ГЛАВА ПЯТАЯ
Первым делом доктор Браун заметил небольшое изменение в обстановке комнаты. Одна едва заметная глазу деталь в этой палате сегодня была заменена на другую, почти такую же, но с небольшим отличием.
– Здравствуйте, Безымянный.
– Доброй ночи, доктор Браун. Почему вам не спится?
Метод Фредерика работал. Стоило перенести график приема пищи – и пациент сразу же был сбит с толку.
– Еще одна бессонная ночь. Скажите, кто вам принес этот живой цветок?
– Вы заметили, доктор? – улыбнулся Безымянный. – Мне принес его Гарри. Я попросил его, чтобы он купил для меня живой тюльпан.
– Зачем вы его об этом попросили? Я разговариваю с Безымянным или с Ричардом Ло?
– Ричард Ло умер. А тюльпан я попросил потому, что у меня было прекрасное настроение, и душе моей больше не угодны были мертвые цветы. Мне нравится дышать ароматом свежих тюльпанов, я лучше стал спать.
– Вы видели, что на столе стоял искусственный тюльпан?
– Конечно, доктор, я не слепой.
– Но ведь у вас на глазах повязка.
– Доброе утро, доктор Браун, – вдруг сказал Безымянный.
Сердце Фредерика застучало с бешеной силой. Возглас «что?!» застрял у него в горле.
– Что вы только что сказали? Повторите!
– Я сказал, что на шаг впереди вас, доктор Браун. А еще я сказал, что старик скончался от избытка сентиментальности.
Доктор Браун был на триста процентов уверен в том, что перед ним сейчас сидит человек, который представился ему при самой первой встрече именем злополучного писателя.
– Кто вы на самом деле? Сбросьте маску.
Доктор Браун встал со стула. Почему-то ему больше не хотелось сидеть.
– Не могу сорвать для вас эту повязку со своего лица. Обстоятельства, сами понимаете! Вы играете в шахматы, доктор? Мне хотелось бы сыграть с вами одну партию, если вы, конечно же, никуда не спешите. Играть будем, слово чести: вопрос, правдивый ответ – один ход. Мой вопрос – ваш ответ, ваш ход. Ваш вопрос – мой ответ, мой ход.
Я привык играть белыми, доктор Браун, видите ли, я вижу себя всегда в белом цвете. Вам придется сегодня сыграть за тьму, дорогой доктор! Ставлю свою жизнь, что вы не сможете сыграть со мной вслепую, не видя фигур перед собой, но это не страшно. Я сегодня как раз спросил у Гарри, есть ли у него шахматы.
Несите шахматы сюда, доктор Браун, если готовы принять мой вызов!
– Я принимаю ваш вызов, – спокойно сказал Фредерик, хоть в шахматах был не особо силен.
– Только вам придется передвигать фигуры за меня, ведь мои руки связаны, – напомнил Безымянный.
Доктор Браун принял правила игры своего соперника не для того, чтобы выиграть партию, а для того, чтобы узнать его ближе. Эта победа – куда больше! Он незамедлительно покинул палату, нашел санитара и изъял у него шахматную доску и пакетик с деревянными фигурами. Вернулся в палату и разложил на коленях доску, расставил фигуры. – Ваш ход, Безымянный. Мой вопрос!
Безымянный молча ждал вопроса. Тюльпан и вправду пах прекрасно.– Как вы попали в эту лечебницу?
Собеседник доктора Брауна практически сразу ответил:
– Я пришел сюда на своих двоих. Не на автобусе я попал сюда, не на автомобиле, не верхом на козе. Я пришел сюда пешком, доктор!
Впредь советую вам задавать правильные вопросы. Понимаю, что пешка идет в бой, несерьезно, но со стороны доктора Брауна – это позор... Итак, мой ход: Е2-Е4.
Доктор Браун передвинул пешку на шахматной доске за своего соперника.
– Шаг сделан. Мой вопрос: «Насколько сильно вы любите свою семью, доктор Браун, на что готовы ради нее?»
Фредерик ответил не сразу, так как поставленный вопрос был достаточно сложным для него. Если бы не вчерашний вечер, проведенный с Мэри, то он бы ответил сразу, особо не задумываясь.
– Хотите задать мне вопрос, откуда я узнал о вашей семье, доктор Браун? Не удастся, – Безымянный улыбнулся.
– Мой ответ – да! – сказал непреклонным голосом Фредерик, атаковав своего соперника. В правилах не было сказано, что нужно отвечать только на первый заданный вопрос, а значит, он вправе был сам решить, на какой вопрос ему ответить. И ответил на последний.
Безымянный ничего не сказал по этому поводу. Наступила пауза.
– Мой ход: Е7-Е5, – произнес доктор, повторив ход противника. – Мой вопрос: «По каким причинам вы пришли в эту клинику, вы хотели пройти лечение, проконсультироваться с доктором или что-то еще?»
– Я хотел здесь работать психиатром. Мой ход: G1-F3. – Пешка доктора Брауна оказалась под угрозой коня соперника. – Мой вопрос: как часто вы занимаетесь любовью со своей супругой, доктор? Или, если вам угодно, когда в последний раз вы занимались с ней любовью?– Вчера, – без долгих раздумий ответил на второй вопрос доктор. – Мой ход: G8-F6.
Доктор Браун вновь повторил маневр своего пациента. Он счел нецелесообразным тратить драгоценные ходы на вопрос: «А как вы узнали о моей семье?» – «Если узнал, так тому и быть, тем более это не тайна. Доктор Стенли знает об этом, думаю, Гарри тоже», – размышлял Фредерик.
– Мой вопрос: «Что послужило причиной того, что вас закрыли в этой лечебнице?» – спросил он Безымянного.
– Маниакально-депрессивный психоз и ярко выраженные симптомы шизофрении. Так сказал главный врач.
Мой ход: B1-C3.
Мой вопрос: «Вы думаете победить меня, доктор, повторяя мои ходы?»
Безымянный засмеялся.
– Нет, – ответил Фредерик. И тем не менее вновь вслед за противником вывел вперед и второго коня. – Мой ход: B8-C6.
Вопрос: «Как вы считаете, что могло стать причиной вашей депрессии и вызвать начальную стадию шизофрении?»
– Гибель моей семьи! Я могу забрать вашего коня, доктор Браун, мой вопрос был предупреждением для вас. Будьте внимательнее. Мой ход: F1-B5.
Вопрос: «Чем пахла ваша супруга, доктор, когда вы занимались с ней вчера любовью? Это запах молока, карамели, может быть, горелой проводки или что-то другое?»
– Она пахла вчера новизной с примесью карамели.
Доктор Браун не мог повторить ход соперника.
Оставался только один разумный ход в сложившейся ситуации – спасать коня.
– Мой ход: С6-B8.
Мой вопрос: «Как погибла ваша семья? Вы присутствовали при этом?»
И тут до доктора Брауна дошло, что он задал неверный вопрос и потерял один ход. Его соперник воспользовался этим промахом незамедлительно.
– Нет!
Мой ход: F3-E5, – белый конь съел пешку противника.
Финал близок, будьте внимательнее, взвешивайте каждый свой шаг, доктор Браун, а иначе вы рискуете не удовлетворить свое любопытство полностью. Несомненно, вы задаете верные вопросы, но неправильно их ставите.
Мой вопрос: «Сколько раз вы целовали своего сына перед сном?»
«И про сына ему известно!» – подумал Фредерик и ответил:
– Нисколько.
«Разве я никогда не целовал Дона пеперед сном?» – доктор Браун насупил брови, на этот раз он не сразу озвучил свой следующий ход.
– Мой ход: С7-С6, – доктор переставил пешку. – Мой вопрос: «Где вы были, когда ваша семья погибла?»
Сначала доктор Браун собирался спросить: «Как погибла ваша семья», но в последний момент предпочел узнать, где в это время был его пациент. Ответ, по мнению доктора, помог бы пролить свет еще на один вопрос – испытывает ли тот чувство вины за гибель своей семьи.
Таким образом, Безымянный ответил бы сразу на два вопроса.
– Я был в душе.
Мой ход: B5-C4. – Пациент увел слона из-под угрозы. – Мой вопрос: «Сколько раз в день вы обнимаете своего сына?»
«Сукин сын», – пронеслось в голове доктора, но он тут же решил взять себя в руки. У соперника была задача выбить его сейчас из колеи, пробудить в нем эмоции, чтобы он начал задавать неверные вопросы, а затем сдал партию.
– Ни одного раза, – сказал Фредерик Браун, хотя за секунду до этого у него возникло желание соврать. – Мой ход: D7-D6: – Он подвинул поближе к белому коню свою пешку. – Мой вопрос: «Что, по вашему мнению, могло бы вам помочь снять с себя ответственность за гибель вашей семьи?»
Безымянный ответил, даже не задумываясь, что удивило доктора Брауна:
– Собственная гибель.
Мой ход: Е5-F7. – Пациент забрал конем пешку, под угрозой оказались ладья и ферзь доктора.
«Хорошо. Замечательно», – возрадовался доктор, стараясь не подавать вида. Он радовался тому, что эта партия была уже выиграна им.
Безымянный задал свой вопрос:
– Вы могли бы стать мною, доктор, если бы семья, которую вы не цените, завтра погибла?
Этот вопрос ввел Фредерика в ступор. От его радости и следа не осталось. По телу внезапно пробежала дрожь. В горле пересохло и захотелось вдохнуть порцию свежего воздуха.
– Нет.
Мой ход: D8-B6. – Доктор решил спасти ферзя. – Мой вопрос: «Что побудило вас сыграть со мной данную партию?»
– Мотивация у меня такая же, как и у вас, доктор – задавать верные вопросы.
Такой ответ не совсем удовлетворил доктора Брауна, но его соперник формально не нарушил правил. Вопрос был потрачен впустую.
– Мой ход предсказуем, – сказал Безымянный, а затем хотел добавить привычное «Не правда ли, доктор?», но осекся, так как понимал ценность каждого своего вопроса.– F7-H8. – Его конь забрал ладью доктора. – Мой вопрос: «Как вы считаете, ваш сын нуждается в вашем поцелуе?»
На больные мозоли доктора Брауна снова начали давить, но он стиснул зубы и посмотрел правде в глаза. Он согласился сегодня утром с миссис Норис, которая утверждала, что правда оскорбляет человека.
– Да.
Мой ход: B6-C5. – Он переставил ферзя на одну клетку по диагонали, слон противника был совсем рядом.
Чувства пробудились в докторе Брауне как-то внезапно, он не думал, как правильно сделать шахматный ход, зато долго решал, какой задать вопрос Безымянному, чтобы не потратить ход впустую.
– Мой вопрос: «Хотели бы вы, чтобы я сопроводил вас в снежный сад для того, чтобы вы могли потрогать снег?»
– Нет, – ответил Безымянный. Мой ход: С4-F7. Шах! – Его слон ушел из-под тора. – Мой вопрос: «Как вы считаете, ваш сын нуждается в вашем поцелуе?»
На больные мозоли доктора Брауна снова начали давить, но он стиснул зубы и посмотрел правде в глаза. Он согласился сегодня утром с миссис Норис, которая утверждала, что правда оскорбляет человека.
– Да.
Мой ход: B6-C5. – Он переставил ферзя на одну клетку по диагонали, слон противника был совсем рядом.
Чувства пробудились в докторе Брауне как-то внезапно, он не думал, как правильно сделать шахматный ход, зато долго решал, какой задать вопрос Безымянному, чтобы не потратить ход впустую.
– Мой вопрос: «Хотели бы вы, чтобы я сопроводил вас в снежный сад для того, чтобы вы могли потрогать снег?»
– Нет, – ответил Безымянный. Мой ход: С4-F7. Шах! – Его слон ушел из-под удара и угрожал теперь королю доктора.
– Мой вопрос: «Для вас любая женщина пахнет новизной или только ваша супруга?»
– Только супруга.
Мой ход: Е8-D7, – и, уводя короля из-под угрозы, Фредерик задал вопрос:
– Почему надели повязку на ваши глаза?
– Чтобы уберечь меня от боли, – улыбнулся собеседник доктора Брауна и сменил позу, развернувшись боком.
– Мой ход: D2-D4. – Его пешка приблизилась к ферзю соперника. – Мой вопрос: «Как вы считаете, доктор Браун, я владею гипнозом?»
– Да, – честно признался Фредерик. Эта партия, несомненно, была уже выиграна им независимо от того, поставит ему мат соперник или нет. «Сильная победа!» – повторял он про себя. Теперь психиатр решил сделать паузу, чтобы обыкновенобыкновенный человек утолил свое естественное любопытство вопросами о писателе, который скончался в Риме.
Мой ход: С5-B6. – Доктор увел ферзя. – Мой вопрос: «Вы владеете гипнозом, Безымянный?»
– Нет, – заявил мужчина с повязкой на глазах. В глубине души доктору Брауну немного полегчало от данного заявления. Конечно, он не смог бы себе признаться в том, что его можно загипнотизировать против его воли, но он, как и все здоровые люди, не любил необъяснимых вещей.
– Мой ход: Е4-Е5. – Белая пешка ступила на территорию черных. – Мой вопрос: «Ваш сын знает, что вы его не любите?»
И тут доктора Брауна словно ударило током. Встряхнуло с такой силой, что он чуть не упал со стула. Какой-то невидимый огонь начал гореть в его горле и животе.
– Да.
Доктору было уже не до игры. Ему внезапно захотелось встать со стула, выбежать из палаты и поехать в школу к Дону. Зайти в класс своего сына, даже если идет урок – не важно, и обнять его изо всех сил. Так, как никогда не обнимал. Но он этого делать почему-то не стал. И если бы у него кто-то спросил – почему, то он бы не смог дать внятного ответа на этот вопрос. Фредерику показалось, что отданные богатства жадного человека могут вызвать лишь насмешку на лице у того, кто никогда в глаза этих богатств не видел.
Такие ощущения испытывал сейчас доктор Браун, отдавая мысленно сыну свою любовь.
– Мой ход: F6-D5. – Доктор передвинул коня. – Вопрос: «Как вы узнали о гибели писателя Ричарда Ло в Риме?»
Безымянный не торопился отвечать на этот вопрос, доктор Браун заметил, что его соперник ушел в себя.
– Я сейчас задумался не об ответе на ваш вопрос, доктор Браун. Меня заботизаботило кое-что другое касаемо человеческих чувств, но это не так уж и важно. Отвечу так: я знал писателя Ричарда Ло с пятнадцати лет, можно сказать, что он был моим другом, хотя теперь я его презираю.
Между друзьями бывает связь, доктор Браун, поэтому я почувствовал приближение его смерти.
Такой ответ не удовлетворил Фредерика, и на секунду он усомнился в словах своего соперника.
– Прежде чем я сделаю ход, скажу вам, что чувствую нехороший взгляд в свою сторону, доктор. Хочу вас заверить, что я не соврал.
Мой ход: F7-D5. – Его слон забрал коня доктора. – Мой вопрос: «Если бы у вас была возможность позавчера променять свою жену на другую красивую женщину, которая пахла бы для вас новизной и карамелью, вы бы ее променяли?»
– Да.«Позавчера променял бы, еще вчера днем, не задумываясь, заменил бы ее на другую. Но сегодня – скорее нет, чем да. Я каким-то странным образом начал притягиваться, как магнит, к Мэри. Прошло так много лет, а я вчера ощутил, что она мне нравится».
– Мой ход: С6-D5. – Пешка доктора съела слона. И он задал свой вопрос: – «Это вы каким-то образом смогли убить старика?»
– Н-нет. – Пациент как-то странно произнес это слово, словно, сказав его, сам усомнился в правдивости своего ответа. – Нет! – повторил он, теперь уже твердым голосом. – Я его не убивал, он сам умер. Да и вообще, доктор, такую возможность очень сложно представить, если учесть тот неоспоримый факт, что я находился в городе, от которого до Рима больше тысячи миль. Ваши вопросы, доктор Браун, фантастические и абсурдные.
Мой ход: D1-G4. Шах, доктор Браун! Мой вопрос: «Вы часто жалели до вчерашнего вечера, что у вас есть жена и ребенок?»– Я чаще забывал, чем жалел об их присутствии в своем доме.
Мой ход: D7-C6. – Король доктора сдвинулся на одну клетку, уходя от угрозы. И он спросил своего соперника:
– Чувствуете ли вы сейчас, что хотите как можно скорее покинуть это место?
– Да.
– Мой ход: G4-C8. Шах! – Белый ферзь, забрав слона, вновь угрожал королю.
– Вы считаете себя плохим мужем и отцом? – спросил Безымянный.
– Да.
«Сколько я оголил его тайн, ровно столько же и он – моих».
– Мой ход: B6-С7. С какой целью вы задаете мне свои вопросы?
– Я хочу вывести вас на боль, доктор Браун.
Мой ход: С8-F8. – Белый ферзь пациенпациента, отступив вбок, съел второго слона. – Мой вопрос: «Вам доставила бы удовольствие моя боль?»
– Нет.
«Не могу поверить, что ты мне сейчас не врешь», – мысленно сказал Фредерик своему собеседнику.
Мой ход: B8-D7. – Черный конь встал возле короля, угрожая белому ферзю. – Мой вопрос: «Хотели бы вы вернуть из мертвых свою семью?»
Этим вопросом доктор Браун хотел вызвать у своего пациента хоть малейшие колебания, хоть малейшую дрожь. Фредерик не до конца верил своему собеседнику.
– Да.
Мой ход: F8-A8. – Белый ферзь забрал черную ладью.
– Часто ли в своей жизни вы испытываете радость, доктор?
– Нечасто.
Фредерик был полностью откровенен со своим противником. Такой был метод у доктора Брауна – говорить своим пациентам только правду и ничего другого, кроме нее.
– Мой ход: G7-G5. – Черная пешка без видимой цели сделала ход вперед.
– Вы позволите мне вас вылечить, Безымянный? – спросил доктор.
– Нет, – категорично заявил тот, как всегда, без раздумий.
Мой ход: E5-E6. – Белая пешка шагнула вперед, угрожая черному коню.
– Доктор Браун, вы считаете себя похожим на остальных врачей этой лечебницы?
– Нет.
Доктор Браун действительно не считал себя похожим на других психиатров. У него были другие методы лечения, он уважал каждого своего пациента.
Эту непохожесть обнаружила еще и миссис Норис, которая даже назвала его человеком посреди леса.
– Мой ход: D7-B6, – и, уведя своего коня, которому угрожала пешка, Фредерик спросил: – Почему вы не хотите, чтобы я вас лечил?
– Потому что вам самому нужна помощь. А я бы смог вам помочь, доктор Браун, если бы, конечно, вы мне предоставили такую возможность.
Мой ход: А8-Е8. Шах!
– Вы бы позволили мне помочь вам, доктор?
– Нет, – ответил психиатр, которому предлагал помощь больной пациент. – Мой ход: B6-D7. – И, защитив своего короля, задал вопрос: – В чем мне нужна помощь, по вашему мнению, Безымянный?
– Прежде всего, вам надо научиться не убегать от собственной боли, а принимать ее и жить с ней. Заставить себя не чувствовать ничего – это значит бояться почувствовать хоть что-то.
Мой ход: H8-F7, – белый конь подобрался поближе к черному королю. – Разве не так?
– Я соглашусь с вами, что убегать от боли плохо. Но, пожалуй, не соглашусь с тем, что именно я убегаю от нее. Вы не знаете обстоятельств, Безымянный.
Мой ход: С7-B6. – Ферзь переместился на одну клетку.
– С чего вы взяли, что я убегаю от собственной боли?
Доктор Браун и сам не заметил, как вместо того, чтобы задавать вопросы о своем пациенте, начал задавать вопросы о себе.
– Я говорю, что вы не обнимаете, не целуете и не любите своего сына, а вы продолжаете играть со мной в шахматы. Вы запираете свою боль и ведете себя так, словно ее на самом деле нет. Это опасно, это очень опасно, поверьте мне.
Мой ход: Е8-D7. Шах и мат, доктор Браун!
До свидания!
Безымянный замолчал, он явно больше не намерен был вести беседу. Фредерик все понял без лишних слов и в глубоких раздумьях покинул этого странного человека с повязкой на глазах.
* * *
«Запираю ли я на самом деле боль в себе? Ему рассказал о моей семье доктор Стенли, так как никому в этой лечебнице больше не известно о Мэри и Доне. Что за игру он ведет со мной? Действительно ли семья его погибла или это такая же выдумка, как и все, что он сегодня сказал?» Доктора волновали эти и другие вопросы, на которые мог бы дать сомнительные ответы его собеседник, если бы он, доктор, успел их задать во время игры.Сегодня доктору Брауну удалось наконец познакомиться с юношей-аутистом.
– Доброе утро, Уильям.
– Доброе утро, – сказал совсем еще молодой человек, на которого Фредерик смотрел не как на пациента, а как на собственного сына. У мальчика в этот раз были зеленые, как хвоя, глаза. Им было свойственно меняться.
Он теперь не слушал музыку, а внимательно изучал свои фотографии на стене. И даже не взглянул на своего нового собеседника.
– Меня зовут доктор Браун, но если ты хочешь, то можешь звать меня Фредериком.
– Очень приятно, доктор Браун. Меня зовут Уильям Бах, если вам не сложно, то называйте меня по имени. Люди, впервые услышав мою фамилию, начинают задавать глупые вопросы. Всем кажется, что немецкий композитор может мне кем-то приходиться. Из-за этого в глазах окружающих я теряю свою индивидуальность.
– А это не так, Уильям?
– Нет.
– Хорошо, я не стану называть твою фамилию во избежание ненужных помех. А свою индивидуальность, юноша, поверьте, в моих глазах вы не утратили из-за своей громкой фамилии.
– Спасибо. Моя фамилия громче, чем жизнь.
– Не стоит из-за этого расстраиваться. Многие живут без одной руки, ноги и почки, они спят и видят вашу трагедию. И представьте себе, они мечтают носить вашу фамилию.
Доктор Браун сделал несколько медленных шагов вперед и остановился. Ближе подходить уже было опасно. Нужно было оставить юноше как можно больше собственного пространства, чтобы он чувствовал себя в полной безопасности.
– Я как-то на днях лежал и тоже думал о том, что вы сейчас сказали.
– И что же ты надумал?
– Если бы у меня не было руки, Фре... Фредерик, то на меня обращали бы гораздо больше внимания и даже сочувствовали бы мне по любому поводу.
– Тебе не хватает внимания, Уильям?
Зачастую аутисты не ищут внимания со стороны окружающих, им было бы комфортно, если бы на них вообще никогда не обращали никакого внимания. Но, по всей видимости, Уильям не таков! Странно.
– Нет, я не хочу внимания, потому и не рассматриваю больше безруких. Им гораздо хуже, чем мне, ведь на них смотрят везде и повсюду. Бедные люди.
«Теперь уже все как надо», – отметил про себя доктор Браун. Он с первой секунды их встречи отвел от мальчика взгляд и, последовав примеру своего собеседника, разговаривал с картинами.
– Не стоит никого в этом мире жалеть, Уильям.
Один из многих признаков аутизма – это скупость на проявление любого рода эмоций. Доктор Браун мало того что знал, как чувствует мир его собеседник, но еще и старался убедить его в том, что он чувствует правильно.
Фредерику нравилось стоять сейчас здесь и разговаривать с молодым человеком. Налаживать, так сказать, контакт.
– Я мало кого умею жалеть. Это у меня, наверное, от отца.
– Твой отец был сухим человеком?
– Он не понимал меня.
– Как ты думаешь, почему он не понимал тебя?
Юноша, как и доктор Браун, не отводил взгляда от фотографий, которые были неким проводником сигнала. Стоит хоть одному из них перевести свой взгляд – и сигнал станет слабее.
– Потому что он – военный.
– А где сейчас твой отец? Расскажи мне немного о нем, прошу тебя.
– Отец умер недавно, три месяца назад. Мама прислала мне письмо и сообщила о его смерти. Что рассказать о нем?
Значит, он был военным. Уильям говорил так, будто ничего в этом мире не произошло. Словно шел человек и попал под дождь.
– Ты плакал?
– Почему я должен плакать, Фре... дерик?
Юноше было сложно выговорить имя своего собеседника.
– Ты не должен плакать из-за смерти отца, Уильям. Но многие плачут... Можешь не называть мое имя полностью. Достаточно просто «Фре». Хорошо?
– Да, Фре.
– Отлично. Твой отец кричал на тебя?
– Чаще всего – нет. Но он постоянно злился на меня, особенно из-за стихов.
– А что не так с твоими стихами? Они ему не нравились?
– Он их не видел, Фре, потому и злился, а я не хотел их ему показывать. Он врывался, когда вздумается, в мою комнату и начинал говорить мне, что я под кайфом, и если не перестану употреблять, то он меня лично задушит своими руками.
Отец нередко сжимал в руках мое лицо и смотрел в мои глаза, это очень больно, доктор, когда тебе насильно смотрят в глаза. Я до сих пор вспоминаю об этом с ужасом. Хорошо, что он умер. Он постоянно рылся в моих вещах и ставил все не на свои места, он искал, наверное, мои стихи, а я их носил всегда с собой. В нагрудном кармане.
– Почему ты не хотел показать ему свои стихи?
– Я не показываю свои стихи тем, кто причиняет мне боль.
– Твоя мама читала твои стихи?
– Нет.
– Она тебе тоже причиняла боль, Уильям?
– Чаще всего – нет, но она не причиняла боли моему отцу, хотя и могла его убить ножом среди ночи.
– А почему ты сам не мог этого сделать?
Если бы другой врач услышал со стороны их беседу, то ужаснулся бы из-за того, какие вопросы задает психиатр своему больному.
– Я боюсь к нему приближаться. Я испытываю страх, когда он рядом.
– Как давно ты к нему не приближался?
– Очень давно, Фре. Здесь я в полной безопасности.
– Он умер, тебе теперь нечего бояться, Уильям.
– Он не умер! – категорично заявил юноша.
– Но твоя мама сообщила о его смерти.
– Она врет.
– Почему ты так считаешь?
– Потому что он сидит во мне и причиняет мне боль. Он не умер!
– Ты перестал писать стихи?
– Да.
– Боишься, что он придет и увидит их?
– Нет, он не придет. Боюсь, что их увидит доктор Сте.
– Доктор «Сте» тоже причинил тебе боль?
– Да.
– Чем, Уильям?
– Мне больно, когда меня отвлекают. Когда кладут свою папку мне на стол, а потом эту папку со стола убирают. Когда подходят близко и пристально смотрят на меня, когда трогают мой горшок с хризантемой на окне. Когда меня заставляют говорить, а я не хочу говорить.
– Понятно. Доктору Сте тоже понадобились твои стихи?
– Да.
Наступила небольшая пауза.
– Вам они тоже нужны, Фре?
– Нет, Уильям. Мне они не нужны, хотя я уверен, что они прекрасны.
– А что вам тогда сейчас нужно?
– Мне бы хотелось отгородить тебя от боли. У тебя есть друг, Уильям?
– Нет. Вы хотите быть моим другом?
– Очень хочу, но есть человек, который мог бы стать тебе настоящим другом. Ты достаточно взрослый парень и должен понимать, что сейчас я есть, а завтра меня нет. Я могу тебя носить в себе, но не быть с тобой. Понимаешь?
– Да. Я ваш пациент.
– Именно! А вот миссис Норис уже давно желает прийти на чай к интересному собеседнику и познакомить его со своим кавалером Адольфом Добельмановичем Пульком. Чрезвычайно харизматичная личность, скажу я тебе!
– Такое имя еще громче, чем моя фамилия. Бедный А... Они живут здесь вдвоем в одной палате?
– Я бы так не сказал. Адольф Добельманович только по субботам навещает миссис Норис, а затем она не видит его целую неделю и не находит себе места.
– Она красивая?
– Кто?
– Миссис.
– А, – доктор Браун засмеялся, – забыл тебе сказать, что ей семьдесят лет.
– ...
Юноша никак не прокомментировал это заявление, которое могло его и спугнуть.
– Уильям? – проверил связь доктор.
– А? Я у вас спросил, она красивая?
Улыбка сошла с лица доктора Брауна.
– Нет.
– Жаль.
– В старости люди редко сохраняют былое очарование. Кожа сильно портится и характер. Как думаешь, чем пахнет старый человек?
– Не знаю, наверное, как я и вы.
– Но ведь мы не старые.
– А с чего старый человек должен пахнуть по-другому? Люди – не сыр, который может завонять.
«Люди – не сыр. Люди – деревья. Люди среди леса. Да, несомненно, стоит познакомить старушку с Уильямом. Мне какажется, они должны найти общий язык. Только бы предупредить миссис Норис, чего ей делать категорически нельзя, общаясь с молодым человеком. Глядишь, и собаку передумает заводить!» – улыбнулся про себя доктор.
– Можешь продолжать писать стихи, Уильям. Я сумею убедить доктора Стенли, чтобы он тебя не беспокоил больше вообще. Если ты согласен, чтобы я приходил вместо него.
– Я согласен, Фре. Вы не такой, как он.
– Благодарю за комплимент. Если не секрет, о чем ты писал стихи?
– Обо всем, что вижу. – Доктор Браун заметил, что его собеседник думает и говорит всегда только в настоящем времени.
– О маме и военном. О рыбке в аквариуме, которую я не смог научить разговаривать. О соседней многоэтажке, которую видно из окна моей комнаты. Не этой, другой комнаты! О маминых криках по ночам, о ее слезах и слезах военвоенного, когда мама клянется уйти от него. О маме больше всего, Фре!
Доктор Браун так и думал, что Уильям не способен писать о том, о чем писали его сверстники: о любви и собственных чувствах по этому поводу.
– Ты не писал о военном отдельно от мамы?
– Нет, я стараюсь о нем вообще не писать отдельно. Вы начали делать мне больно, Фре, вашими расспросами о военном.
– Прости, Уильям, больше не буду. Почему ты не сумел научить рыбку разговаривать, как ты думаешь?
– Мама говорит, что рыбы не разговаривают. А я однажды слышал, как она сказала что-то вроде «хочу есть», и я ее после этого накормил.
– После этого она больше ничего не говорила?
– Нет, но я постоянно прислушивался к ней, ожидая услышать хоть что-то. Я начал даже учить ее простым словам, но от этого не было никакого толку.
– А ты помнишь хоть одну строчку из своих стихов наизусть?
– Я не запоминаю своих стихов, Фре.
Впервые за весь разговор доктор Браун перевел свой взгляд на горшок с цветком, а затем снова на фотографии. Кстати, все фотографии на стене были сделаны за одну фотосессию. Уильям был одет в голубое поло и белые брюки. По всей видимости, фотографировала мама – как он сидел за столом и ел, как смотрел на свою рыбку, как смотрел в окно, даже было поймано выражение его лица, похожее на улыбку. Была одна фотография, как он спал, лежа на подушке у пятна, похоже, своей слюны.
Доктор Браун подумал, что, скорее всего, эта фотосессия была сделана за день до того, как Уильяма отправили в психиатрическую лечебницу. Для того, чтобы у ребенка были хоть какие-то фотографии, глядя на которые, он мог бы вспоминать время от времени о другом доме. Странно, что его родители не оставили своих фотографий, хотелось бы доктору Брауну на них взглянуть.
– Эти фотографии сделала твоя мама?
– Вы на них сейчас смотрите, доктор? – Уильям возмутился.
– Да, я на них смотрю. Не нужно?
– Не смотрите. Я на них смотрю, а когда закончу, то посмотрите вы.
– Хорошо. – И доктор Браун начал смотреть сначала себе под ноги, а затем решил зафиксировать взгляд на стуле у окна.
– Нет, не мама. Военный.
– Что?
Ответ Уильяма, мягко говоря, удивил доктора Брауна.
– Значит, он тебя любил. Такие кадры не мог сделать человек, которого ты мне описал.
– Он иногда приходил среди ночи, садился на кровать возле меня и начинал гладить меня по голове. По голове не так больно, как по лицу. Он мог сидеть так несколько часов, я всегда делал вид, что сплю. Мне не хотелось, чтобы он меня трогал, и не хотелось, чтобы он знал, что я знаю, что он меня сейчас трогает. Когда мне сильно хотелось в туалет, и я не мог себя сдерживать, я начинал медленно крутиться, а потом с закрытыми глазами зевать. Он переставал меня гладить и всегда уходил после этого.
– Ты меня попросил не поднимать тему «военного», и я этого делать не буду. Если ты сам почувствуешь, что тебе есть что сказать, то я буду...
– Однажды он меня даже поцеловал в лоб, когда я спал. После этого я перестал спать на спине, а начал спать на боку лицом к стене.
– Так тебя отправила сюда не мама?
– Военный отправил. Мама не смогла его убедить, что я не употребляю наркотики, а просто сижу в комнате и смотрю фильмы. Она тоже не знала про стихи, а я люблю смотреть кино. Особенно детективы. Военному не нравилось, когда у меня становились красные глаза, и он снова начинал врываться в мою комнату и что-то в ней искать.
– После смерти «военного» почему мама не забрала тебя домой?
– Она написала в письме, что здесь мне будет лучше. Что она не знает, как правильно себя вести в моем обществе. Она написала, что считает себя плохой матерью с того момента, когда мне исполнилось полтора года. Мама написала последний раз большое письмо и сказала, что это не она плохая, а я – другой.
«Сняла с души камень», – сказал про себя доктор.
– Ты дашь мне прочесть это письмо, Уильям? – даже не надеясь на положительный ответ, спросил Фредерик. Он второй раз за это утро что-то внутри себя почувствовал и многое бы сейчас отдал, чтобы взять в руки это письмо.
– Да, оно на столе под Библией. Можете взять, только очень быстро прочитайте и положите обратно на место. Я постараюсь закрыть глаза, уши и сделать вид, что вас нет и вы ничего здесь не трогаете.
– Хорошо, – быстро ответил доктор Браун, и как только Уильям закрыл глаза и уши, он подбежал к столу, взял Библию в руки и обнаружил под ней письмо.
«Здравствуй, Уильям.
Это я, твоя мама. Я знаю, что ты меня помнишь и не сможешь никогда забыть. Военный умер вчера, я похоронила его сегодня днем и сейчас перед сном решила написать тебе письмо.
Мне тоже больно, Уильям. Тебе больно жить в этом мире, который постоянно трогает тебя. А мне больно оттого, что тебя трогает мир. Если бы я знала, что тебя нельзя трогать, то никогда не прикоснулась бы к тебе и не позволила бы этого сделать военному. Твоему папе. Не называй его больше военным, война закончилась. Войны больше нет. Пусть в твоих воспоминаниях он останется папой. Хорошо? Уильям, я хотела тебе сказать, что рада за тебя всем своим сердцем. Рада, что тебе там хорошо и тебя там никто не трогает, я счастлива, когда у тебя все хорошо.
Может быть, тебе нужно что-то прислать? Ты читаешь Библию? Может быть, хочешь читать что-то другое? Так ты напиши, а я куплю и привезу. Хочешь, я привезу тебе рыбок в аквариуме? Знаю, они не заменят тебе Ричарда, но они так же хороши, как и он. И ничуть не хуже.
Может быть, тебе наконец удастся научить их говорить? А, Уильям Бах? Улыбаюсь. Практически лежа на могиле своего мужа. Улыбаюсь тебе, мой сын. Я, возможно, единственный человек на этом свете, который считает твою жизнь намного громче твоей фамилии. Я плачу. Не могу быть сильной так долго, как и ты не можешь долго читать. И, скорее всего, ты дойдешь до этого места только со второго прочтения. Но ты все-таки это прочтешь... Я люблю тебя, Уильям, несмотря на то, что возненавидела себя с того момента, когда тебе исполнилось полтора года. Несмотря на то, что ты стал причиной моей постоянной депрессии и отсутствия хоть какой-нибудь веры в себя. Я тебя не виню и в том, что не захотела больше детей после тебя. Хотя у меня была мечта – родить четверых. Что бы я ни делала, как бы я ни старалась – ты все равно плакал и не принимал ничего, ты никогда не шел на контакт, Уильям, и я все эти годы винила в этом себя. Тебя нужно было просто оставить в том мире, в котором ты живешь, а не пытаться оттуда вытащить, теперь я уже это поняла.
Моя и папина ошибка была в том, что мы считали твой мир – болезнью и хотели ее сначала вылечить, а когда нам этого не удалось, то просто искоренить ее. У меня свои методы были, у папы – свои.
До встречи, Уильям. Будь там, где тебе хорошо. Будь тем, кем тебе хорошо.
Люблю тебя на трех языках мира, и если бы я знала больше языков, то, несмотря на разное звучание слов, все они передали бы одинаково точно твое имя и мою любовь к тебе.
Пока. Мама.
Тереза Бах».
Доктор Браун дочитал письмо, а затем положил его аккуратно на прежнее место и накрыл Библией.
«Вроде, все так и было».
– Уильям, – негромко сказал Фредерик, чтобы юноша вернулся обратно к нему.
– Я ничего не видел и ничего не слышал.
– Да ничего и не было. Скажи мне, как давно ты не видел маму?
– Год.
«Его мать пишет очень красиво и живо. Не удивлюсь, если она писательница или журналистка. Возможно, даже поэтесса. Нужно у него это аккуратно выяснить, не ссылаясь на письмо, которое я не должен был читать», – подумал про себя доктор Браун.
– Ты скучаешь по ней?
– Нет.
– А пишешь ей обратные письма?
– Иногда. Но они короткие – «Хорошо. Спасибо. Пока». Она всегда пишет почти об одном и том же, а я ей отвечаю одними и теми же словами.
– Кем работает твоя мама?
– Она – библиотекарь в одной из церковных школ.
«Можно было догадаться».
– Она, наверное, очень верующая.
– Да, так она считает.
Уильяма, по всей видимости, уже утомила беседа, потому что он начал отвечать короткими фразами. Доктор Браун это понял.
– Хорошо, спасибо, Уильям.
– За что, Фре?
– За наш с тобой разговор. Я очень ценю искренних и откровенных людей.
– А вы можете привезти мне мороженого, Фре?
– Какое мороженое ты предпочитаешь, Уильям?
– Я люблю с зеленым чаем.
– А если такого не будет? – решил заранее уточнить Фредерик.
– Тогда не берите никакое.
– Хорошо, я принесу тебе завтра утром мороженое с зеленым чаем.
– А теперь вам спасибо, Фре.
– Пока не за что, Уильям. Завтра, к сожалению, не получится познакомить тебя с миссис Норис, так как по понедельникам она теряет память и не помнит совсем ничего.
Она не сможет тебе рассказать ничего интересного, а все, что скажешь ей ты, она забудет. Давай лучше во вторник!
– Забавная она. Ладно.
– До встречи, Уильям.
– Пока, Фре.
Доктор Браун вышел из комнаты, а затем одним глазом посмотрел в щель. Юноша встал с кровати, подошел к окну и вставил в уши черные наушники, которые лежали на подоконнике. Затем он энергично начал кивать головой.
«Не любит Баха, но любит музыку», – улыбнулся про себя доктор и покинул своего молодого друга.