ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Сегодня был понедельник, а потому в лечебнице было огромное количество врачей, которые толпились в коридорах и носились, как проклятые, по палатам своих больных. В больнице сегодня было шумно и суетливо, как на городском вокзале. Никто из здешнего персонала не проявил к доктору Брауну особого интереса, желания с ним дружить или хотя бы даже завести разговор. Фредерику казалась, что это доктор Стенли подговорил весь свой персонал, с которым он проработал много лет, устроить ему, доктору Брауну, бойкот. Ведь причина для этого действительно была серьезная, у главного врача этой больницы, ставшего для многих молодых психиатров примером и даже вторым отцом, хотели украсть кабинет и кресло. Хотели сломать, выбросить на улицу и сказать человеку без имени: «Входи, мы найдем для тебя место».
Кстати говоря, и сам виновник торжества появился в поле зрения доктора БраБрауна, когда тот неспешно подходил к палате миссис Норис.
– Доброе утро, доктор Браун.
– Доброе утро, доктор Стенли. Чем обязан?
– Как дела с пациентом из тридцать шестой палаты? Узнали что-нибудь интересное о нем?
– Как вам сказать. У меня есть догадки, но чтобы их подтвердить и поставить этому человеку диагноз, я должен провести с ним еще несколько сеансов. У меня ведь есть время?
– Время есть. Но я вижу, что ваши сеансы не дают никаких плодов. И пока, если смотреть правде в глаза, доктор Браун, ваше присутствие в этой больнице совершенно бесполезно.
Я искренне надеюсь, что в скором времени что-то изме...
– Он потерял свою семью. И утверждает, что не владеет гипнозом, а я пока ниникак не могу понять, зачем вы надели ему повязку на глаза и оставили в таком положении?
– При каких обстоятельствах ваш пациент потерял семью, вы выяснили?
– Обстоятельства не имеют никакого значения, доктор Стенли.
Старший товарищ посмотрел как-то неодобрительно на Фредерика.
– Это еще почему?
– Важно не то, как погибла семья, а важно, испытывает ли он чувство вины по этому поводу. Или я не прав?
Доктор Стенли поправил очки на переносице и одобрительно кивнул своей яйцеподобной головой.
– Вы совершенно правы. Вам удалось это выяснить?
– Да, он испытывает чувство вины.
– Хорошо, хорошо, это уже что-то. Он наотрез отказывается со мной разговариразговаривать, этот ваш... А в последний раз он вообще заявил, что ему восемьдесят лет.
Нет времени копаться в его голове, но я...
– У него явное раздвоение личности.
– Вы готовы уже поставить диагноз, доктор Браун?
– Пока нет, но в скором времени.
– Работайте, доктор, работайте. Я очень расстраиваюсь, что в моей больнице лежит непонятно кто. Я люблю, когда всему есть свое название.
И да, кстати, доктор Браун, вы ведь сейчас направляетесь в палату миссис Норис? Верно я понимаю?
– Да, а в чем дело?
– Я вам запрещаю впредь посещать ее.
Фредерик сначала сильно нахмурил брови, затем выдохнул и улыбнулся.
– Почему?– Потому что это не ваш пациент. У миссис Норис есть свой лечащий доктор, который уделяет все свое свободное время только ей одной. Это называется методом абсолютной концентрации на единственном пациенте, если вы уже забыли! И с вашей стороны очень нехорошо привязывать ее к себе, ее уже приручили, доктор Браун, оставьте ее в покое.
Главный врач развернулся, чтобы уходить, но Фредерик положил ему руку на плечо.
– Приручили? Вы думаете, что вы сейчас говорите? Она что, собака, по-вашему, чтобы ее приручали?
– К чему эти восклицания, жесты и чувства, доктор Браун? Вы что, пришли в театр или читаете роман? Что с вами такое, Фредерик, встряхнитесь!
– Я не согласен с тем, что мне нельзя навещать миссис Норис. Вы не вправе этого запретить.
– Я – нет, – спокойно ответил доктор Стенли. – А директор может.– Я пойду к директору и...
Главный врач вытащил из кармана своего халата лист бумаги, аккуратно сложенный вдвое, и протянул своему собеседнику.
– Что это?
– Прочтите.
«Я лично запрещаю вам, доктор Браун, посещать пациентку миссис Норис. В причины вдаваться не буду.
Директор. Дата и подпись».
– Понятно, – Фредерик отдал обратно лист.
Доктор Стенли как-то по-злому улыбнулся и довольно положил этот лист обратно в карман. Любил этот коротышка, когда все делают так, как сказал он.
Фредерик еще ни разу не встречался с директором, но уже успел его заочно возненавидеть. А что, старая школа. Старые порядки. Все логично.
– Пусть будет так.
– Конечно, так и будет, доктор Браун. Ведь вы не хотите вылететь отсюда, как пробка из бутылки шампанского?
– Чтобы вы выпили за свое здоровье и процветание? Да ни за что в жизни, – ему захотелось смачно плюнуть своему собеседнику в лицо, но пока доктор Браун решил безобидно съязвить. Оставить плевок при себе, пока не придет время.
Конечно, он мог сейчас сказать этому хамоватому выскочке, вообразившему себя Господом Богом в этой больнице, что от лечащего врача миссис Норис толку столько же, как от ваты при лепре.
Но если он сейчас расскажет о том, что миссис Норис желает покончить жизнь самоубийством, то ее тут же переместят в палату для буйных. Где нет окон, а стены обиты войлоком. Куда не приносят ни телевизор, ни радио, ни какую-либо растительность, которая могла бы напоминать пациенту о жизни. Напоминать человеку в смирительной рубашке с кляпом во рту, что мир находится не в этой комнате, а за ее пределами.
И, скорее всего, доктор Браун предпочел бы, чтобы старуха выпрыгнула в окно и свела счеты с жизнью, чем оказалась с его безымянным подопечным в одном положении.
– Ладно, пусть будет по-вашему. Но не думайте, доктор Стенли, что вы сможете перекрыть кислород тому, кто изо всех сил стремится дышать.
– Хватит философии, занимайтесь своим больным, доктор Браун. Всего хорошего.
Ах, да, кстати... – Главный врач уже начал было уходить, но вновь остановился и развернулся к своему собеседнику:
– Если я еще раз услышу от вас, что вы позволяете себе страдать за своего или чужого пациента, то я лично подам директору рапорт, чтобы вас списали по профнепригодности. Психиатр не должен чувствовать, он должен анализировать и принимать решения. Этому вы должны были обучиться или не обучитьсяобучиться еще в колледже. Вам понятно, доктор Браун?
– Мне предельно понятно, доктор Стенли. Позволите мне незамедлительно направиться к своему пациенту?
Мужчина в толстом панцире ничего не ответил, а только поправил вечно сползающие с переносицы очки и ушел в палату миссис Норис.
«Ничего, я зайду к вам немного позже, муза Адольфа Добельмановича».
И Фредерик подавленно направился в конец коридора, чтобы подняться на последний этаж к своему законному пациенту, следуя методу абсолютной концентрации на одном-единственном человеке.
– Здравствуйте, Безымянный, – сказал доктор Браун, когда переступил порог палаты тридцать шесть и уверенно уселся на свой личный стул.
В ответ – тишина. Безымянный лежал на правом боку и ровно дышал. Невозможно было разобрать, спит он сейчас или бодрствует.
У ног доктора Брауна лежала та самая шахматная доска с деревянными фигурами. Взглянув внимательнее на доску, Фредерик увидел вчерашний шах и мат. Все фигуры стояли на своих местах, их никто не трогал.
– Может быть, сыграем еще одну партию, Безымянный?
В ответ – снова тишина и ровное дыхание пациента.
– Вы будете играть опять белыми?
И на этот вопрос Безымянный не дал ответа. Он сегодня почему-то не шел на контакт.
– Я хочу отыграться, Безымянный, слышите меня?
И тут прозвучал голос – Фредерик аж вздрогнул от неожиданности.
– Вы уже выиграли, доктор. В ближайшее время вы получите ответ.
– На какой именно вопрос я получу ответ?
Тишина. Снова ровное дыхание Безымянного и интригующая, разрывающая любопытством душу тишина.
– Что за вопрос, скажите? – повторил уже громче доктор Браун, но его пациент ничего не ответил.
Фредерика это игра в догадки сильно утомила, он встал со стула и направился к выходу.
– У меня много времени, я охотно подожду, – сказал, обернувшись к своему пациенту, доктор Браун перед тем, как покинуть палату. Краем глаза он заметил на столе, возле вазы с цветами, маленький предмет, которого вчера там не было.
Он изо всех сил напряг глаза, пытаясь рассмотреть этот странный предмет, но ему этого сделать не удалось. Освещение
в комнате было плохое.
Доктор Браун подошел ближе к столу и теперь ясно рассмотрел у вазы маленького оловянного солдатика, который раньше стоял в углу комнаты.
«Зачем Гарри его туда поставил?» – задумался Фредерик и решил спросить об этом у санитара при первом же случае.
– До встречи, Безымянный.
Вновь – тишина.
Доктор вышел из палаты, закрыл ее на ключ, а затем заглянул в соседнюю дверь, из которой лился свет.
Уильям Бах стоял и смотрел в окно. Доктор Браун не заметил в его ушах наушников, а потому решил зайти и поприветствовать молодого человека.
– Доброе утро, Уильям.
– Доброе утро, Фре, – сказал юноша, по-прежнему продолжая смотреть в окно. Фредерик уже успел привыкнуть к такому довольно странному типу общения, когда собеседник избегает смотреть в глаза.
– Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо. А вы?
– Замечательно. Сегодня необыкновенно солнечный день. Не хочешь выйти на улицу и прогуляться по свежему морозному воздуху?
– А? Что? – Уильям как-то странно отреагировал на это вполне нормальное и естественное предложение.
– Не хотел бы ты выйти на свежий воздух, Уильям? У тебя в комнате душно, твоему мозгу не хватает кислорода. Если ты будешь выходить на улицу хотя бы два раза в день, то начнешь чувствовать себя гораздо лучше и будешь крепче спать.
– Мне здесь хорошо. Мне не душно.
– ...Доктор Браун понял, что не с того начал разговор с юношей.
– Как твоя хризантема?
Уильям вдруг перевел взгляд на свой цветущий желтый цветок, за которым он так старательно ухаживал изо дня в день.
– Как всегда, он цветет.
– Он?
– Да, он, а что такого?
В мозгу доктора Брауна что-то не сошлось, а потому ему в это мгновение стало мучительно больно, впрочем, как и всегда, когда не хватало какой-то детали конструкции, но он даже не подал вида.
– Ты сказал «он», потому что цветок или потому что у него есть личное имя?
– Имя есть.
Уильям снова перевел взгляд в окно. Сегодня почему-то и он был не особо настроен на общение. Фредерику приходилось буквально вытаскивать из него отвеответы на свои вопросы.
– Как ты называешь свой цветок, если не секрет?
– Военный.
Такой ответ был полной неожиданностью для доктора Брауна. Этот юноша был, пожалуй, самым непоследовательным человеком в его окружении за все недолгое время, проведенное в этой больнице. Безымянный тоже пришел на ум Фредерику, но он сразу же окрестил его безумным.
– Уильям, ты мне говорил, что упоминание о военном причиняет тебе боль. Так почему ты назвал так свой цветок, ассоциируя его тем самым с болью?
– Этот военный, что в горшке, не вызывает во мне боль, Фре.
– Но почему, ты разве не думаешь о нем, когда смотришь на свою хризантему?
– Думаю, но мне от этого не больно, а даже наоборот.
– Наоборот? Объясни, пожалуйста, что это значит.
– Это значит, Фре, что я смотрю на военного и понимаю, что могу сделать ему больно и даже его убить. От этой мысли мне всегда становится хорошо. Понимаете?
Доктор Браун решительно ничего пока не понимал.
Общение с детьми ему всегда давалось с большим трудом в силу разных взглядов на одни и те же вещи. Зато беседа с ними всегда казалась ему познавательной и чрезвычайно интересной.
– Понимаю. А почему ты так ухаживаешь за ним, почему не даешь ему умереть, если это доставило бы тебе радость?
– Нет, Фре, – юноша начал немного злиться. – Вы меня не поняли! Я не говорил, что мне хочется, чтобы он умирал. Мне нравится знать, что его жизнь находится в моих руках и что я в любой момомент способен его убить, если захочу!
Но мне кажется, что если я порву на части военного, то мне не станет хорошо, а даже, наверное, наоборот. Я наливаю в него воду и протираю каждый день листья, чтобы он был красивым. Нет, я не хочу, чтобы он умирал, но мне нравится думать о том, что я могу его убить. Теперь вы понимаете, Фре?
– Да, теперь я все понял, Уильям. Прошу простить мне мою невнимательность. Позволь спросить у тебя еще кое-что: а мама твоя тоже ассоциативно присутствует в этой комнате?
– Да.
– Позволь мне выдвинуть свою версию, Уильям, так сказать, реабилитировать себя в твоих глазах...
– Давайте, Фре.
Доктор Браун перевел взгляд на один-единственный предмет в этой комнате, который мог бы напоминать юноше маму.– Твоя мама – это Библия.
– Да, вы знали, Фре. Вы не глупый.
Все же этот юноша, несомненно, казался доктору Брауну старше по развитию, чем его десятилетний сын Дон, взять хотя бы тот факт, что его ругательства имели более интеллигентный характер.
Хотя это, наверное, проблема воспитания, а не возраста.
– Я смотрю, маму ты тоже протираешь каждый день и бережно относишься к ней.
– Да, я маму иногда открываю, чтобы прочесть, но сразу же закрываю. Потому что трудно.
Фредерик вспомнил, что хотел после работы заехать в книжный магазин и купить обещанные книги Дону.
– Ты, наверное, чего-то не понимаешь? Она написана сложным для тебя языком?
– Да, очень сложным.
– Письма мамы кажутся тебе более понятными, правда?
– Да. Там всегда написано простым языком.
– Хорошо, Уильям. Ты знаешь, я тебе хочу сказать, что не стоит расстраиваться по поводу Библии. Ты и не обязан ее сейчас понимать. Для каждой книги всегда приходит свое, самое подходящее время. Если трудно читать, то закрой и не открывай ее больше. Забудь, спрячь далеко или выброси! Однажды эта книга сама попадет к тебе в руки самым неожиданным и странным образом, ты откроешь ее и все поймешь. Это правда!
Я хочу завтра принести тебе другую книгу. Говорю сразу – тебе совсем необязательно ее открывать, Уильям, но мне почему-то кажется, что она тебе может понравиться.
– Мне не нравится читать книги, Фре.
– Потому что тебе не попадались интересные книги, Уильям.
Юноша вдруг неожиданно засмеялся.
– Что тебя рассмешило, если не секрет?
Голубоглазый собеседник, который показывал свои глаза сейчас только небу и снежным лесам, перестал смеяться.
– Вы только что сказали, что принесете завтра книгу.
– Да, а что в этом смешного?
Уильям снова засмеялся.
– Погоди, Уильям... Я, похоже, понял, почему ты надо мной сейчас смеешься. Дай мне всего двадцать минут, хорошо?
– Хорошо, Фре, – ответил юноша, продолжая смеяться.
Доктор Браун выбежал из палаты в коридор и со всех ног побежал к лестнице, затем быстро спустился на первый этаж, накинул верхнюю одежду и покинул больницу.
Фредерик вернулся в палату Уильяма лишь спустя сорок минут.– Я принес тебе обещанное мороженое, Уильям.
– О, спасибо, – возрадовался юноша, но совсем не торопился идти за желанным десертом.
– Я оставлю его на столе, хорошо?
– Да.
Фредерик положил на стол небольшое ведерко мороженого с зеленым чаем. Как он мог забыть о своем обещании?
– Тебе теперь не смешно оттого, что я завтра принесу тебе книгу?
– Нет, Фре. Уже не смешно, – ответил грустноватым голосом юноша, который, по всей видимости, думал сейчас об одном – когда уже, наконец, уйдет доктор Браун и оставит его наедине с этой желанной сладостью.
Наступила тишина. Фредерик обо всем догадался.
– Ты сейчас не будешь есть свое моро– Я принес тебе обещанное мороженое, Уильям.
– О, спасибо, – возрадовался юноша, но совсем не торопился идти за желанным десертом.
– Я оставлю его на столе, хорошо?
– Да.
Фредерик положил на стол небольшое ведерко мороженого с зеленым чаем. Как он мог забыть о своем обещании?
– Тебе теперь не смешно оттого, что я завтра принесу тебе книгу?
– Нет, Фре. Уже не смешно, – ответил грустноватым голосом юноша, который, по всей видимости, думал сейчас об одном – когда уже, наконец, уйдет доктор Браун и оставит его наедине с этой желанной сладостью.
Наступила тишина. Фредерик обо всем догадался.
– Ты сейчас не будешь есть свое мороженое, Уильям?
– Не буду.
– Потому что я здесь или потому, что пока не хочешь?
– Потому что вы здесь.
Доктор Браун широко улыбнулся и решил незамедлительно оставить юношу в покое.
– Хорошо, я зайду к тебе позже. Приятного аппетита, Уильям. Спасибо тебе за разговор.
– Пока, Фре.
Доктор Браун закрыл двери палаты и решил навестить еще одного любопытного пациента, которого ему официально запретили навещать.
Подойдя к закрытой двери палаты миссис Норис, доктор Браун сначала внимательно осмотрелся по сторонам и только затем вошел внутрь.
– Здравствуйте, миссис Норис, – поприветствовал Фредерик сидевшую за письменным столом старуху. Сегодня она была одета в какую-то старомодную темную кофту, которая была ей совсем не к лицу.
Некогда молодая и красивая женщина сидела сейчас за столом и внимательно изучала письмо или просто лист с какими-то записями.
– А? – она аж вздрогнула от неожиданности и повернулась немедленно в сторону зашедшего только что гостя. – Вы кто?
– Позвольте представиться, я доктор Браун.
– Ко мне уже приходил сегодня мой врач или вы из тех... Хромых на голову?! Если да, то знайте, что я сейчас громко закричу, и сюда прибегут санитары. Уж они-то вам устроят извращения!
– Спокойно, миссис Норис, не нужно кричать. Я психиатр, доктор Фредерик Браун. Мы с вами уже знакомы. Вы меня охотно познакомили со своим другом Адольфом Добельмановичем и рассказали...
– С кем с кем я вас познакомила? С Адольфом Добель... что?
– Добельмановичем, – аккуратно поправил старуху Фредерик.
– Да хоть с Барахтановичем. Не несите чепуху, молодой человек! Что вам вообще нужно от меня?
Да-а, теперь доктор Браун проникся сочувствием к бедным отпрыскам миссис Норис. Если она закатывала им каждый понедельник такое выступление, то теперь понятно, почему они ее отправили именно сюда.
Хотя, если убрать всю комичность сложившейся ситуации, доктор Браун на самом деле никогда бы так не поступил с родной матерью.
– Я пришел вам сказать, что вам не нужно прыгать из окон, миссис Норис, – спокойно сказал мужчина, которому в этой палате были сегодня, мягко говоря, не рады.
Старуха уставилась на него во все глаза, медленно переваривая то, что он сейчас ей сказал.
– Да, вы правы... – как-то неожиданно смягчилась она. – Проходите, присаживайтесь, доктор.
– Благодарю.
Доктор Браун присел на край кровати и подождал, пока миссис Норис закончит читать.
– Что вы только что читали, если не секрет? – поинтересовался везде сующий свой нос Фредерик, которому в силу своей профессии приходилось становиться ищейкой, вынюхивающей самые потаенные уголки своего пациента.
– Я читала письмо, адресованное самой себе.
– В самом деле?
– Да, я, по всей видимости... Нет, нанаверное, точно я писала – почерк мой. В общем, вчера написала сама себе, чтобы сегодня не впадать в панику от постоянного присутствия незнакомых людей, которые утверждают, что мы якобы с ними знакомы давно. Ох, если бы вы знали, как мне тяжело выяснять – кто каждый из них такой и с какой целью ко мне пришел. Эти доктора... Ой, боже, как меня сюда занесло?
Еще постоянно спрашивают про какого-то Добершмановича. Как будто я знаю, кто он. Все словно глумятся надо мной. А я не могу никого вспомнить...
– Но ведь вы кое-что вспомнили, миссис Норис. Вы же поэтому пустили меня.
Старушка спрятала под книгу тот лист, который читала, а затем повернулась лицом к Фредерику.
– Опять же, не я вспомнила, а та «Я», которая написала это письмо. В нем была строчка, что один мужчина, который своим разговором не будет похож на других докторов, может вдруг начать говорить о моем самоубийстве. Как я сейчас поняпоняла – вы тот самый мужчина.
Доктор Браун одобрительно кивнул головой.
– Так вот, я сейчас должна выслушать ваши занудные доводы, почему так делать нельзя, а затем дождаться, пока вы уберетесь из моей комнаты вон, и можно будет наконец спокойно вздохнуть. Со словами: «Боже мой, сумасшедший дом какой-то».
Фредерик улыбнулся.
– Правда? Вот именно так вы себе написали?
– Клянусь, что не вру. В письме написано так, как я только что сказала, – улыбнулась старуха в ответ.
Атмосфера в палате становилась более благоприятной. Скованное тело Фредерика начало расслабляться после былого напряжения.
– Я не буду приводить вам доводы, миссис Норис. Точнее, я этим, несомненноно, займусь, но только не с вами. Вы – не мой пациент! А вас я бы хотел попросить об одном пустяковом одолжении, мне нужно, чтобы вы написали себе одно письмо.
– Что за письмо?
– Вы писать не разучились, миссис Норис?
– Нет.
– Тогда пишите, по ходу узнаете.
Старуха достала чистый лист и приготовилась записать важное послание в будущее.
– Я знаю, что вы больны, миссис Норис, – Фредерик начал медленно, но внятно диктовать, чтобы старуха успевала записывать. – И ваше самоубийство, бесспорно, облегчит попытки уснуть поздней ночью доктора Стенли, который спит и видит, кого бы заселить в вашу палату. Ваша смерть сняла бы груз ответственности и с плеч ваших детей...
– Каких еще детей? И какой груз?
Старуха опять непонимающе уставилась на доктора Брауна.
– Это все не важно, пишите, пожалуйста, миссис Норис. У нас с вами мало времени.
– Ладно... – вздохнула бедная старуха, потерявшая память, и продолжила старательно писать.
– Короче говоря, ваша смерть облегчила бы жизнь всем, в том числе вам, вашей будущей собаке и вашему славному другу-адвокату. Но! У меня есть для вас одно предложение. Видите ли, миссис Норис, я, как доктор, обязан уведомить свое начальство о вашем желании свести счеты с жизнью, но я этого пока делать не стану из некоторых личных соображений. В обмен на мое молчание я вас прошу лишь провести немного времени в обществе одного моего пациента, не менее удивительного, чем вы. Поверьте мне на слово как человеку среди леса, что это знакомство вам покажется чрезвычайно интересным.Не беспокойтесь, он не полоумный. Как сказал бы всеми нами любимый доктор Стенли, этот мальчик не болен, он всего лишь аутист.
Доктор Браун сделал небольшую паузу, чтобы его личная секретарша могла все за ним записать, ничего не упустив.
– Сообщите мне ваш ответ немедленно после того, как вы прочтете это письмо, и вас осмотрит лечащий доктор. К большому огорчению, мне запретили вас навещать. Ищите меня после утреннего обхода в тридцать пятой палате. Буду ждать вас ближе к десяти.
Не входите без стука.
Ваш друг, доктор Браун.
Миссис Норис с большой ответственностью подошла к написанию письма, адресованного самой себе, и переспрашивала каждое слово, в котором не была уверена, а когда закончила, то с гордостью сказала:
– Готово.
– Благодарю вас, миссис Норис. Надеюсь, вы завтра ко мне придете.
– Несомненно, доктор.
И на этой прекрасной ноте они попрощались.
* * *
– Здравствуйте, Безымянный. Это снова я.
Фредерик сел на стул и начал внимательно осматривать комнату – изменилось ли что-то за время его отсутствия.
– Я бы хотел спросить вас о вашей семье. За партией вы задавали мне вопросы о моей семье. Вас интересовало, достаточно ли я ценю своих близких... Я хочу вам сказать спасибо. Я благодарю вас за то, что вы открыли у меня под носом целый мир.
– Потрогайте снег, черт бы вас побрал, доктор Браун. Потрогайте снег! – вдруг сказала тишина, и доктор Браун решил все же потрогать после работы этот проклятый снег.
– Хорошо. Даю вам слово, Безымянный, что сделаю это сегодня же.
– Да, потрогайте снег, доктор Браун. Вы не пожалеете.
– Ваша семья погибла при каких обстоя...
– Это не важно, важен снег. Потрогайте снег немедленно, доктор.
– Я вас услышал с первого раза, Безымянный. Я завтра вернусь и скажу вам, какой снег на ощупь. Вы вините себя в том, в чем нет вашей вины. Вы несете ответственность за тех...
– Снег, доктор Браун. Снег! А теперь уходите, когда потрогаете снег, тогда и расскажете мне о тех, за кого я не несу никакой ответственности.
– Как скажете, Безымянный, – доктор встал со своего места, чтобы уйти, а завсе же потрогать после работы этот проклятый снег.
– Хорошо. Даю вам слово, Безымянный, что сделаю это сегодня же.
– Да, потрогайте снег, доктор Браун. Вы не пожалеете.
– Ваша семья погибла при каких обстоя...
– Это не важно, важен снег. Потрогайте снег немедленно, доктор.
– Я вас услышал с первого раза, Безымянный. Я завтра вернусь и скажу вам, какой снег на ощупь. Вы вините себя в том, в чем нет вашей вины. Вы несете ответственность за тех...
– Снег, доктор Браун. Снег! А теперь уходите, когда потрогаете снег, тогда и расскажете мне о тех, за кого я не несу никакой ответственности.
– Как скажете, Безымянный, – доктор встал со своего места, чтобы уйти, а затем неожиданно спросил. – Зачем вы попросили поставить на стол оловянного солдатика?
– Потому что ему там самое место. Не находите, доктор?
Фредерик молча покинул мрачную палату своего пациента и, прежде чем потрогать на улице снег, зашел в соседнюю палату. Он постучался в дверь к человеку, к которому он относился с любовью, с такой нежной и внезапно открытой в себе любовью, которую хотелось отдать безответно этому замечательному, недолюбленному чужому сыну Уильяму Баху. Но отдать не все, а меньше половины того мягкого и ласкового чувства внутри, чтобы оставить его и на родного сына, который целый день с нетерпением и предвкушением ждет наступления вечера и новой истории от своего робота-папы.
– Добрый день, Уильям. Я тебя не побеспокоил?
– Нет, Фре, – сказал юноша, лежа на кровати и смотря в одну точку на потолке. – Я давно доел ваше мороженое.– Оно было вкусным?
– Да. Я же сам вас попросил купить именно с зеленым чаем, поэтому оно не могло быть невкусным, Фре.
У этого мальчика с глазами цвета океана и лесных пролесков напрочь отсутствовало хоть малейшее чувство благодарности. Он не умел сочувствовать хоть кому-то, а тем более благодарить.
– Отлично. Может быть, ты хотел бы, чтобы я принес тебе еще мороженого?
– Нет, спасибо, Фре. Я больше не хочу. Но я мог бы вас попросить, чтобы вы купили мне чернил и два конверта, если хотите.
– Я хочу, Уильям, и охотно куплю для тебя два конверта и баночку чернил. Позволь поинтересоваться, ты хочешь написать кому-то письмо?
– Да.
– Тому человеку, которого ты представляешь, когда берешь в руки Библию, правда?
– Да, Фре.
– А еще, может быть, и тому человеку, которого ты называешь своей хризантемой.
– Нет, ему нет. Он у меня постоянно здесь, – юноша постучал в область груди. – Я ему могу сказать все, что думаю, когда захочу.
– Ясно. Хорошо, я принесу тебе завтра все. Ты, наверное, скучаешь здесь по матери, Уильям?
– «Скучать» – это значит, хотеть, чтобы этот человек приехал?
– Именно.
– Нет, я не скучаю, Фре. Я не хочу, чтобы она сюда приезжала.
– Но почему?
– Она будет постоянно путаться под ногами и задавать глупые вопросы: «Ты поел, Уильям? У тебя не болит голова? Почему ты все время смотришь в одну точку? Дай, я на тебя взгляну».
Мама теплая, но глупая.
– Может быть, она уже поняла, кто ты и как с тобой нужно себя вести?
– Не знаю. Она меня родила и должна была понять сразу, кто я.
– Вот здесь ты не прав, Уильям. Наши матери чаще всего нас не понимают не потому, что они глупые, а потому, что их глаза способны видеть нас маленькими детьми. Вот она смотрит на взрослого, двадцатилетнего мужчину, а видит двухлетнего ребенка, которого два года кормила своим молоком и отучать которого от груди было тяжело и мучительно.
Она смотрит, Уильям, на замкнутого, необщительного тебя и видит не твою особенность, нет. А свое несовершенство! Словно твой порок – это не твоя уникальность, а ее убожество. Ведь она могла тебя воспитать по-другому, как ей кажется, уделить тебе больше времени и открыть этот мир теми глазами, которыми смотреть на него совсем не страшно. Поделиться с тобой кожей, которой не больно от прикосновений. Ей кажется, что она могла бы изменить картинку твоего мира, вовремя отдав тебе свое зрение. Наши матери несут и свою ношу, и нашу, им гораздо труднее, чем нам.
– Вы оправдываете мою маму, Фре?
– Да.
– Почему?
– Потому что она тебя здесь оставила.
– Я сам себя оставил здесь, Фре. Не она! Она предлагала мне вернуться домой, когда еще военного не похоронили на кладбище. Но я отказался.
– Почему ты отказался, Уильям?
Мальчик перевел взгляд на лампочку бежевой люстры.
– Мне здесь хорошо. Мне нравится это место, Фре. Здесь меня никто никогда не трогает, никто не делает мне больно, иногда доктор Сте, но он приходит очень редко.
Да, доктор Браун заметил, что юношу не посещает никто из врачей. Они не воспринимают аутизм болезнью, небольшое отклонение – и не более того. И, скорее всего, Тереза Бах платит доктору Стенли кругленькую сумму один раз в месяц, чтобы ее сына никто не трогал и не отвлекал от музыки.
– Здесь, Фре, я смотрю во двор, наблюдаю за тем, как разные люди ходят по кругу, смотрят в небо, а иногда и в мое окно, курят сигареты, разговаривают с другими людьми. Улыбаются, смеются, плачут. Они живут сейчас, гуляя неспешным шагом по двору, и не знают, что для меня они – просто герои из фильма. Что для меня их жизнь – это кино, которое в отличие от телевизионного фильма я не могу записать на диск и пересмотреть еще раз.
Они меняются, Фре. Каждый раз новые лица и герои в этом саду. Я немного разбираюсь в кино, потому что закрывался раньше в комнате моего второго дома, включал видеопроигрыватель и смотрел... Смотрел, пока военный не начинал бить руками и ногами в дверь, приказывать, чтобы я его впустил. Я смотрел кино, а когда от его слов мне становилось очень страшно, я выключал телевизор и ложился в кровать. Накрывался одеялом с головой и ждал, когда все это закончится.
Спустя какое-то время падала на пол задвижка с тяжелым грохотом, и врывался он. Он сломал больше десятка засовов в моей комнате за все время. Военный стягивал с меня одеяло и приказывал мне смотреть ему в глаза, а затем заставлял снимать всю одежду и стоять перед ним голым.
– Зачем, Уильям? – сердце Фредерика застучало сильнее.
– Он искал следы на моем теле. Он особенно осматривал руки, пах и боковые части ступней.
А когда он ничего не обнаруживал, то начинал еще сильнее злиться и кричать мне, что все узнает рано или поздно. А потом меня убьет.
– Ты называешь его военным, потому что он служил или почему?
– Он – офицер.
– Действующий или в отставке?
Фредерик задавал вопросы в том времени, в котором вел разговор его собеседник.
– Он не работает.
– Хорошо... Скажи мне, Уильям, ты никогда не думал признаться ему, что ты любишь смотреть фильмы и писать стихи?
– Я уже говорил, Фре. Нет, потому что он делает больно.
– А что, если я скажу тебе, что военный делает тебе больно, потому что ему делаешь больно ты?
Молодой человек напрягся и о чем-то задумался.
– Что это значит? Не понимаю.
Солнце зашло за тучи, и в комнате вдруг стало темно.
– Он подвергает тебя боли, потому что совсем не знает тебя. Потому что он – взрослый и многих вещей не понимает в принципе. Твой отец не понимает, как можно не выходить на улицу, не общаться со своими сверстниками, а запираться постоянно в своей комнате и делать там неизвестно что. Ты ведешь себя тихо, людям кажется, что если ты человек тихий, а в придачу еще и молчаливый, то тебе явно есть, что скрывать. Ведь ты военному ничего не говоришь, правда? А потому в его голову лезут самые разные догадки. Затем начинаются опасения за твою жизнь, и последствие этого – насилие и постоянная взаимная боль.
Ты – палач и жертва. Ты – хищник и добыча в одном лице, но твоему телу, затмевающему болью разум, известно о тебе только то, что ты – жертва. Ты не можешь чувствовать других людей, переносить их через свою кожу, чтобы понять. Чтобы тебе было больно и за них.
Солнце зашло за тучи, и в комнате вдруг стало темно.
– Он подвергает тебя боли, потому что совсем не знает тебя. Потому что он – взрослый и многих вещей не понимает в принципе. Твой отец не понимает, как можно не выходить на улицу, не общаться со своими сверстниками, а запираться постоянно в своей комнате и делать там неизвестно что. Ты ведешь себя тихо, людям кажется, что если ты человек тихий, а в придачу еще и молчаливый, то тебе явно есть, что скрывать. Ведь ты военному ничего не говоришь, правда? А потому в его голову лезут самые разные догадки. Затем начинаются опасения за твою жизнь, и последствие этого – насилие и постоянная взаимная боль.
Ты – палач и жертва. Ты – хищник и добыча в одном лице, но твоему телу, затмевающему болью разум, известно о тебе только то, что ты – жертва. Ты не можешь чувствовать других людей, переносить их через свою кожу, чтобы понять. Чтобы тебе было больно и за них. Потому, Уильям, ты всегда на стороне страдания. Тебе, к сожалению, никогда не разобрать траекторию удара в твою сторону, чтобы выяснить его причину. Любой удар нуждается в причине. И только если причина для него недостаточно обоснованная, этот удар нужно запоминать и позволять ему делать себе больно... Уильям, возможно, я сейчас объясняюсь трудно...
– Да, Фре, – тут же ответил юноша, который теперь отвлекся на наушники и перекладывал их из одной руки в другую.
– Я хотел тебе сказать, что ты делаешь военному больно своим молчанием, так как никогда не рассматривал его не как источник постоянной ноющей боли, не как жестокую тварь, которую должен хоть кто-то в этом мире прикончить, а как отца, который совсем не знает своего ребенка и отчаянно пытается его узнать ближе. Самый большой грех твоего отца – это его незнание. Его невнимательность, вспыльчивость и особенно то, что он не умел наблюдать в тишине. Его непростительная ошибка – это неведение того, что его родной сын – альбинос, кожа которого в миллион раз чувствительнее, чем кожа самой ранимой женщины. Возможно, узнав однажды об этом, он перестал бы тебе делать больно, Уильям, своей мужской грубостью и гладил бы тебя намного чаще, чем ночью.
Клянусь тебе, Уильям, чем хочешь, клянусь, что хуже твоего военного может быть добрый спокойный папа, который приходит каждый вечер домой и никогда не врывается в комнату, где заперся на засов его сын, чтобы узнать, что он там делает.
Милый папочка, который никогда не ищет «стихов» на твоих полках, переворачивая все твои вещи вверх дном. Который не заглядывает в твои зрачки, чтобы понять для себя, что сейчас с его сыном происходит, и нужна ли ему помощь.
Хуже твоего военного может быть только папа-робот.
– Если бы мой папа был роботом, Фре, то я бы его любил.
– В самом деле? – спросил безнадежно и с неким отчаяньем в голосе проповедник, ученик которого не услышал его пламенной проповеди.
– Да. Я бы роботу, который меня не трогает, показал бы свои стихи.
– Да, ты прав, Уильям. Твой случай – другой. Возможно, тебе было бы лучше иметь рядом робота.
Фредерик в тот момент задумался, что лучше было бы для его сына – жить с «военным» или с «роботом»? Безусловно, это были две фатальные крайности, которых он, доктор Браун, не пожелал бы ни одному на свете ребенку. И желание сравнивать, что светлее – темное или черное, – отпало у доктора само собой.
– Вы, наверное, говорите сейчас, Фре, о своей боли. Да?
– Да, Уильям, это так.
– Ваш отец – робот?
– Нет, робот – это я.
Юноша немного помолчал, а затем сказал:
– Завидую вашему ребенку, Фре. Я еще с первого раза, когда вы вошли, почувствовал, что вы – робот и что от вас не следует ожидать какой-то опасности.
Доктор Браун не очень-то обрадовался подобному заявлению.
– Почему вы стали роботом, Фре?
«Почему я стал роботом? Почему? В самом деле...»
– Если бы я знал.
– Может быть, потому, что роботы не едят пищу, не пьют, не тратят деньги. Их не беспокоят всякие там магазины, прически, одежды и то, как сейчас на них завязан галстук... Я видел в кино, Фре, что роботы умеют привязываться к людям и даже могут страдать. Как думаете, это правда?
«Правда ли, что безмозглая груда металла может страдать? – Да, конечно же, правда!»
– Ага.
– Ого. Честно?! А я думал, что это выдумка. Фильмы тем мне и нравятся, Фре, что до конца никогда не узнаешь, что в них правда.
– Уильям, – доктор Браун, состоявший на 99,9 % из железа и знающий не понаслышке, о чем рассуждает, решил поговорить со своим молодым пациентом о другом. – Завтра, я думаю, у тебя будут гости. Ты ведь не против гостей?
Мышцы лица юноши как-то резко дрогнули. Доктор Браун старался не смотреть на его лицо, но время от времени останавливал на нем свой взгляд, когда искал, на чем ему сфокусироваться.
– Какие гости, Фре? – судя по голосу, Уильям был напуган внезапным заявлением доктора.
– Я тебе вчера говорил об одной моей пациентке – миссис Норис, которая не сможет сегодня прийти из-за того, что забывает по понедельникам все на свете. Даже имени своего не помнит.
– Да, помню, Фре. Та забавная дама, у которой еще есть невидимый друг.
– Именно она. Так вот, она завтра должна наведаться к тебе.
– Зачем? – удивился юноша. – Мне кажется, я не смогу увидеть ее невидимого товарища.
– Этого и не нужно, Уильям. Она придет завтра без Адольфа Добельмановича.
– Хорошо, а то я не знаю, как себя вести с теми, кого я не вижу.
– Честно признаться, я тоже, – улыбнулся доктор Браун. – Но лично я в присутствии Адольфа Добельмановича старался себя вести естественно, не выказывая ни малейшего смущения или робости. Я похвалил его за то, что он против пассивного курения и не заставляет предаваться этому пагубному занятию тех людей, которые стоят рядом с ним. Мне кажется, Уильям, у нас с ним возникла взаимная симпатия. Хотя я могу и ошибаться.
– А кто он по национальности? Вам не говорила миссис? Как-то странно звучит его имя с фамилией.
– Я думаю, что он еврей, – шутя, сказал Фредерик.
– А почему тогда у него имя, как у фюрера?
– Это загадка, Уильям. Спросите завтра об этом у миссис Норис лично.
– А вы? Где вы будете, Фре, когда она придет?
– Я буду рядом, если ты не возражаешь.
– Хорошо. А о чем мне с ней говорить?
Ноги доктора Брауна затекли, и ему захотелось присесть.
– О чем захочешь, Уильям. Можешь общаться с ней свободно на любые темы, как и со мной.
– Она не сделает мне больно? – опаска прозвучала в голосе человека, который никогда не анализировал причину удара.
– Нет. Не беспокойся об этом. Она – пушистая и ворчливая кошка, которая обожает, когда ее гладят и спрашивают о ее молодости.
– Ее нужно гладить?
– Конечно же, нет, Уильям. Это образно! Достаточно общаться с ней вежливо и с уважением.
– Хорошо, Фре.
Фредерик посмотрел на часы, а затем сказал:
– До завтра, Уильям. У меня есть некоторые важные дела, которые не хотелось бы переносить на более позднее время.
Не беспокойся ни о чем. Не переживай по поводу завтра. Все пройдет так, что ты захочешь еще и повторить.
– Буду переживать. До завтра, Фре. Я тогда послушаю музыку, а то вы меня уже долго отвлекаете от музыки.
– Приношу свои искренние извинения, – улыбнулся доктор и покинул палату своего пациента.
Покончив с бумажной волокитой – ему нужно было написать несколько отчетов в историю болезни своего безымянного подопечного, – доктор Браун вышел из здания больницы и первым делом поднял с земли пригоршню холодного хрустящего снега. Фредерик сжал этот снежок в руке несколько раз, а затем почувствовал резкую головную боль.