ХРАМ МОТЫЛЬКОВ

Всю дорогу домой доктор Браун думал о том, что речь и развитие Уильяма остановились в возрасте двенадцати-тринадцати лет. И хоть перед доктором сегодня сидел практически уже взрослый мужчина, но по умственному развитию этот мужчина оставался подростком. Если ничего не менять в его жизни, оставить, как сказала Тереза Бах, все как есть, то и к сорока годам Уильям будет думать и мыслить, как тринадцатилетний. И видеть свой узкий мир, который начинается с двери его палаты и заканчивается около окна. Нужно что-то менять, и менять незамедлительно. Пусть доктору Стенли и дальше кажется, что Уильям Бах, мальчик-аутист, должен просто жить и время от времени проходить различные обследования, которые не дают никакого толку – у доктора Брауна было свое мнение на этот счет.

Никто не воспринимает аутизм как серьезную болезнь. И если вдруг у юноши появится внезапное желание покинуть эти стены, то в лечебнице его не станут держать силой. Он был волен уйти в любое время.

Когда доктор Браун подъезжал к дому, то решил оставить свою работу в автомобиле и не нести ее, как обычно, в свой дом. Ему почему-то вдруг захотелось так сделать именно сегодня, хотя за этот день произошло столько всего удивительного и необычного, что не так-то легко будет очистить свои мысли и оставить пациентов в своих палатах.

У доктора Брауна появилось внезапное желание поговорить сегодня с Мэри, поцеловать ее в щеку, а может, и в шею, провести вечер со своим сыном и узнать, как у него дела. Фредерику захотелось снова стать тем, от которого он бежал к своим пациентам.

Ему вдруг вздумалось побыть отцом.

– Здравствуй, Мэри, – сказал Фредерик, который за время партии в шахматы со своим безымянным пациентом успел мысленно потерять свою супругу и сына.

Когда тебе рассказывают о чужом горе, ты не можешь это горе у человека забрать, ощутив цвет его горя и его послевкусие, ты лишь можешь его перенять на время, чтобы почувствовать вкус того, что имеешь.

Чего ты не был лишен никогда.

– Здравствуй. Ты сегодня рано. Что-то случилось? Ужин в холодильнике, если захочешь, я разогрею. Что с тобой, в самом де...

Доктор Браун поцеловал миссис Браун в губы. Женщина не была готова к такому повороту, а потому чуть было не отпихнула Фредерика, как чужого незнакомого мужчину, который собрался вдруг ее поцеловать. А затем она приказала своему телу расслабиться. Она никогда не считала, что от ее мужа дурно пахнет, но уже несколько лет Мэри казалось, что от него не пахнет вообще. Словно ее муж вдруг лишился какой-то самой важной части себя, того молодого и романтичноромантичного Фредерика, который умел ее слушать, который ценил ее запах. Который мог написать о ней даже стих, пусть и с плохими рифмами. Главное, что он мог из своей души для нее что-то вынуть и отдать. То, на что она могла вдохновить.

– Да что с тобой в последнее время такое? – спросила Мэри сразу после его поцелуя.

– Ничего. Тебе было неприятно?

– Нет, приятно, даже как-то неожиданно. Неловко мне, что ли...

– Тебе неловко, что твой муж тебя целует?

– Мне неловко, Фредерик, оттого, что мой муж меня целует раз в три месяца. И чаще всего это происходит после секса. Может быть, ты мне расскажешь, в чем причина? Хотя... Я догадываюсь.

– И в чем же, по-твоему?

– Тебе понравилась какая-то молоденькая девушка в клинике. Не знаю, кто она – врач или пациентка, это не важно. Ты ее мысленно... Мысленно касаешься. А потом приходишь домой, закрываешь глаза и ищешь ее во мне.

Я права?

– Нет, Мэри Элизабет Браун. На этот раз вы ошиблись. Мне никто не нравится, кроме вас. Странно, что ты списала меня со счетов преждевременно. Но больше меня удивляет то, что ты мне до сих пор нравишься! Ты там, внутри меня, мысленно любима в глубине души. Ты этого, конечно, не можешь увидеть и почувствовать. Тебе любовь нужно трогать руками и поглощать ушами. Но я не отказывался от тебя, не искал тебе замены, а просто утаил зачем-то свои чувства к тебе. А сегодня один мой пациент натолкнул меня на то, что я таю свои эмоции и чувства в себе. Боюсь показать их тебе, сыну, всему миру, наверное, даже себе боюсь их озвучить.

Мэри от удивления немного приоткрыла рот. Она даже понюхала, не пахнет ли от Фредерика алкоголем. Такие слова, как «эмоции, чувства, любовь», ей не приходилось слышать от своего мужа уже несколько лет. Несколько лет не приходилось слышать только ушами. А кожей чувствовать его прикосновения – наверное, с момента рождения сына.

Десять лет!

– Фредерик, заранее прошу тебя простить меня за мои слова, – она достала из верхнего шкафчика пачку сигарет, которую доставала лишь в особых случаях. Эти случаи у Мэри наступали, когда она приходила раньше всех домой. Оставалась одна, наливала себе в бокал вино, брала в руки книгу и отвлекалась от того, что ее уже давно достало. От того, что нет любви в семье, нет перспектив в ненавистной работе и что завтрашний день – это продолжение бесполезного сегодня, в котором нет никакого смысла. Она пьянела от вина, а слащавая книга о другой, сказочной жизни давалась ей с огромным трудом, в хеппи-энды миссис Браун верила так же искренне, как и в Санта-Клауса. Когда она закрывала книгу, а в ее жизни становилось больше ярких цветов, она доставала пачку своих сигарет с ванильным привкусом и жадно пускала клубы дыма. Фредерик давно уже знал о тайном, но безобидном увлечении своей супруги, но предпочитал молчать об этом. Пусть в ее жизни будет то, что можно от других скрывать. Измену доктор Браун перенес бы гораздо болезненнее, чем то, что его жена курит.

– О, ты куришь? – сделал удивленный вид Фредерик, словно он никогда даже не догадывался об этом. Мэри подожгла сигарету и сделала глубокую затяжку.

– Не разыгрывай сейчас комедию. Даже Дон и наши соседи знают, что я иногда курю. Ты стал настолько чужим для меня, что вчера вечером мне на секунду показалось, что я тебе изменила.

– Ты никогда раньше не изменяла?

– Тебе?

– Что за глупый вопрос, кому же еще.

– Глупый вопрос? – она улыбнулась. – Скрывать собственные чувства к другим людям – это эгоизм, Фредерик. Скрывать свою любовь от источника своей любви – это значит молча отказаться от своей любви. Разумеется, и от ее источника тоже.

Ты думаешь, что можно просто так подойти ко мне, поцеловать в губы и сказать мне, что утаил свою любовь в себе? Не смеши меня, психиатр. А потом спрашивать – кому еще я могла изменить. В самом деле, кому, доктор Браун?

– ...

– Себе! Сохранить верность мужчине, который тебя не любит, – это в первую очередь изменить самой себе.

– А как же чувство долга?

– Если бы ты мне сказал о чувстве долга, когда просил меня выйти за тебя замуж и родить сына, то я бы ответила тебе: «Иди к черту!»

– Значит, ты мне никогда не изменяла?

– Если бы я тебе изменяла, Фредерик, – выпустила клуб дыма в лицо своему мужу Мэри, – то я бы не была ненакрашенной алкоголичкой, два раза в неделю выкуривающей по одной сигарете наедине с собой.

– Прости, Мэри, – он как-то неуверенно ее обнял.

– Да ну. Перестань ты, в самом деле, – как ребенок, улыбнулась Мэри Браун и дала заключить себя в объятия, ей на самом деле до невыносимости не хватало, чтобы ее хоть кто-то в этом мире обнял.

– Помнишь, как ты сначала терпеть не мог, когда я ночью клала на тебя свою руку или когда мы засыпали с тобой в обнимку?

– Помню.

– Я думала, что ты просто потерял ко мне интерес и теперь не знаешь, как отделаться от меня.

– А ты помнишь, как я тебя увел у своего соседа по койке, а тот ночью решил перерезать мне горло?

– Еще бы. Нечего девушек уводить! – улыбнулась она, вспоминая армейские годы, шинель, аромат зимних роз и сладкие пять минут на свидание.

– Я думал, что не выживу.

– А я часто думала о том, что лучше бы ты тогда умер.

– Верю.

– Можно мне сделать затяжку? – ни с того ни с сего заявил ее старый забытый друг, с которым она сегодня случайно встретилась на кухне своего дома.

– Вы курите, доктор Браун?

– Балуюсь иногда. М-м... – сделав одну затяжку, скривился ее муж. – Что за вкус?

– Ваниль.

– Терпеть не могу ваниль.

– Я знаю. А ты даже не догадывался, что я курю!

– Да знал я, Мэри, – доктор Браун ререшил наконец признаться. – Открывая окно, ни за что не выветрить из дома запах сигарет, ты знаешь это не хуже меня. После того как покуришь, нужно стирать не только одежду, но еще и шторы, полотенца и мыть все стены на кухне. Сигаретный дым впитывается во все!

– Я это прекрасно знаю, Фредерик. И мне трудно было поверить в то, что мой муж – такой идиот.

Затем они вдруг засмеялись.

– Что ты еще скрываешь, Мэри?

– А ты?

– Кроме того, что ты мне нравишься, больше ничего.

– Я тоже.

– Может быть, пойдем в спальню, пока Дон еще на занятиях?

– Сделаем «это» по-быстрому, как всегда?

– А как тебе нравится, Мэри?

Жена доктора Брауна, по совместительству самая обыкновенная женщина, которая нуждалась в ласке не меньше, чем любая другая представительница рода кошачьих, ответила своему мужу, что ей доставляет особую радость, когда он с нею обходится нежно, слепо нащупывает у нее ту таинственную красную кнопку, которая отвечает за удовольствие.

Мэри ответила, что ей нравится, как вчера.

– Повторим?

И после совместного теплого душа они повторили аж два раза, а сил и юношеского желания хватало еще и на третий. В этот раз кожа Мэри Элизабет Браун пахла для Фредерика Брауна сигаретным дымом с примесью вчерашней новизны. Пламенем, вспыхнувшим между ними, казалось, можно было сжечь этот дом дотла.

Вскоре вернулся Дон, а потому третьего раза у них не случилось.
– Дон, можно мне войти? – спросил Фредерик у своего сына, стоя на пороге его небольшой квадратной комнаты с двумя окнами. Дон лежал на кровати и посмотрел на него удивленными глазами, словно его отец только что совершил нечто удивительное и странное, то, что ему было несвойственно. Честно сказать, доктор Браун не помнил, когда в последний раз поднимался к сыну в комнату. Наверное, несколько лет назад. У окон стоял круглый письменный стол бежевого цвета, на столе – видеопроигрыватель, высокая стопка с дисками, несколько тетрадей, три учебника и наушники желтого цвета.

Слева у двери стояла вешалка, на которой висели две зимние куртки и горчичного цвета шарф. Возле нее на полу – пара хороших коричневых ботинок с высокой подошвой, которые, кстати говоря, подарил своему сыну он.

– Входи.

Доктор Браун медленно вошел в комнату Дона, в воздухе стоял аромат, доносившийся от ботинок и, судя по всему, от появится внезапное желание покинуть эти стены, то в лечебнице его не станут держать силой. Он был волен уйти в любое время.

Когда доктор Браун подъезжал к дому, то решил оставить свою работу в автомобиле и не нести ее, как обычно, в свой дом. Ему почему-то вдруг захотелось так сделать именно сегодня, хотя за этот день произошло столько всего удивительного и необычного, что не так-то легко будет очистить свои мысли и оставить пациентов в своих палатах.

У доктора Брауна появилось внезапное желание поговорить сегодня с Мэри, поцеловать ее в щеку, а может, и в шею, провести вечер со своим сыном и узнать, как у него дела. Фредерику захотелось снова стать тем, от которого он бежал к своим пациентам.

Ему вдруг вздумалось побыть отцом.

– Здравствуй, Мэри, – сказал Фредерик, который за время партии в шахматы со своим безымянным пациентом успел мысленно потерять свою супругу и сына.

Когда тебе рассказывают о чужом горе, ты не можешь это горе у человека забрать, ощутив цвет его горя и его послевкусие, ты лишь можешь его перенять на время, чтобы почувствовать вкус того, что имеешь.

Чего ты не был лишен никогда.

– Здравствуй. Ты сегодня рано. Что-то случилось? Ужин в холодильнике, если захочешь, я разогрею. Что с тобой, в самом де...

Доктор Браун поцеловал миссис Браун в губы. Женщина не была готова к такому повороту, а потому чуть было не отпихнула Фредерика, как чужого незнакомого мужчину, который собрался вдруг ее поцеловать. А затем она приказала своему телу расслабиться. Она никогда не считала, что от ее мужа дурно пахнет, но уже несколько лет Мэри казалось, что от него не пахнет вообще. Словно ее муж вдруг лишился какой-то самой важной части себя, того молодого и романтичного Фредерика, который умел ее слушать, который ценил ее запах. Который мог написать о ней даже стих, пусть и с плохими рифмами. Главное, что он мог из своей души для нее что-то вынуть и отдать. То, на что она могла вдохновить.

– Да что с тобой в последнее время такое? – спросила Мэри сразу после его поцелуя.

– Ничего. Тебе было неприятно?

– Нет, приятно, даже как-то неожиданно. Неловко мне, что ли...

– Тебе неловко, что твой муж тебя целует?

– Мне неловко, Фредерик, оттого, что мой муж меня целует раз в три месяца. И чаще всего это происходит после секса. Может быть, ты мне расскажешь, в чем причина? Хотя... Я догадываюсь.

– И в чем же, по-твоему?

– Тебе понравилась какая-то молоденькая девушка в клинике. Не знаю, кто она – врач или пациентка, это не важно. Ты ее мысленно... Мысленно касаешься. А потом приходишь домой, закрываешь глаза и ищешь ее во мне.

Я права?

– Нет, Мэри Элизабет Браун. На этот раз вы ошиблись. Мне никто не нравится, кроме вас. Странно, что ты списала меня со счетов преждевременно. Но больше меня удивляет то, что ты мне до сих пор нравишься! Ты там, внутри меня, мысленно любима в глубине души. Ты этого, конечно, не можешь увидеть и почувствовать. Тебе любовь нужно трогать руками и поглощать ушами. Но я не отказывался от тебя, не искал тебе замены, а просто утаил зачем-то свои чувства к тебе. А сегодня один мой пациент натолкнул меня на то, что я таю свои эмоции и чувства в себе. Боюсь показать их тебе, сыну, всему миру, наверное, даже себе боюсь их озвучить.

Мэри от удивления немного приоткрыла рот. Она даже понюхала, не пахнет ли от Фредерика алкоголем. Такие слова, как «эмоции, чувства, любовь», ей не приходилось слышать от своего мужа уже несколько лет. Несколько лет не приходилось слышать только ушами. А кожей чувствовать его прикосновения – наверное, с момента рождения сына.

Десять лет!

– Фредерик, заранее прошу тебя простить меня за мои слова, – она достала из верхнего шкафчика пачку сигарет, которую доставала лишь в особых случаях. Эти случаи у Мэри наступали, когда она приходила раньше всех домой. Оставалась одна, наливала себе в бокал вино, брала в руки книгу и отвлекалась от того, что ее уже давно достало. От того, что нет любви в семье, нет перспектив в ненавистной работе и что завтрашний день – это продолжение бесполезного сегодня, в котором нет никакого смысла. Она пьянела от вина, а слащавая книга о другой, сказочной жизни давалась ей с огромным трудом, в хеппи-энды миссис Браун верила так же искренне, как и в Санта-Клауса. Когда она закрывала книгу, а в ее жизни становилось больше ярких цветов, она доставала пачку своих сигарет с ванильным привкусом и жадно пускала клубы дыма. Фредерик давно уже знал о тайном, но безобидном увлечении своей супруги, но предпочитал молчать об этом. Пусть в ее жизни будет то, что можно от других скрывать. Измену доктор Браун перенес бы гораздо болезненнее, чем то, что его жена курит.

– О, ты куришь? – сделал удивленный вид Фредерик, словно он никогда даже не догадывался об этом. Мэри подожгла сигарету и сделала глубокую затяжку.

– Не разыгрывай сейчас комедию. Даже Дон и наши соседи знают, что я иногда курю. Ты стал настолько чужим для меня, что вчера вечером мне на секунду показалось, что я тебе изменила.

– Ты никогда раньше не изменяла?

– Тебе?

– Что за глупый вопрос, кому же еще.

– Глупый вопрос? – она улыбнулась. – Скрывать собственные чувства к другим людям – это эгоизм, Фредерик. Скрывать свою любовь от источника своей любви – это значит молча отказаться от своей любви. Разумеется, и от ее источника тоже.

Ты думаешь, что можно просто так подойти ко мне, поцеловать в губы и сказать мне, что утаил свою любовь в себе? Не смеши меня, психиатр. А потом спрашивать – кому еще я могла изменить. В самом деле, кому, доктор Браун?

– ...

– Себе! Сохранить верность мужчине, который тебя не любит, – это в первую очередь изменить самой себе.

– А как же чувство долга?

– Если бы ты мне сказал о чувстве долга, когда просил меня выйти за тебя замуж и родить сына, то я бы ответила тебе: «Иди к черту!»

– Значит, ты мне никогда не изменяла?

– Если бы я тебе изменяла, Фредерик, – выпустила клуб дыма в лицо своему мужу Мэри, – то я бы не была ненакрашенной алкоголичкой, два раза в неделю выкуривающей по одной сигарете наедине с собой.

– Прости, Мэри, – он как-то неуверенно ее обнял.

– Да ну. Перестань ты, в самом деле, – как ребенок, улыбнулась Мэри Браун и дала заключить себя в объятия, ей на самом деле до невыносимости не хватало, чтобы ее хоть кто-то в этом мире обнял.

– Помнишь, как ты сначала терпеть не мог, когда я ночью клала на тебя свою руку или когда мы засыпали с тобой в обнимку?

– Помню.

– Я думала, что ты просто потерял ко мне интерес и теперь не знаешь, как отделаться от меня.

– А ты помнишь, как я тебя увел у своего соседа по койке, а тот ночью решил перерезать мне горло?– Еще бы. Нечего девушек уводить! – улыбнулась она, вспоминая армейские годы, шинель, аромат зимних роз и сладкие пять минут на свидание.

– Я думал, что не выживу.

– А я часто думала о том, что лучше бы ты тогда умер.

– Верю.

– Можно мне сделать затяжку? – ни с того ни с сего заявил ее старый забытый друг, с которым она сегодня случайно встретилась на кухне своего дома.

– Вы курите, доктор Браун?

– Балуюсь иногда. М-м... – сделав одну затяжку, скривился ее муж. – Что за вкус?

– Ваниль.

– Терпеть не могу ваниль.

– Я знаю. А ты даже не догадывался, что я курю!

– Да знал я, Мэри, – доктор Браун ререшил наконец признаться. – Открывая окно, ни за что не выветрить из дома запах сигарет, ты знаешь это не хуже меня. После того как покуришь, нужно стирать не только одежду, но еще и шторы, полотенца и мыть все стены на кухне. Сигаретный дым впитывается во все!

– Я это прекрасно знаю, Фредерик. И мне трудно было поверить в то, что мой муж – такой идиот.

Затем они вдруг засмеялись.

– Что ты еще скрываешь, Мэри?

– А ты?

– Кроме того, что ты мне нравишься, больше ничего.

– Я тоже.

– Может быть, пойдем в спальню, пока Дон еще на занятиях?

– Сделаем «это» по-быстрому, как всегда?

– А как тебе нравится, Мэри?Жена доктора Брауна, по совместительству самая обыкновенная женщина, которая нуждалась в ласке не меньше, чем любая другая представительница рода кошачьих, ответила своему мужу, что ей доставляет особую радость, когда он с нею обходится нежно, слепо нащупывает у нее ту таинственную красную кнопку, которая отвечает за удовольствие.

Мэри ответила, что ей нравится, как вчера.

– Повторим?

И после совместного теплого душа они повторили аж два раза, а сил и юношеского желания хватало еще и на третий. В этот раз кожа Мэри Элизабет Браун пахла для Фредерика Брауна сигаретным дымом с примесью вчерашней новизны. Пламенем, вспыхнувшим между ними, казалось, можно было сжечь этот дом дотла.

Вскоре вернулся Дон, а потому третьего раза у них не случилось.– Дон, можно мне войти? – спросил Фредерик у своего сына, стоя на пороге его небольшой квадратной комнаты с двумя окнами. Дон лежал на кровати и посмотрел на него удивленными глазами, словно его отец только что совершил нечто удивительное и странное, то, что ему было несвойственно. Честно сказать, доктор Браун не помнил, когда в последний раз поднимался к сыну в комнату. Наверное, несколько лет назад. У окон стоял круглый письменный стол бежевого цвета, на столе – видеопроигрыватель, высокая стопка с дисками, несколько тетрадей, три учебника и наушники желтого цвета.

Слева у двери стояла вешалка, на которой висели две зимние куртки и горчичного цвета шарф. Возле нее на полу – пара хороших коричневых ботинок с высокой подошвой, которые, кстати говоря, подарил своему сыну он.

– Входи.

Доктор Браун медленно вошел в комнату Дона, в воздухе стоял аромат, доносившийся от ботинок и, судя по всему, от разбросанных у окна носков. Фредерик подошел к окну и поднял с пола грязные носки.

– Я приоткрою окно. Ты не против?

– Нет. Брось, пожалуйста, носки на пол. Мне неприятно.

– Тебе неприятно, что я взял в руки твои носки или что они пахнут?

– И то, и другое. Чего тебе?

Фредерик бросил носки на пол и присел на кровать Дона.

– Я знаю, это может прозвучать странно, но я очень сожалею, Дон, что уделяю тебе так мало времени.

Лицо Дона снова выразило какую-то непонятную эмоцию.

– Ты разговариваешь, как робот.

– Что ты имеешь в виду?

– «Что ты имеешь в виду?» – передразнил его юноша. – В твоем голосе нет ниникаких эмоций, он ровный, как у ведущих теленовостей или роботов из фильмов. Ты – не настоящий, понимаешь?

– Понимаю, – согласился, недоумевая, Фредерик. – Я разговариваю, как робот.

– Вот, снова! – вскрикнула маленькая кареглазая копия человека, который был похож на робота.

– Хорошо, не буду так.

Доктор Браун находился в каком-то замешательстве. Он совершенно не понимал своего сына.

– И снова ты говоришь, как кусок железа. Хватит.

Отец заткнулся, и наступила пауза.

– Зачем ты пришел по-настоящему? Тебе нужно мне сообщить какую-то плохую новость?

– Нет, ты что? Я пришел, чтобы спросить, как у тебя дела, и пожелать тебе спокойной ночи.– Спокойной ночи? Ты что, с неба свалился, па? Когда это ты мне желал спокойной ночи?

– Никогда.

– Вот и не желай. Не надо мне этого, всех этих сента... Сенти...

– Сантиментов, – поправил его отец.

– Да, их самых. Не надо мне желать спокойной ночи, надо мной смеяться все будут в школе.

– А мы никому не скажем.

– Это как ходить с вонючими ногами, сначала никто не знает, у кого ноги воняют, а когда наступает урок физкультуры и нужно идти в переодевалку, всем становится все понятно.

– Я куплю тебе средство, скорее всего, у тебя грибок. Будешь мазать два...

– Папа, ты что – тупой? Даже роботы в фильмах учатся думать и чувствовать мир.– Кто тебя научил этому выражению, Дон?

– Я не буду с тобой разговаривать, уходи.

«Так, доктор Браун, ты пообещал себе оставить себя в больнице. Ну же, сбрось с себя халат и поговори, как отец с сыном, а не как психиатр с душевнобольным. Ну же!» – начал себя подбадривать Фредерик, сделав глубокий вдох и выдох.

– Я тупой, потому что не уловил твою метафору? Сравнение?

– Я знаю, что такое метафора.

– Дон, я даже не сомневался в этом. Ты ведь хотел мне сказать, что независимо от того, будем мы с тобой скрывать, что я желаю тебе доброй ночи, или не будем, рано или поздно об этом узнают твои школьные това... друзья – парни с девчонками. Потому что ты начнешь проявлять во внешний мир свои эмоции и чувства. А потом, есть большая вероятность кому-то проболтаться, с чего это все началось.Я верно тебя понял?

– Да, робот.

– Хорошо. Я могу предложить тебе сделку. Ты не приносишь наши с тобой, как ты сказал, сантименты в школу, а я тебе буду рассказывать одну интересную историю в день перед сном о своих пациентах.

– А наши с тобой сантименты начнутся и закончатся только на «спокойной ночи» или еще что-нибудь? А то я слышал от одних ботаников, с которыми никто в нашем классе не дружит, только они сами между собой, что их отцы целуют в лоб перед сном и говорят им что люб... любя... Фу, меня сейчас вытошнит.

– Что стало причиной того, что ты считаешь это отвратительным? Я тебе скажу, Дон, как старший товарищ, что с этими детьми никто не дружит не потому, что их целуют перед сном, а потому, что других детей не целуют. Они – белые вороны, которых стоит теперь загадить. Это я тебе скажу по-взрослому. Если бы всех детей в твоем классе целовали родители, а одного мальчика или девочку – нет, то жертвой тотальной нелюбви и неприязни в твоем классе стала бы она или он!

Но ты совершенно прав, что о таких вещах лучше не упоминать в разговоре. Пусть все в твоем классе дышат ароматом хорошенько пропотевших упаренных ног, раз они никогда не чувствовали запах самого хорошего в мире сыра. Ног, которые мы, кстати говоря, вылечим запросто. Мазь! И на пороге раздевалки не нужно будет больше переживать.

Договорились?

– Да. Я уже не могу дождаться твоей истории. – Дон впервые за весь вечер улыбнулся, на его лице читалась радость предвкушения.

– Отлично.

Фредерик долго сомневался, стоит это делать сейчас или нет. Или, может быть, это сделать завтра, когда наступит удобный момент, скажем, прощание перед школой.Доктор Браун подсел немного ближе к своему маленькому мужчине, изо всех сил обнял его голову и прижал к своей груди. Его сердце билось с такой силой, что, казалось, Дону сейчас больно оттого, что грудь отца ритмично бьет в его ухо. Но Дон молчал. Он даже не пошевелился. И на мгновенье, спустя минуту, а может быть, даже две, когда эмоции начали стихать, а сердце вошло в свой прежний привычный ритм, доктор Браун прислушался, дышит ли Дон.

Он дышал, только дышал тихо, чтобы вдруг не всхлипнуть случайно. Он чувствовал своего отца тихо, чтобы ему не становилось стыдно перед ним за свои чувства.

Дона никто никогда не обнимал. Никто! Несколько раз его били в школе по лицу, один раз его поцеловала одноклассница, в которую он был тайно влюблен, поцеловала смачно, в щеку, за то, что он дал ей списать. Девушки не любят жадных мужчин. Дон шел верной дорогой. Но даже вкус собственной крови и вкус самого сладкого поцелуя в мире ни за что бы не сравнились в эти минуты с тем, как его сейчас обнимал отец.

Самый родной в мире человек, который не знал о нем совсем ничего и никогда ранее не стремился узнать; отец, который в силу своего отсутствия мог бы быть великим летчиком и разбиться на самолете, всю свою жизнь совершая мертвую петлю, а умерев от недостатка любви к собственному сыну, которого оставил когда-то на земле.

Дон вытер слезы о рукав своей рубашки и улыбнулся как ни в чем не бывало.

– Хорошо так внутри, тепло. Жаль, что ты только на время можешь становиться живым, робот.

Фредерик ничего не ответил, но почувствовал, как внутри загорелся огонь. Его железные, вечно холодные руки сегодня были теплыми. «Все дело в кровообращении», – сказал бы он еще вчера. Но сегодня он сказал: «Я не робот».

Но сказал это только себе, так как Дону это следовало не сказать, а доказать.

– Давай не висни, па. Рассказывай свою историю.

Фредерик улыбнулся и начал свое повествование.

– Я сегодня встречался с мальчиком-аутистом. Ему больше двадцати лет.

– А кто такой аутист?

– Аутист, Дон, это человек, которому больно находиться в этом мире. Взаимодействовать с миром. Многие врачи несерьезно относятся к этому заболеванию, хотя эти прекрасные цветы больными назвать язык даже не поворачивается. Они альбиносы, понимаешь? У них нежная чувствительная кожа, и они совершенно не подготовлены к этому миру.

У этих детей возникают трудности в развитии речи, они необщительны и зачастую не заводят друзей. Их моторика, речь, скованность, как бы тебе сказать...

– Они тупые, да?

– Не совсем. Точнее, вовсе нет, Дон! Тупые – это такие, как... Которые смотрят, но не видят. Которые слушают, но не слышат. А аутисты – они все видят и слышат, только по-своему.

– У нас в классе такой парень был бы изгоем, – сказал Дон. – Мы все должны держаться одной компанией, в одиночку не выжить.

– Я знаю, потому аутистов не отдают в школы. Их обучают на дому, а если семья бедная или неблагополучная, то их отдают в больницы.

– К сумасшедшим?

– Да.

– А есть же больницы для нормальных? Почему не туда?

– Потому что там, Дон, лечат нормальных, а затем их отпускают домой. А у нас что-то вроде курорта, где можно лечиться сколько угодно, – Фредерик улыбнулся. Особенно радостно ему было оттого, что он наконец оторвал, казалось, намертво прилипшего к коже доктора Брауна.

– Понятно.

– Так вот, этого молодого человека зовут Уильям. У него на подоконнике стоит горшок с хризантемой, а по всей комнате развешаны его фотографии. Сегодня утром я зашел к нему и поздоровался, мы разговорились, но общались не так, как сейчас с тобой, а по-другому.

– Как это?

– Мы сейчас смотрим друг другу в глаза. А с Уильямом мы общались, глядя на фотографии перед собой, а не в глаза.

– Почему, па?

– Потому что ему так комфортно. А его комфорт – это то, чего нарушать нельзя. Если бы я подошел сегодня к нему ближе и стал перед ним, заглядывая ему в глаза, то такой жест с моей стороны расценивался бы им как удар.

Аутистам очень трудно установить зрительный контакт, проще говоря, Дон, смотреть людям прямо в глаза. Но у них очень хорошо развито периферическое зрение, то есть боковое. Поэтому нам с Уильямом сегодня не составило большого труда разговаривать, глядя только на фотографии перед собой.

– Они странные. Да, таким бы трудно в моем классе пришлось, – снова повторил Дон.

– Они своеобразные, главное, не нарушать их привычный график, не трогать без спроса их вещи и не заставлять смотреть в глаза. Общаясь с Уильямом, я заметил, что он очень интересная личность, которая видит мир без прикрас, но в то же время его мир отличается от нашего. Когда он говорит, то возникает такое чувство, словно мы с ним живем в параллельных мирах, которые никак не пересекаются между собой. И самые простые истины из уст этого юноши кажутся каким-то удивительным открытием. Знаешь, Дон, это как смотреть на мерцающие серебром огоньки звездного неба, но только темного полотна, на котором они мерцают, не замечать, а лишь сами звеззвезды; это как смотреть на воду и не видеть помутнения или того, как вода меняет свою структуру, скорость при сильном течении, не видеть ни рыб, ни камней под водой, ни песка, а только воду и ничего, кроме воды; это как смотреть на человека и видеть его таким, каков он на самом деле, видеть красоту и изъяны, видеть абсолютно все, видеть настоящее лицо и не строить иллюзии относительно него. Это ведь нам с тобой кажется невозможным, правда? Ведь мы можем фокусироваться на многих вещах одновременно в отличие от них, аутистов.

Потому нам с тобой, дружище, вода в водоемах представляется мутной, волнистой, с оттенком рыб, песка и всего, что в ней переливается. А для Уильяма вода – это прозрачная жидкость в спокойном состоянии. Бесцветная, невидимая, как воздух. Только мокрая и холодная в отличие от воздуха.

– Ого, а он знает, что он ненормальный, или нет?

– «Там, где все горбаты, прекрасная фигура становится уродством». Так сказал Оноре де Бальзак. Он был писателем, не психиатром, но необязательно быть психиатром, чтобы видеть человеческую суть. Его выражение я бы применил к своему пациенту Уильяму.

Кстати, Дон, ты читаешь книги?

– Нет.

– Почему?

– Я ненавижу книги, они скучные. И все взрослые их почему-то заставляют читать.

– А хочешь, я тебе принесу интересные книги, но не стану заставлять их читать? Я их просто оставлю на твоем письменном столе, а читать их или нет – это твое дело. Можешь к ним вообще не прикасаться, я не стану по этому поводу огорчаться.

– Правда? – возрадовался Дон такому заявлению.

– Слово даю. Я принесу тебе «Дети капитана Гранта» и «Пятнадцатилетний какапитан», а если вдруг ты решишь просто так их открыть, поискать картинки, то со временем я принесу еще «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна».

– Ладно, но не думай, что я их буду читать. Хорошо?

– Мы же договорились. Можешь ничего не читать. Но я тебе скажу, как взрослый, что читать книги интересно, но только те книги, которые подходят тебе.

Нам прививают ненависть к литературе из-за того, что с самого детства приказывают читать то, что нам совершенно неинтересно. Но дайте одиннадцатилетнему мальчику почитать Жюля Верна или Марка Твена – и любовь к книгам останется в его сердце навсегда.

– О боже, как скучно. Не верю, что книги могут быть интересными. Продолжай лучше свою историю, па.

– Хорошо, – улыбнулся Фредерик и понял, как ему не хватало этого разговора с сыном, как он наполняется сам и наполняет собой свое нерукотворное творение, одно из лучших изделий Создателя. Наполняет свое дитя тем, чем полон сам.

– Уильям видит мир прямо, хотя никогда не смотрит прямо в глаза. – Фредерик думал, как рассказать про письмо Уильяму от матери, которое он прочел в его комнате, но потом решил это не рассказывать. – Я хочу его познакомить с одной очень интересной старушкой, ее зовут миссис Норис. А интересна она тем, что по субботам ее навещает Адольф Добель...

Фредерик проговорил с Доном часа полтора, а может быть, даже два, они спустились к ужину, когда мама уже спала. Мэри этим вечером выпила бокал вина, а затем – нежности и хорошенько опьянела, уснув с чудесными светлыми мыслями и с улыбкой на губах.

Фредерик с сыном достали из холодильника готовый ужин, разогрели его и продолжили за трапезой свой диалог. Отец рассказал сыну абсолютно все о миссис Норис, об Адольфе Добельмановиче и счастливой собаке, которой старуха завещает кругленькую сумму и свое старое платье с туфлями в придачу.

Дон затаив дыхание слушал рассказ, а когда они поужинали, то Фредерик неожиданно сказал своему сыну, что любит его, и пожелал ему спокойной ночи.

– Спокойной ночи, па. О наших сантиментах – тсс! Жду тебя завтра вечером. Знаешь, сейчас ты вообще мало похож на робота.

– До завтра, Дон.

И еще раз он обнял его перед сном. И на этот раз Дон не был против.

* * *

Мэри всю ночь проспала у Фредерика на груди, а утром встала тихо, чтобы не разбудить своего любовника, и покинула этот холодный дом, улыбаясь. В это утро она была так же радостна и полна сил, как вчера. Дом больше не высасывал из нее всю энергию и блеклое, угасающее желание жить, он, наоборот, заряжал ее. Этот дом – не стены, не кровать, не крыша над головой, не холод, этот дом – отношение ее мужа к ней. И никогда не смогут муж с женой протопить Дом, если между ними холод.

– До вечера, Фредерик, – сказала она, садясь в машину и уезжая прочь по шоссе. По трассе, ведущей в никуда. Мэри Браун каждое утро готовила завтрак, а затем в спешке покидала свою семью и уезжала на ненавистную ей работу. Она думала, что сможет сбежать от быта, семейных проблем, от собственного несовершенства в зеркалах, которые ее окружали дома. От навязанной и фатальной нелюбви к самой себе. Она убегала туда, где ей было плохо, – от того, с кем было невыносимо.

Мэри Браун – не сумасшедшая, не дура, не алкоголичка, выкуривающая два раза в неделю по сигарете в полном одиночестве, она всего-то обыкновенная женщина, ненужная со временем синица в руке, мечтавшая быть журавлем в цвете черных глаз. Женщина, пахнувшая совершенством и чудом, спустя десять лет перестала сначала ощущать чувства к себе, потом перестала чувствовать сама, а зазатем только перестала в постели пахнуть. Женщина, родившая сына тому, кто ее об этом просил, хотела намного больше, чем взамен получила. Дева, чья кожа пахла этой ночью сигаретным дымом, страстью и жженой свечой, вдруг ожила. Живое, цветущее, прелестное и неповторимое, находившееся в этом холодном доме так давно, что, казалось, уже стало искусственным – сначала полностью иссохнув, устарев, завянув, затем окаменев, возненавидев и исчезнув.

Но вдруг в пластмассовую розу, лилию, орхидею – неважно – вдыхают истину, наполняя ее забытой природой, значимостью, истинным предназначением. Тем утраченным запахом, который, казалось, давно выветрился и принял структуру бесцветного и безвкусного воздуха. Кто-то, кто однажды взял, пережал ее сонную артерию, дождался, когда из глаз исчезнет душа, а из тела жизнь, вдруг привел в чувство наполовину мертвую женщину, которая больше никогда не позволит своему душителю притронуться к ее шее. Найти в своей форме и структуре точку, нажав на которую, можно ее уничтожить, убить! «Спасибо за спасение, теперь начну ценить жизнь!» Кто-то спас ее, и Мэри почему-то казалось, что это кто-то совершенно другой, неизвестный, неведомый, неслыханный, неприкасаемый, вдруг, не жалея воды, напоил ее корни. Щедрость – одно из самых важных качеств, как для женщины, так и для пластмассы, да и вообще для любого прекрасного творения этого мира, которое было создано с целью, чтобы его вдыхали, наслаждались. Вдыхали, чтобы брать, наслаждались, чтобы наполняться.

В нее, постаревшую в молодости Мэри Элизабет Браун, втолкнули с огромной силой чувства. На вечно пустынные земли Сахары вдруг неожиданно вылили океан!

Вбили в нее гвоздь. Стене может быть больно, когда в нее вдруг вбивают гвоздь, когда заколачивают какую-то непонятную эмоцию, издалека похожую на море Звезд на острове Ваадху. Запахом эта эмоция напоминает что-то до боли знакомое, уже вдыхавшееся ранее тысячу раз, что-то такое, без чего невозможно вдруг вспомнить себя. Целый букет, из которого попросту невозможно вырвать что-то одно и дать тому название. К пластмассовой женщине вдруг осторожно притронулся робот.

– До вечера, Мэри, – сказал доктор Фредерик Браун, когда открыл глаза и не обнаружил рядом свою супругу. Мужчина, который открыл в себе способность чувствовать, Дом, который больше не отравлял ничью душу, Крепость, из которой больше никому не хотелось бежать.

– До вечера, Дон, – он поцеловал своего сына в лоб и пообещал никому не рассказывать об их маленьком секрете.

– Буду ждать твою новую историю, – сказал в ответ ребенок, которому не нужны были ни книги, ни тетради, ни учителя. Самый обыкновенный мальчик, сирота, которому нужен был только папа.