнуется от происходящего, все взгляды устремлены на висящие на зданиях экраны. Все с замиранием сердца наблюдают за боем Всемогущего.

Когда он, вложив всю силу в последний удар, наконец-то побеждает, сдуваясь на глазах и окончательно превращаясь в худую, истощенную версию себя, все вокруг замирают, боясь дышать. И Кацуки замирает тоже. Он видит, чем стал герой его детства, но Всемогущий, будто не замечая этого, гордо выпрямляется во весь рост и поднимает руку вверх, на несколько последних мгновений возвращаясь в сильную форму.

Люди вокруг ликуют, по толпе проносится почти физически ощутимый вздох облегчения — Всемогущий тут, он жив, он все еще стоит на защите мира. Но Кацуки чувствует, понимает где-то глубоко внутри, что это не так, что это — из последних сил.

Он собственными глазами видит, как кончается эпоха, начало которой даже не помнит. Гордо воздев кулак к небу, уходит легенда, однажды изменившая жизнь множества людей — одним своим появлением. Существованием. Даже жизнь Кацуки. Он вырос, зная, что Всемогущий — незыблемая константа, непрерывно стоящая на страже покоя и порядка.

Восхищаясь им. Думая, что так будет всегда.

А теперь он уходит — легенда, изменившая все. Символ Мира.

Постепенно люди начинают разбредаться — кому-то нужна помощь, кто-то не может попасть домой из-за нарушения движения поездов, Киришима толкает его в бок и Кацуки отмирает, дергаясь и отвлекаясь, но тут из динамиков доносится: «Ты...», — и все снова устремляют взгляды в экраны. Краем глаза Кацуки замечает, как испуганно дергается Деку, услышав это, поворачивается к нему, но тут над площадью разносится последнее угрожающее: «...следующий», — и того словно бьют под дых. Зеленые глаза наполняются слезами — Деку стоит, словно вкопанный, посреди торжествующей толпы, и тихо плачет, замерев в ужасе.

Кацуки с самого детства хотел увидеть настоящее отчаяние на этом лице, но сейчас это почему-то не приносит ни радости, ни удовлетворения. Только горечь. Он смотрит на вздрагивающие плечи, на вздымающуюся от всхлипов грудь, на катящиеся по щекам слезы, которые Деку безуспешно смахивает руками, и чувствует, как внутри холодными щупальцами разрастается боль, зажимая в тиски колотящееся сердце. В горле першит, а Кацуки все смотрит — неотрывно, впитывая каждое мгновение этого — самого последнего — триумфа кумира его детства. Глазами того, кто всегда уважал его больше всех.

Для Деку эти слова явно значат гораздо больше, чем для остальных, и Кацуки уже догадывается, почему. Но сейчас это совсем не имеет значения.

Сейчас он может думать только об одном: это он виноват, что Всемогущего больше нет. Не Деку, не кто-то еще — он. Из-за него все это случилось, из-за его слабости, из-за неспособности постоять за себя. Из-за того, что он не мог просто быть лучше. Кацуки с усилием хмурит брови, а лицо, словно застывшая гипсовая маска, не слушается. Он сам будто весь окаменел изнутри — и ни на что больше не способен.

Кацуки даже не замечает, что происходит вокруг, когда его ведут в полицию. Киришима и другие что-то говорят, обсуждают, а он все глубже проваливается в засасывающую его пустоту, в которой нет ничего, кроме удушливого чувства вины.

Кацуки бредет, засунув руки в карманы, под моросящим дождем. Вокруг куда-то спешат пестрые зонты, и он оглядывается, ища, куда бы зайти — толстовка начинает промокать, а до дома еще далеко.

Поблизости, как назло, не оказывается ни одного обычного маркета или кофейни, и Кацуки цыкает, топая по лужам в сторону приветливо распахнутой двери маленького сувенирного. Внутри тепло и сухо, он даже стягивает капюшон, встряхивая влажными волосами и осматриваясь. На высоких полках справа стоит всякая ерунда — фарфоровые котики, чайные наборы, веера и прочие вещи, жизненно необходимые каждому случайному туристу. Слева сувениры более современные, и Кацуки с легким удивлением обнаруживает там целый стеллаж с геройским стаффом.

За стеклом большие детальные фигурки чередуются маленькими чибиками, кружками с символикой, ручками, магнитами и мягкими игрушками. Кацуки зависает — в детстве у него самого было много подобного с Всемогущим, и сейчас он не может отказать себе в желании рассмотреть поближе, как далеко продвинулась фанатская индустрия. Любопытство заставляет вглядываться, но он так и не находит ни одного предмета с собой. Зато видит кучу всего с Ред Райотом и, почему-то, Пинки. Кацуки ухмыляется уголком рта — надо будет купить им какую-нибудь бесполезную хрень, они оценят.

Справа, за кассовой стойкой, открывается дверь подсобки, и оттуда, гремя ключами, выходит низкий продавец в маленьких очках. Заметив Кацуки, он удивляется:

— Добрый день. В такое время обычно никого нет, вот я и... Вам чем-нибудь помочь?

Кацуки кидает последний взгляд на витрину и направляется к кассе, доставая кошелек:

— Карточки принимаете?

— Да.

— Дайте брелоки с Ред Райотом и Пинки.

Пока продавец достает нужное и упаковывает, ему приходит в голову, что нужно что-нибудь купить девчонке — на случай, если он все-таки соберется с ней связываться. Кацуки пока даже не ответил себе на вопрос, зачем ему это, но от одной покупки один хрен не обеднеет. Пусть.

— Тут весь ассортимент? — он кивает на стеллаж.

— Есть еще кое-что. Если вы уточните, какой именно герой интересует, я поищу.

Несколько секунд Кацуки сурово рассматривает продавца, как букашку через лупу, и, наконец, почти выплевывает:

— Граунд Зиро. Есть что-нибудь с ним? Может... блять, не знаю, мягкая игрушка?

Кацуки чувствует себя так тупо, что готов развернуться и уйти прямо сейчас. Нахер ему сдалась эта игрушка? А, ну да, конечно. Мелкая. Все же, блин, герои отправляют свою символику спасенным, разве нет? Почему-то это жутко нервирует, и он сжимает кулаки. Все равно его никто не узнает.

Мужчина только понимающе улыбается понимающе и скрывается в подсобке. Через две минуты копошения тот возвращается и с победным видом извлекает на свет божий здоровенную длинную подушку с человеческий рост, на которой — твою мать — нарисован лежащий в призывной позе Кацуки в полурасстегнутом геройском костюме. Продавец довольно поднимает ее повыше и расправляет ткань, пока не замечает направленный на себя взгляд. Улыбка медленно сползает с его лица, сменяясь испугом, а Кацуки чувствует, что у него начинает жечь ладони и, кажется, дергается глаз.

— С-с вами все в порядке? — тихо уточняет мужчина.

Кацуки так сильно психует, что даже хрипит от возмущения:

— Да кто это... это дерьмо вообще покупает?!

— Но эта дакимакура последняя... Все остальное разобрали. Стафф с Зиро очень популярен, я всегда много с этим рисунком заказываю. Вы разве... не это хотели?

Продавец робеет и быстро прячет подушку обратно в подсобку, не дождавшись ответа. Смотря на него исподлобья, Кацуки мысленно взвешивает, как сильно скажется на его и так неидеальной репутации случайный подрыв магазина на одной из крупных улиц города. По всем оценкам выходит, что не лучшим образом. Единственное, что он может сейчас сделать — это сообщить своим рекламным агентам, чтобы они вздрючили того, кто печатает это дерьмо, за авторские права. И пусть они сожрут этих ублюдков, Кацуки даже лично проследит.

Глубоко вдохнув, он задерживает дыхание и считает про себя до десяти — придурок Киришима как-то утверждал, что это помогает справиться с гневом. Нихрена он был не прав, кажется сначала, но потом кровавая пелена постепенно спадает с глаз, и Кацуки даже удается осторожно разжать влажные кулаки.

Он молча протягивает карточку для оплаты испуганному мужчине и тот, сделав для себя какие-то выводы, пихает в пакет еще пару ручек и какую-то крупную зеленую коробку, бормоча: «В подарок, в подарок». Кацуки не глядя выхватывает его и вылетает из магазина. Дождь уже закончился, на улице прохладно и пасмурно, в воздухе парит водяная взвесь, грозящая снова превратиться в туман, и он опять натягивает все еще влажный капюшон. Не день, а поганая карусель.

Пакет тянет запястье, пока он шагает, даже не стараясь обходить лужи. Ткань толстовки начинает неприятно липнуть к телу, и холод забирается за воротник, но домой почему-то совсем не хочется. Хочется забиться куда-нибудь в тепло и успокоить, наконец, растревоженные мысли — в голове второй день неспокойно, а причина неизменна с самого детства. От такого себя противно — расклеился, как сопля малолетняя.

Остановившись прямо посреди тротуара, Кацуки достает из кармана телефон, открывая позабытую в последнее время конфу. Листает вниз переписку, не вчитываясь, и отправляет точку. Минуты не проходит, как чат оживляется:

[Bolt]: Какие люди в нашей деревне. Суровые рабочие будни засосали ваше святейшество?
[Pinky]: Дня, Бакуго :)
[Pinky]: Денки, блин, смени уже ник, изврат
[Bolt]: Так и задумано, может? И кто тут еще изврат?
[R.R.]: Йо! Только вот ночью общались
[Bolt]: То есть, с тобой его взрывное величество хотя бы разговаривает?
[SeroH]: привет :)

Уголки рта Кацуки невольно приподнимаются. Он присаживается на ближайшую скамейку под навесом остановки и печатает:

[KingExplosionMurder]: век бы еще ваших глупых рож не видел
[Bolt]: Эй, вот сейчас обидно было
[R.R.]: Он так о нашем здоровье заботится. Это любовь, ничего ты в ней не понимаешь :)
[Bolt]: Ты специально прям по больному, да, сволочь? Я тебе припомню еще D:
[SeroH]: а чего хотел-то? случилось что?
[Pinky]: Не знаю, что хотел Бакуго, но я свободна всю пятницу на следующей неделе :D
[Bolt]: Без меня не пейте! Я сейчас узнаю, когда свободен
[R.R.]: А тебе лишь бы бухнуть. Когда соберетесь, скажите мне, я тоже буду :)
[SeroH]: не смогу в следующую пятницу, если только поздно вечером

Кацуки достает из пакета брелоки — на металлических колечках покачиваются мультяшные миниатюрные копии героев с огромными головами, — фотографирует их и отправляет снимок в чат.

[Pinky]: Как мило. Это я? Это мне? <3
[R.R.]: Я же говорил, что это любовь ;D
[Bolt]: А как же я? Несправедливо
[KingExplosionMurder]: а ты мне еще денег должен за прошлый раз, когда я за вас в баре платил
[Bolt]: Эйджиро, что ты там про любовь затирал? Он изверг!
[SeroH]: в следующий раз мы за тебя платим, но я тоже хочу свой брелок от топового героя :)
[Pinky]: Он столько не пьет, чтобы вы с ним так легко расплатились, ахах
[Pinky]: Спасибо, Бакуго :)
[Pinky]: Ладно, я пойду, увидимся в пятницу~
[SeroH]: я тоже пойду, занят жесть. напишите, если перенесется
[R.R.]: Давайте. Бакуго, я в твоем городе буду на днях, заеду?
[KingExplosionMurder]: валяй
[Bolt]: Мамаша заботливая :D
[R.R.]: К тебе тоже заехать? >:)
[Bolt]: Приезжай, я всегда открыт для любви и заботы! Но у меня творческий срач, сразу предупреждаю
[R.R.]: Позвоню, как освобожусь, жди

Кацуки закатывает глаза — телефон продолжает вибрировать, эти два придурка трещат, не переставая. Выключив уведомления, он сворачивает окно.

Значит, никого нет в городе, все заняты. Жаль. На экран падает капля, расплываясь прозрачной кляксой — навес подтекает. Кацуки недовольно морщится. Неприятно признавать, но, видимо, до какого-то момента он все-таки рассчитывал, что сможет сегодня подольше не возвращаться в пустую квартиру.

Без привычной загруженности паршиво, совсем нечем себя занять даже в единственный выходной. Да еще и фотографии эти идиотские. И девчонка словно над душой стоит со своим вопросом.

Кацуки стряхивает воду с телефона, и тот внезапно разрывается трелью — звонят с незнакомого номера. Пару секунд он изучает надпись и все-таки снимает трубку, ничего не говоря. Человек по ту сторону тоже молчит, слышно только его дыхание. Кацуки это быстро надоедает, и он почти ласково произносит:

— Если ты какой-нибудь блядский сталкер и продолжишь мне звонить, я тебя найду и развешу твои кишки на деревьях, как праздничные украшения.

Он уже собирается сбросить звонок, как в трубке кашляют, плохо скрывая нервный смешок: «Погоди, не вешай трубку! Прости, Каччан, это... это я. Сначала подумал, что ошибся».

Кацуки скептически рассматривает асфальт под ногами. «Я», ага. Он с радостью сделал бы вид, что нихрена не узнал и вообще не понимает, кто такой загадочный «я», но, к сожалению, этот голос он узнал бы из тысячи. К тому же, сегодня ему уже приходилось его слышать.

— С чего ты решил, что я вообще захочу с тобой разговаривать?

В ответ из динамика раздается тихое хмыканье, и у Кацуки внутри все скручивает от поднимающейся волны жаркой ярости — ублюдок опять смеется над ним. Он заводится с полуоборота, но трубку не вешает, хотя и признается себе, что стоило бы сразу. Не стоило бы и брать, если честно.

«Я... я просто хотел узнать, все ли у тебя в порядке, — говорит Деку. — Ты не заболел? Мне показалось сегодня, что ты какой-то не такой. Другой. Не как обычно, да. Потерянный, наверное, вот я и...»

Деку сопит, явно пытаясь подобрать слова. Кацуки молчит целую минуту, провожая взглядом проезжающие по дороге машины. До вечера еще далеко, но пасмурная погода все окрашивает в темные серые тона, и кажется, что уже почти ночь.

— И ты опять решил, что это твое собачье дело? — выдыхает он. Получается тихо и зло.

«Я беспокоюсь».

— По-твоему, меня должно это волновать?

Деку горестно вздыхает, и Кацуки почти готов швырнуть телефон в ближайшую мусорку. Почти.

«Не должно. Я просто хочу узнать. Что-то случилось?» — интонации Деку меняются на напористые, он больше не сбивается, и голос звучит тверже — так, наверное, разговаривают с непослушными детьми.

Кацуки весь подбирается. Чувствует, как волосы на загривке встают дыбом, и резко отвечает:

— Просто отъебись от меня уже, какого хрена тебе все время надо?

«Почему мы никогда не можем просто нормально поговорить? Я думал, мы уже давно все выяснили...»

— Мне насрать, что ты там думал. Я кладу трубку.

«Да подожди ты, Каччан! — восклицает Деку. — Давай...»

Кацуки нажимает на сброс и не слышит окончания фразы, нервно вскакивая на ноги. Пинает, проходя мимо, металлический опорный столб остановки. Как же бесит! Чертов самоотверженный идиот! И ведь упорно терпит, вежливо разговаривает, продолжает лезть. Лучше бы о себе заботился и думал своей кудрявой башкой почаще, прежде чем унижаться перед ним, ввязываться в одиночку в драку против шестерых или получать почти смертельные ранения. Придурок.

Так было всегда — кудрявый псих готов жертвовать собой и поступаться своим благополучием ради других, даже если эта жертва не имеет для него совершенно никакого смысла. Бесполезная. Прямо как он когда-то.

Кацуки сам понимает, что несет какую-то чушь: о том, что хочет понять, почему Всемогущий выбрал его, Деку, а не кого-то другого, о том, что оказался позади. На самом деле ему совсем не нужен ответ — он и так знает. Или думает, что знает.

Кацуки кричит — раненое самолюбие, все его существо, каждая клетка, каждое нервное окончание, — и, наконец, выплескивает это единственный известным ему способом — кулаками. Он вопит о своей боли, яростно скалясь и осыпая ударами того, кто является квинтэссенцией, чертовой причиной всего.

Ему хочется. Ему нужно, чтобы Деку услышал. Чтобы узнал, почувствовал тоже: Кацуки уже не может в одиночку выносить груз свалившихся на него вины и неудач, и Деку единственный, кто способен его понять. Единственный, кому Кацуки готов рассказать.

Всю жизнь он только и делал, что старался во всем быть первым. Лучшим. Оставлял всех позади, всех — но не упертого задрота, вечно дышащего ему в затылок и какого-то хрена со временем ставшего таким важным. Кацуки мог сколько угодно тайно бояться его роста, но ему всегда удавалось удерживать вершину первенства, быть сильнее, лучше.

И вот он, исход: теперь тот получает свою геройскую лицензию, а Кацуки — нет.

Все последнее время у него ничего не выходит — он только и делает, что падает, и падает, и падает, спотыкаясь обо всякие блядские невыносимые причины и теряя по капле уверенность в своих силах, которая всегда держала его лучше любой мотивации, а проклятый ублюдок вырывается вперед и смеется над ним, словно всегда знал, что однажды так и будет!

Кацуки отрывисто выкрикивает все, что думает, все, что приходит в голову, и на веснушчатом лице медленно проступает удивление:

— Ты думал... что я такой?

И Деку продолжает — его словно прорывает, он все говорит и говорит, распрямляясь во весь рост, о том, что у него на самом деле ничего не было. Что Кацуки всегда был его самым близким вдохновителем, что он всегда хотел догнать его, сравняться.

На улице ночь, и без освещения видимость совсем плохая, но Кацуки все равно замечает, как на лице напротив снова появляется тот самый взгляд, как в детстве — упертый, несгибаемый, как чертов камень. Деку нападает, и Кацуки знает, что тот солгал как минимум в одном: у него всегда было это — жуткое несокрушимое нечто, сидящее внутри и пугающее своей мощью. Заставляющее не сдаваться, терпеть любую боль и ломать все преграды, встающие на пути. И это стоит всего.

— Теперь я, наконец, сравнялся с тобой! — кричит Деку, замахиваясь и резко ускоряясь.

Это не важно, думает Кацуки, принимая удар. Все не важно — ни что он там думает, ни что он делает. Кацуки не позволит ему быть равным, ни за что не признает. Потому что понимает — если уступит, подвинется, позволив встать с собой на одну ступень, то Деку просто пройдет дальше, оставив его позади. Заставит его проиграть.

Они яростно выбивают друг из друга всю накопившуюся боль — злобно, почти насмерть, не задумываясь о том, чем все это может кончиться. Кажется, Кацуки так сильно хочет победить, что не видит ничего вокруг, все размазывается в единую цветастую ленту, и он вдруг ощущает это, понимает: он уже относится к Деку, как к равному. Воспринимает всерьез, сражается в полную силу. Теперь все по-настоящему — тот стал его соперником. Заставил себя принять.

Несмотря на все старания и тренировки Деку, Кацуки все равно побеждает — с тяжелым усилием, вложив всю силу в последний удар, но побеждает. Вокруг дымно и пыльно, он почти сидит на Деку сверху, в оставленной взрывом выбоине и, прижав его к земле, пытается отдышаться.

Противно скатываясь холодным потом по позвоночнику, накрывает липкий страх — что-то неправильно. Что-то не так, и Кацуки не может понять, что — ведь он победил, снова доказал, что он лучше, как и всегда, какого хрена? Почему внутри нет привычного удовлетворения от победы, пусто — словно вместе с болью, злостью и чувством вины он вылил из себя все остальное, не оставив ничего?

— Я победил, — произносит на выдохе. Похоже на самовнушение, и Кацуки кривится. Все лицо ощущается одной большой ссадиной, но практически не болит — наверняка заболит потом, когда схлынет адреналин. — Сила Всемогущего... Даже с этой силой... Даже сделав ее своей... ты все равно проигрываешь мне.

«Такого не может быть», — мелькает в голове. Он замирает — догадка медленно и неумолимо отравляет разум, и он всматривается в зеленые глаза, ища такие важные сейчас доказательства. Сильнее надавливает на веснушчатое лицо и разворачивает к себе:

— Давай. Почему ты проиграл? — голос звучит хрипло и отчаянно, почти истерично, в другой раз Кацуки врезал бы сам себе за такой вопрос, но не сейчас. На секунду, на жалкое мгновение перед тем, как полностью закрыть глаза, сморщившись от боли, Деку смотрит на него, и Кацуки успевает прочесть в его взгляде ответ.

Всемогущий останавливает их своим появлением, но уже поздно. Кацуки снова терпит поражение.

В этот раз проклятый задрот окончательно обходит его. Обставляет по всем фронтам, опять оставив в дураках.

Деку проигрывает в драке, но не из-за того, что Кацуки сильный и превосходит его, а потому что знает: это — то, что Кацуки сейчас очень нужно. И позволяет победить, снова жертвуя собой. Несмотря на все, что между ними происходило все эти годы, несмотря на то, что вообще не хотел драться, несмотря ни на что, ни на одну из весомых причин, которые могли бы заставить его вбить Кацуки в стену, уничтожив всю его гордость одним ударом, и раз и навсегда доказать, кто из них сильнее.

Он проигрывает. Ради него.

Это и есть пугающая внутренняя сила Деку, его основной стержень — он готов на все, чтобы помочь другим. Чтобы спасти. Поэтому он всегда будет впереди, всегда будет прав — нет ничего важнее такой цели, ради которой он пойдет до самого конца. Нет ничего сильнее самопожертвования. И никакая, даже самая великая физическая сила, не сравнится с этим.

Потому что он — герой.

Кацуки осознает это, слушая, как Всемогущий говорит, что им надо учиться друг у друга, и у него внутри все переворачивается. Такое уже было однажды. Он с самого детства знал, знал и боялся, что однажды его мир сломается из-за этого человека, и теперь он рушится, разваливаясь на глазах. Потому что Кацуки ясно видит, чего ему не хватало все это время — для того, чтобы стать настоящим героем. Не хватает и сейчас.

Кацуки стоит на обломках своего мира, оглядываясь, и понимает, что это всего лишь большая скорлупа.

Теперь он снова что-то может. Может расти дальше.

***

Когда Кацуки поворачивает за угол и издалека замечает у своего дома высокую фигуру, то в сумерках даже не сразу обращает внимание. Какой-то парень стоит у входа с пакетом в руках под вновь начавшим моросить дождем, небрежно накинув на голову объемный капюшон длинной куртки, и рассматривает окна, задрав голову. «Опять курьер», — думает Кацуки, доставая ключи и проходя так близко, что почти задевает его плечом.

— Каччан?

Кацуки надеется, что ему послышалось, и даже не останавливается. Он что, проклят?

— Каччан, постой, — Деку подходит и равняется с ним, двигаясь вместе в сторону двери.

— Отвали.

— Да остановись же ты!

Деку хватает его за руку выше локтя, и Кацуки безуспешно дергается, сжимая зубы. Опускает голову — у него уже нет сил, все пространство вокруг, весь мир снаружи и внутри занимает чертов задрот, словно бесконечно растущая опухоль. Неостановимый вирус.

Его так много, что Кацуки уже очень давно не может свободно вдохнуть — даже заполняющий легкие воздух отравлен проклятым Деку. Он влияет на каждое действие, на каждое решение изнутри его собственной головы — подталкивая, ломая. Делая лучше, заставляя расти и бесконечно стремиться к чему-то недосягаемому.

Деку, который настолько важен, что Кацуки никогда ему об этом не скажет. Не позволит узнать. Он устало прикрывает глаза и вздыхает, понимая, что в этот раз упертый придурок докопался всерьез.

— Что надо?

— Вообще, я принес тебе лекарства — вдруг ты все-таки заболел, тут всякое... — Деку демонстративно шуршит пакетом, почти насильно впихивая ему в руки. — Но, если честно, мне очень интересно, что случилось, и зачем тебе адрес той девочки.

Он запинается и неловко мнется, продолжая:

— Ты ведь не навредить ей хочешь, правда? Просто это так необычно для тебя, я же... — Деку быстро прикусывает язык, не закончив фразу, и Кацуки невольно кидает на него заинтересованный взгляд. «Я же»?

— Что?

Деку мучительно краснеет, резко заинтересовавшись темным пасмурным небом. Вздыхает. Недовольно взмахивает руками и отвечает, начиная быстро тараторить:

— «Я же» идиот, блин. Просто... как бы сказать... знаю? Слежу? Ты не подумай, я ничего такого, ну, жуткого не имею в виду, просто мне интересно, как твои дела, а ты никогда не отвечаешь, вот я и узнаю, так что... Мне известно, вот. Что ты впервые запросил такую информацию. Не просто так же Сузуки-сан не хотел тебе ее высылать.

Кацуки рассматривает пунцового дерганого Деку и почему-то не испытывает привычного раздражения. Наоборот — мокрая толстовка вдруг перестает казаться такой отвратительно холодной, а на улице словно немного теплеет, пока они стоят под навесом. Хотя Кацуки уверен, что температура не изменилась. Он подцепляет носком своего кеда мелкий камушек и почти спокойно отвечает:

— «Частая практика», разве нет?

Деку бросает на него быстрый взгляд.

— Не для тебя.

— Если я скажу, что это из-за того, что я должен ответить ей на один вопрос, ты отвалишь?

На лице Деку проступает удивление — брови ползут вверх, зеленые глаза широко распахиваются, рот принимает форму буквы «о». Кацуки непроизвольно хмыкает — ну и нелепая рожа.

— А? Вопрос? Боже, Каччан, я подумал, она тебе что-то сделала или сказала... — Деку выдыхает с облегчением и смущенно улыбается, прикрывая глаза рукой. — Я рад, что ошибся. Что за вопрос, ты мне не скажешь, конечно, но это же замечательно, что ты захотел ей помочь.

— Чего? С хрена ли мне ей помогать? — удивляется Кацуки.

— Ну, ответить на вопрос — тоже своего рода помощь. Мне вот сейчас сразу стало легче.

Деку поднимает взгляд, сверкая глазами.

Под навесом включается фонарь, и Кацуки замечает, что дождь усилился до ливня. Деку оборачивается, ежится и печально произносит, смотря на стену воды за границей крыши:

— Ладно, я пойду, и так тебя задержал. Прости.

Кацуки вспоминает пустую тихую квартиру. Открывает дверь и бросает через плечо, не успевая передумать:

— Заходи.

Он буквально спиной чувствует шокированный взгляд и недовольно продолжает:

— Чего вылупился? Дождь переждешь и пойдешь, куда тебе там надо.

— Точно можно? — растерянно бурчит Деку. — Спасибо...

Кацуки не отвечает, поднимаясь по лестнице и открывая дверь. Ему не нужно оборачиваться, чтобы понять, что за ним следуют — тихие шаги и нервное дыхание за спиной говорят сами за себя.

Кажется, будто кто-то нажал на невидимый переключатель в его голове — он настолько ничего не чувствует, что если бы к нему сейчас подключили кардиомонитор, тот наверняка показал бы совершенно ровную линию.

В квартире неприятно темно. Кацуки скидывает кеды и сразу включает свет на кухне. Стягивает влажную толстовку через голову, скидывая ее на стул и оставаясь в одной майке — все равно слишком тепло. Наливает воды в чайник и бросает взгляд в коридор, где неловко вертится Деку, беспомощно ищущий, куда деть мокрую куртку.

— Крючок сверху и слева, — подсказывает Кацуки.

— А... — многозначительно откликается тот. — Хорошо...

— Чай или кофе хочешь?

— М-можно чай, если тебе не сложно, — заикаясь от смущения, отвечает Деку.

Кацуки достает две чашки и быстро заваривает чай, наливая воду из вскипевшего чайника. Дождь на улице усиливается еще, и время тянется медленно, словно сироп, отмеряя минуты густыми каплями. Судя по звукам, Деку заглядывает в ванную, а затем почти на цыпочках входит на кухню, осторожно присаживаясь на свободный стул.

Поставив перед ним чашку, Кацуки встает рядом с окном, прислоняясь плечом к стене. Молчание затягивается, но ни один из них не спешит начать разговор, и он чувствует себя на удивление умиротворенно. Крепче обхватывает горячую емкость руками и наблюдает за ползущими по ту сторону стекла прозрачными каплями. Тишину разбивает только шум ливня за окном и поскрипывание стула, когда Деку тянется за своим чаем.

Кажется, проходит вечность, прежде чем тот решается заговорить:

— Так ты... не расскажешь, что за вопрос?

— Нет.

— Это что-то личное, не связанное с героями?

— Деку, заткнись, или я тебя вышвырну, — совершенно спокойно отвечает Кацуки.

— Прости, мне просто любопытно.

Он замолкает. Кацуки оборачивается, рассматривая его через плечо. На Деку все та же футболка, и на глаза снова попадается шрам.

— Откуда это? — он неопределенно кивает головой в его сторону, и Деку недоуменно хмурится.

— Футболка?

— Да, блять, футболка, хочу такую же, — язвительно произносит Кацуки. — Шрам.

— Ааа, это... — тянет Деку понимающе. — Неудачно напоролся на арматуру во время патрулирования, когда доставал мальчика, провалившегося в подвал строящегося здания. Очень торопился, было темно, и я по глупости...

— Чуть не сдох, — заканчивает за него Кацуки.

— Ну, мне повезло. Рядом были медики, но шрам все равно остался. Я поранился, когда залезал, много времени и крови потерял, пока вытаскивал, поэтому вот. — Деку виновато вздыхает, отводя взгляд — слишком буднично, словно ему уже не раз приходилось оправдываться за это перед кем-то. Что и не удивительно — наверняка хватает людей, которые за него беспокоятся.

Кацуки снова отворачивается к окну, вяло размышляя о том, каким идиотом надо быть, чтобы с такой раной продолжить спуск вместо того, чтобы вылезти обратно и обратиться за помощью. Проклятый задрот никогда не меняется.

— Я слышал, что ты теперь чаще участвуешь в операциях по спасению. Это правда? Почему? — продолжает тот.

«Потому что до сих пор не стал лучше настолько, чтобы обойти тебя», — проносится в голове у Кацуки, но вслух он только рычит:

— Пей. Свой. Чертов. Чай. И не задавай тупые вопросы.

— Ладно-ладно, — хмыкает Деку и отпивает из кружки, разглядывая его. Из-за кухонной лампочки его глаза кажутся совсем темными. — Знаешь, Каччан... Спасибо.

— За что еще? — недоуменно хмурится Кацуки.

— За чай, — хитро улыбается тот. — За то, что до сих пор стараешься, не сдаешься и заставляешь не сдаваться меня. Если бы тебя не было — я бы не стал тем, кто я есть сейчас.

Он вдыхает, словно перед прыжком в воду, и тихо выпаливает последнее:

— И за то, что веришь в меня.

Кацуки словно просыпается и разворачивается так резко, что чуть не проливает остатки чая.

— Что за хрень ты несешь?

Деку бросает быстрый взгляд за окно и вскакивает, отступая в коридор. Нервно бубнит, срывая куртку с крючка и втискиваясь в очередные красные кроссовки:

— Ладно, я пойду, поздно уже, да и дождь почти закончился.

Кацуки готов отвесить ему напутственного пинка, но не успевает — дверь почти закрывается, и он не видит его лица, когда Деку вдруг тихо серьезно добавляет:

— Я видел ту конференцию. Ты веришь, для меня это очень важно. Спасибо.

Щелкает замок, и Кацуки слышит удаляющийся по лестнице топот. Хлопает нижняя дверь, и он остается один.

Он сжимает кулаки и чувствует, как начинают мучительно гореть уши и щеки. Это буквально подрывает — Кацуки забегает в ванную, с размаху распахивая дверь так сильно, что та ударяется об стену, и подставляет голову под кран, выкручивая на максимум ледяную воду.

«Идиот. Придурок. Кусок говна. Чертов ублюдок. Ненавижу-ненавижу-ненавижу, зачем только впустил, знал же, что с ним по-нормальному не бывает, что будет хуже, блять. Блять. Блять...»

Он стоит так до тех пор, пока лицо не начинает неметь, после чего идет на кухню, выливает недопитый чай из оставшейся на столе кружки и яростно надраивает ее до тех пор, пока с нее не начинает слезать глазурь.

Уже два часа длится унылая конференция, на которой героев морально раздевают до белья, в очередной раз пытаясь вызнать все нелепые подробности их жизни, и Кацуки задолбался настолько, что уже готов позорно сбежать от насевших на него репортеров.

Он мало на что отвечает и вообще старается говорить только по делу, не затрагивая тему личной жизни, но они все равно настойчиво лезут: «А у вас есть девушка?», «А правда ли, что в геройском сообществе вас боятся?», «А где вы живете и чем увлекаетесь?»

Он слышал все это сотню раз. Эти вопросы никак не относятся к профессиональной деятельности и бесят до крайности. Кацуки сидит за длинным столом, откинувшись на неудобный раскладной стул, и рассматривает собравшихся людей с плохо скрываемым презрением.

В наушнике на левом ухе висит его агент, тихо умоляющий потерпеть и быть повежливее, чтобы не портить репутацию, и Кацуки терпит, сжав зубы. Осталось совсем немного.

Когда они почти заканчивают, какая-то особенно бойкая репортерша прорывается к столу и, дерзко заглядывая Кацуки прямо в глаза, с вызовом спрашивает:

— Мы выяснили, что вы в средней школе издевались над нынешним героем номер один. Это правда?

Микрофон болтается перед лицом. Кацуки морщится — этот вопрос он ненавидит больше всего, и отвечать на него ему вроде как не рекомендуется. Но эта репортерша уже его бесит, а врать ему надоело, поэтому он рявкает:

— Правда.

На секунду воцаряется тишина — он впервые открыто это признает. Глаза репортерши алчно загораются, она взбудоражено указывает оператору с камерой, чтобы не упустил ни одной детали, ни одного слова и жеста.

— Тогда почему вы до сих пор не извинились? Разве вам этого не хочется? Может, сейчас самое время?

Кацуки долгим взглядом изучает ее и замерших на месте людей вокруг, после чего тихо выдыхает, как-то резко решив, что с него хватит.

— Если вы считаете, что он — жертва, — мрачно говорит он, поднимаясь и направляясь к выходу, — и что ему когда-либо были нужны мои извинения, то вы нихрена не понимаете. Он же, вроде, всеобщий любимец? Так хватит уже его недооценивать.

Кацуки мечется по квартире, не зная, куда себя деть и рыча проклятия вполголоса. На улице уже совсем темно и, судя по расписанию в телефоне, завтра у него, наконец, снова куча дел, которые позволят не думать так много обо всякой раздражающей бесполезной херне.

На столе в комнате валяется мятая бумажка, и он цепляет ее, чтобы выбросить. Это оказывается их с Деку фотография, которую он поднял, когда убирался утром. Кацуки присаживается на край кровати и разглаживает изображение пальцами. Наверное, давно пора смириться, что задрот окружил его со всех сторон и не планирует отпускать из своих цепких невидимых щупалец. Хотя, может, Кацуки это только кажется.

Сейчас, спустя годы, он понимает — не без внутреннего протеста, но понимает: именно Деку и его вызов с самого детства были тем, что заставляло его становиться сильнее. Тем, что толкало его вверх, болезненно жаля гордость. Без него Кацуки, возможно, так и остался бы на той ступеньке, где ему казалось, что только он в этом мире бывает прав. И кто знает, чем бы это в итоге закончилось.

Впервые в жизни Кацуки осознает, что благодарен тому факту, что он не знает мира без чертового Мидории Изуку.

Теперь у него есть ответ.

Он порывисто цепляет из ящика карандаш и быстро царапает что-то на обратной стороне фотографии, попутно ища в телефоне нужный адрес, после чего копается в брошенном на одеяло пакете с сувенирами и достает оттуда подарки от продавца.

Невесело хмыкает, рассматривая содержимое зеленой коробки. Видимо, он все-таки немного проклят.