ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Чем сильнее доктор Браун сжимал снег в ладони, тем сильнее начинало звенеть в его голове. Какой-то непонятный и болезненный звон, который, казалось, слышит сейчас весь мир, звучал только в его голове. Этот неизвестной природы звон все сильнее и сильнее сдавливал его виски, уши. Давление было невыносимым, и когда доктор Браун от резкого головокружения выронил из руки снег, звон внезапно оборвался.
Фредерик еще секунд десять закрывал ладонями уши, ожидая продолжения этого острого звука, который обрекал на неописуемую пытку его барабанные перепонки. Но звона больше не было, и в голову моментально пришла мысль, что со снегом что-то не так! Первым делом доктор Браун со всех ног хотел бежать к своему безымянному пациенту, чтобы тот под воздействием электрошока, если потребуется, объяснил ему, что сейчас с ним произошло, и почему снег произвел на него такое необъяснимое воздействие. Но прежде чем бежать обратно в больницу, доктор Браун вспомнил, что ему еще нужно заехать в книжный. Он пообещал Дону, что привезет две интересные книги сегодня вечером, обещание нужно выполнять. Тем более что его пациент никуда не денется из своей палаты. Доктору больше не хотелось, чтобы его подопечные отнимали его у семьи. «Пусть работа остается здесь, а мои пациенты – в этих белых, мрачных окнах. Но только не в моем доме», – доктор Браун вдруг начал расставлять правильно свои приоритеты.
«А вдруг в комнате Безымянного и вправду есть окно?» – почему-то подумалось Фредерику, когда он завел автомобиль и ехал по пустой трассе в город. «Нет, это все абсурд», – отогнал он глупые мысли и стал внимательно следить за дорогой.
* * *
В книжном, одиноко стоявшем в центре этого небольшого европейского городка, доктор Браун купил три книги, ненебольшую пачку белых листов и баночку чернил. Две книги из трех были одинаковыми – «Пятнадцатилетний капитан» Жюля Верна. Фредерику показалось, что эта книга может быть интересной как десятилетнему Дону, так и двадцатипятилетнему Уильяму.
Третья же книга была только для Дона – «Приключения Тома Сойера». Фредерик сам читал эти книги когда-то давно в своем детстве, и они оставили у него теплые, незабываемые воспоминания и привили ему любовь к книгам.
– Уважаемый, а вы, случайно, не подскажете, нет ли у вас книг писателя Ричарда Ло? – спросил напоследок доктор Браун, прежде чем покинуть магазин.
Кассир внимательно уставился на экран своего компьютера.
– Нет, сожалею. Книг данного писателя в нашей базе нет.
– А их нет только сейчас? Может, они есть под заказ? Я мог бы подождать.
Кассир отрицательно покачал головой.
– Сожалею. Книги писателя, которого вы мне сейчас назвали, никогда не поступали в наш магазин.
– Как так? Я думал, вы продаете книги самых известных умерших писателей.
– Если бы это был известный писатель, то я бы его знал, – неожиданное признание кассира немного обескуражило Фредерика и привело в некое недоумение. Не любил он, когда в его голове что-то не складывалось. Ох, как он этого не любил и как в душе страдал.
– Странно... – только и сказал доктор Браун. – Он ведь проводил в нашем городе встречи. Афиши на столбах – о презентациях...
– Никогда не встречал в этом городе афиш данного автора. И вообще ни разу не слышал его имени. Может быть, ваш писатель пишет «в стол»? Таких писателей полмира. Они могут говорить своим знакомым всякое, например, что их книги имели огромный успех. Хотя их книги никто не читал, кроме них самих.
– Нет, другой случай. Но все равно спасибо. Экран не обманет... – сказал напоследок доктор Браун и вышел из книжного.
Чем больше Фредерик узнавал, тем больше он запутывался и тем туманнее становилась дорога, которой он верно и неуклонно следовал.
– Добрый вечер, Мэри, – сказал на этот раз Фредерик вместо своего ровного и обыденного «здравствуй».
– Добрый вечер, доктор Браун. Что-то вы зачастили возвращаться с работы раньше.
Он поцеловал свою очаровательную супругу, Мэри прямо расцвела. Она сегодня была необыкновенно прекрасна. Завитые, волнистые волосы, длинные накрашенные ресницы, голубое шелковое платье, которое идеально сочеталось с ее большими голубыми глазами.Еще и губы. Нежно-розовые губы, холодные, с привкусом горечи от помады. Красивая улыбка, глаза, наполненные непонятным восторгом и необъятным желанием жить, желанием творить, петь, бежать, веселиться, заниматься любовью на кухонном столе, на комоде в прихожей, на стиральной машине в ванной и на письменном столе в спальне. Банальности не хотелось! Глаза, отражающие нежность Фредерика, его самые искренние чувства к ней. Этим вечером все зеркала в этом доме говорили лишь одно: «Ты прекрасна, Мэри. Я хочу тебя».
Мэри Браун занималась со своим мужем чем-то волнительным и волшебным. Чем-то, чем она вдруг наполнилась до краев и даже выходила из собственных берегов. Ей было что отдать, потому что ей начали давать в ответ гораздо больше.
Они разговаривали на кухне за сигаретой о том, что доктору Брауну стоит взять на некоторое время отпуск и рвануть со своей семьей к волнам Тихого океана.
Пока Дон был на ежедневных дополнидополнительных занятиях, которые заканчивались, только когда на дворе темнело, Фредерик делился с Мэри странными историями, приключившимися с ним и его больными.
– Снег? Ты не шутишь сейчас?
– Ни капли. А сегодня продавец в книжном мне сказал, что никогда не слышал о таком писателе и что афиш с названиями его книг никогда в нашем городе не видел. Очень странно, правда?
– Да, честно говоря, даже невероятно. Может быть, продавец из книжного – не такой уж и эксперт по литературе? Он же всего лишь продает книжки.
– Я об этом тоже первым делом подумал. Видимо, причина в этом, но все равно странно, что книг этого старика нет в нашем городе. О нем даже говорили по телевизору, а после его смерти издательства просто обязаны выпустить его незаконченную книгу «Родимое пятно». Это же очень выгодно.
Ладно, прости, дорогая, я пообещал себе оставить работу на работе, а сейчас начал снова о ней...
– Эту любовницу из нашей семьи невозможно искоренить, доктор Браун, – улыбнулась Мэри.
– Может быть, хватит тебе курить?
– Да, заканчиваем. Последняя затяжка. Нужно еще все проветрить к приходу Дона.
– Мэри...
– Что, Фредерик?
Женщина в прекрасном наряде потушила в пепельнице сигарету и открыла на кухне окно.
– Тебя совсем не удивила моя история со снегом? Я ведь не лгу. Клянусь тебе!
– Я даже не знаю, что на это сказать. Это очень странно и как-то нереально, что ли. Это ведь обыкновенный снег, и нет ничего проще, чем его потрогать. Может быть, ты перетрудился? А, себе оставить работу на работе, а сейчас начал снова о ней...
– Эту любовницу из нашей семьи невозможно искоренить, доктор Браун, – улыбнулась Мэри.
– Может быть, хватит тебе курить?
– Да, заканчиваем. Последняя затяжка. Нужно еще все проветрить к приходу Дона.
– Мэри...
– Что, Фредерик?
Женщина в прекрасном наряде потушила в пепельнице сигарету и открыла на кухне окно.
– Тебя совсем не удивила моя история со снегом? Я ведь не лгу. Клянусь тебе!
– Я даже не знаю, что на это сказать. Это очень странно и как-то нереально, что ли. Это ведь обыкновенный снег, и нет ничего проще, чем его потрогать. Может быть, ты перетрудился? А, Фредерик?
– Мэри, можно тебя сейчас кое о чем попросить?
– Конечно.
– Давай оденемся и выйдем на улицу, ты при мне потрогаешь снег. Хорошо?
– Что за странная просьба... Если нужно. Как скажешь.
– Спасибо.
Они оделись и вышли в свой крохотный двор, в котором было место лишь для гаража и небольшого длинного столика с двумя стульями, укрытого плотным слоем снега. Причем гараж вмещал только один автомобиль, второй всегда стоял на улице.
– Возьми в руки снег, Мэри.
– Легко, – сказала жена и нагнулась за снегом. – Вот.
Показала свою ладонь.– А попробуй сжать снег в руке несколько раз.
– Зачем? – как-то подозрительно посмотрела Мэри на своего, казалось, уже нормального мужа.
– Просто так. Сожми, пожалуйста.
И она сжала в руке снег несколько раз подряд. Фредерик был доволен.
– Боже, прости меня, Мэри, я сегодня устал. Моя работа меня убивает. Ты представляешь, мой пациент за партией в шахматы собрался меня лечить? Чем тебе не анекдот? – повеселел доктор Браун.
А затем он поднял с земли снег и сжал его в руке. Звон! Этот пронзительный, ненавистный звон. Мужчина бросил снег и закрыл уши руками.
– Что с тобой, Фредерик? – взяла мужа за руки Мэри. – Что с тобой? Мне вызвать «скорую»?
– Нет, нет. Прошло уже. Все! – Доктор Браун не знал даже, что и ответить сейсейчас на вопросительный взгляд своей прекрасной, встревоженной жены.
– Я не знаю, что со снегом. Не спрашивай ничего.
– Пойдем домой, Фредерик. Тебе нужно полежать.
Мэри взяла под руку своего мужа и отвела в дом. Через несколько минут домой вернулся Дон. Его подвозил каждый вечер отец одноклассника, проживающего по соседству с ними, который также посещал дополнительные занятия.
– Привет, пап, – радостно крикнул Дон, когда увидел Фредерика и, убедившись, что рядом нет мамы, бросился в его объятия.
– Привет, Дон. Как твой день?
– Ой, не спрашивай. Сил больше нет ходить в школу. Скука смертная. Когда будешь рассказывать новую историю, а?
– Да хоть сейчас. Давай только сначала поужинаем, чтобы не есть перед сном, как вчера. Идет?
– Да, – обрадовался сын.
– Кстати, тебе задавали уроки на дом?
– Да, но я все сделал на дополнительных занятиях. Чтобы не тратить время на уроки дома.
– Чудесно. Тогда иди поздоровайся с мамой, а я пока разогрею нам ужин. Чай будешь?
– Да.
– Зеленый, черный?
– Черный.
– Две ложки сахара?
– Три.
– Будет сделано.
– Ладно, сейчас приду.
Отношения у Мэри с Доном были несколько напряженными. Он никогда ее
– Да, – обрадовался сын.
– Кстати, тебе задавали уроки на дом?
– Да, но я все сделал на дополнительных занятиях. Чтобы не тратить время на уроки дома.
– Чудесно. Тогда иди поздоровайся с мамой, а я пока разогрею нам ужин. Чай будешь?
– Да.
– Зеленый, черный?
– Черный.
– Две ложки сахара?
– Три.
– Будет сделано.
– Ладно, сейчас приду.
Отношения у Мэри с Доном были несколько напряженными. Он никогда ее не обнимал, да и не проявлял ни малейшего желания с нею как-то сблизиться. Скорее всего, из-за того, что Мэри постоянно требовала от Дона больше, чем он мог сделать, а ему это не нравилось.
– Привет, мам, – сказал Дон, стоя на пороге ее спальни, а затем без лишних слов поднялся наверх, в свою комнату.
– Привет, – тихо сказала Мэри, когда Дона уже не было рядом.
Мальчик оставил портфель на кровати, переоделся и спустился к ужину. Мэри осталась в спальне, а когда Фредерик с Доном поужинали, она вышла на кухню и заварила себе чай.
Ей нравилось пить чай, сидя на кухне в полном одиночестве, когда из спальни второго этажа доносился детский смех и голос ее мужа. Мэри пила сладкий чай в теплом доме.
* * *
Доктор Браун положил на подоконник книги, купленные сегодня, и сказал сыну,
что он может их не читать. На что Дон согласился с большим удовольствием. А затем Фредерик начал рассказывать удивительную и красочную историю о том, как легендарная миссис Норис потеряла память и писала письмо самой себе.
– Она вправду ничего не помнит или притворяется?
– Я думаю, что она не симулирует, хотя такой букет странностей в одной живой душе в моей жизни встречается впервые, честно признаюсь тебе. У меня есть небольшие сомнения, но нет ни одного факта, который мог бы мои сомнения подтвердить или развеять.
Есть у меня одно предположение... Оно, конечно, ничего не гарантирует, но все-таки попытаться стоит.
– Что за предположение, па?
– Помнишь, я тебе вчера говорил, что мальчик-аутист Уильям всегда смотрит прямо в человека и никогда не строит иллюзий относительно его образа? Помнишь эти слова?– Да, – быстро и одобрительно кивнул Дон, глаза которого излучали неподдельное любопытство.
– Так вот, я хочу проверить на практике возможности Уильяма. Я вызвал миссис Норис к нему не просто так, чтобы познакомиться и завязать возможную дружбу, хоть есть и такая вероятность разворота событий. На самом деле старушка проведет с Уильямом время, поболтает с ним по душам, а когда она покинет его палату, то я задам юноше вопрос: «Миссис Норис говорит то, что у нее на уме, или нет?» Хотя, нет, пожалуй, перефразирую, Уильям может не до конца понять всю суть. Я спрошу у него так: «Миссис Норис – настоящая или нет?»
– Ты снова бубнишь, как робот, па. Но бубнишь интересно. Хочется поскорее узнать, что скажет Уильям. А почему ты в руках держишь еще одну книгу, ты для меня купил два «Пятнадцатилетних капитана»?
– Нет, это не для тебя. А для Уильяма.
– А зачем это ты ему покупаешь книги?Кажется, в словах Дона промелькнула искорка ревности.
– Я подумал, что ему тоже будет интересна эта книга. Тем более он, как и ты, не любит читать.
– Ты думаешь, ему будет интересен «Пятнадцатилетний капитан» в двадцать пять лет?
– Да.
– Хм... А что ты ему еще купил?
– Стопку белых чистых листов и маленькую баночку чернил.
– Он дает тебе деньги на это?
Дону это не нравилось.
– В кого ты такой практичный? – улыбнулся доктор Браун. – Нет, он мне не давал денег.
– Понятно. У него нет папы?
– Нет.
– А мама?
– Мама есть, но она далеко от него.
– Тебе его жалко, па? – вдруг спросил маленький практичный ревнивец.
– Ни капли. Я к нему хожу каждый день только потому, что он мне интересен и говорит всегда удивительные, непосредственные вещи.
– А я тебе интересен?
– Конечно. Если бы ты не был мне интересен, то я бы не приходил к тебе вечером и не рассказывал эти истории.
– Значит, я интересен тебе всего два дня, а почему ты не интересовался мною десять лет?
Этот вопрос, прозвучавший из уст десятилетнего ребенка, поставил Фредерика Брауна в тупик.
– Как ты сказал мне вчера, я – робот.
– Это правда, па. Прекращай.
– Как видишь, снимаю с себя потихоньку железо. Да и с голосом уже лучше, правда?
– Ага. Не покупай больше ничего Уильяму, хорошо? А если захочешь вдруг ему что-то купить, то покупай сразу и для меня что-то в два раза больше!
– Хорошо, Дон. Я тебя понял.
Никогда прежде Фредерик не сталкивался с детской ревностью.
– У меня есть заказ для тебя. Я хочу, чтобы ты купил мне новые ботинки на самой высокой подошве. Купишь, па?
– Да, но позволь спросить зачем?
– О, опять, – цокнул языком Дон. – Не разговаривай со мной, как с сумасшедшим. Не говори мне – «позволь спросить», а спрашивай. Ладно?
– Конечно! – сразу же перестроился на другую волну доктор Браун. – Зачем тебе новые ботинки, если те, которые я недавно купил, в хорошем состоянии?– У них низкая подошва.
– Ну и что?
– А то, что мне нужны другие ботинки, чтобы быть выше. Ты высокий и можешь носить обувь на любой подошве, а я – нет. Понимаешь?
– Еще бы, – улыбнулся отец. – А кто тебе сказал, что ты недостаточно высокий?
– Никто не сказал. Просто знаю, и все.
– Хорошо, я куплю тебе новые ботинки.
– Честно? Мама ведь говорила, что они дорогие и что она работает не покладая рук.
– Ты сначала просил у мамы, чтобы она тебе купила новые ботинки?
– Да. Но она сказала, что мои – новые и очень качественные. Она думает, что мне не нравится их внешних вид.
– А ты ей не говорил, как все обстоит на самом деле?
– Нет, не говорил.
– Почему?
– Потому что она не поймет и скажет мне: «Не выдумывай, Дон, ходи в тех, что есть!» Я ее знаю.
– Понятно. Хорошо, я тебе на днях куплю новую обувь с высокой подошвой. А почему все-таки ты начал комплексовать по поводу своего роста, еще рано делать выводы, твой организм стремительно растет сам по себе, и уже к пятнадцати ты станешь высоким. Ведь нет повода для переживаний.
– Есть! – категорично сказал ребенок. – Я в классе самый низкий, и одноклассницы меня дразнят «малышом».
– А ты не думал, что таким образом они проявляют к тебе особый интерес? Скажем, симпатию...
– Нет, конечно, па! Ты что. Они все на две головы выше и смотрят на меня, как на моль.
– Парни тебя тоже дразнят, Дон?
– Нет. Только одноклассницы.
Фредерик задумался, а затем сказал:
– Я куплю тебе новые ботинки, можешь не переживать на этот счет. У меня есть для этого свободные деньги! Но давай с тобой воспроизведем твой день в школе, когда ты наденешь эти высокие ботинки и зайдешь в класс. Как ты думаешь, что будет дальше?
Доктор Браун не мог не воспользоваться психотерапией, хотя его сын и просил, чтобы он не применял к нему свои докторские «штучки».
– Ну, что будет дальше. Я зайду в класс, на меня все посмотрят. Парни будут ко мне относиться уважительней, а девчонки перестанут меня трогать руками и постоянно дразнить.
– Ты действительно считаешь, что так все и будет, Дон? – с некой насмешкой в глазах спросил Фредерик.
– Ну да...
– Давай я тебе сейчас расскажу, как оно будет на самом деле, когда ты войдешь в класс.
Сын ничего не ответил, и доктор Браун продолжил.
– Когда девочки увидят на тебе обувь с высокой подошвой, то они сначала начнут громко над тобой смеяться, а когда их смех стихнет, то ты услышишь в свой адрес фразу наподобие: «Смотрите все, коротышка решил стать великаном» или «Малыш захотел вырасти и попросил мамочку купить ему обувь на высокой подошве, чтобы казаться выше».
Тебе хочется, чтобы с тобой произошло то, о чем я тебе сказал?
– Нет, – серьезно ответил «малыш».
– Тогда тебе не нужна другая обувь. Тебе нужен другой ты.
– Как это?
– Сделай, как я тебе скажу, и тебя перестанут дразнить. Назови мне имя той одноклассницы, которая тебя беспокоит больше всего!
– Джиа.
– Прекрасно. Теперь смотри. К тебе подходит Джиа и говорит: «Привет, карапуз! Как жизнь?»
– Малыш... – поправил его Дон.
– Неважно! Ты ее внимательно слушаешь, а затем говоришь ей в ответ: «Джиа, ты сегодня очень красивая. Не хочешь со мной сходить в кино на выходных?»
– Я этого ни за что не скажу. Нет! – запротестовал карапуз.
– Почему?
– Потому что она тупая и говорит мне всегда неприятные вещи.
– А если бы Джиа тебе говорила приятные вещи, то ты мог бы ее рассматривать как девушку, с которой можно сходить разок в кино? Как бы она выглядела для тебя, если убрать с ее губ те гадости, которые она тебе говорит? Она симпатичная?
– Вообще, да. Но...
– Что «но»?
– Ну, не знаю. Все это глупо как-то, – неуверенным голосом сказал мальчишка.
– Неважно, Дон, глупо это или нет. Важно то, что ты либо избавляешься от своего раздражителя, либо к нему привыкаешь.
Ты хочешь привыкнуть к постоянным насмешкам?
– Не хочу. Но, может быть, все-таки обувь...
– Обувь, к сожалению, не решит твою проблему. Ты можешь стать немного выше в глазах своих одноклассниц, но в глазах учеников старших классов ты останешься лилипутом. И если не Джиа, то тебя, несомненно, начнет трогать кто-то другой. Ведь твоя проблема не решена, а всего лишь временно забыта.
От раздражителя всегда можно избавиться только двумя путями. Первый путь самый простой – смириться с раздражителем и перестать на него реагировать, так сказать, запереть раздражение и обиду глубоко в себе и надеяться, что рано или поздно твой обидчик перестанет тебя трогать. А проблема исчезнет сама собой.
Второй путь более трудный, но намного эффективнее первого. Нужно сначала сдаться своему противнику, так сказать, позволить ему потерять бдительность, а затем нанести неожиданный ответный удар. Удар всегда должен быть сильным и точным, но не кулаком, Дон! Кулаком невозможно решить проблему, кулак и агрессия – это лишь дикий и отчаянный вопль о том, что проблема и слабое место у тебя явно есть. И эту трещину в тебе, несомненно, нашли. Ты проиграл войну! Все...
В твоем случае с Джиа ты уже сдался, Дон, теперь остается только дождаться подходящего времени, чтобы нанести контрудар. Поверь мне на слово, что она просто потеряет дар речи от твоего заявления и, разумеется, перестанет тебя трогать. А если нет, то нанеси в следующий раз еще один удар: «Джиа, ты неотразима. Может быть, сегодня уже наконец сходим в кино?» А если она – несокрушимая скала, и даже это не поможет ее сдвинуть, то на третий раз скажи ей прямо: «Я хочу на тебе жениться».
Могу поклясться, что она перестанет тебя трогать после такого заявления! Но не вздумай такое сказать какой-то другой однокласснице, которая лениво дразнит тебя лишь время от времени. Всегда нужно искоренять лишь самую большую опухоль. Тем более что Джиа не простит тебе такого предательства!
– А мама тоже для тебя была опухолью когда-то? – вдруг спросил Дон.
– Нет, – с улыбкой на лице ответил отец. – У нас с твоей мамой все произошло по-другому. Твой случай уникален, Дон.– А зачем мне говорить ей эти вещи, я все же не могу никак этого понять?
– С противником иногда можно сражаться его оружием. Оружие Джиа – это постоянное и навязчивое внимание к твоей персоне. Ответь ей тем же, прояви внимание к ней! Заметь все ее достоинства и подчеркни их, будь внимательным. Если она вкусно пахнет, то она обязана это знать, если у нее красивые глаза, то сделай акцент на них.
Твое оружие в этой серьезной битве – это дать как можно больше внимания тому, кто нуждается в нем. Понимаешь теперь меня?
– Кажется, да, – сказал на этот раз более уверенно Дон.
– Ты скажешь ей, когда она в следующий раз подойдет и назовет тебя карапузом, что она самая удивительная женщина в твоей жизни и что ты желаешь провести с ней время?
– Да. Думаю, что скажу... – все более убедительно отвечал Дон. – А она меня разве не засмеет перед всем классом?
– Нет, не засмеет, если ты скажешь эти слова тихо, чтобы их услышала только она. Если твое «откровение» станет для нее открытием и важным секретом, в таком случае Джиа ни за что тебя не пристыдит перед всеми.
– Точно? Ты уверен в этом?
– Доверься психиатру с двенадцатилетним стажем или хотя бы старому отцу, который, как и любой человек в этом мире, боролся с самыми разными раздражителями, встречающимися на его пути.
– Хорошо, па. Спасибо.
– Ты, главное, воспользуйся этим советом, и это тебе поможет победить одноклассницу...
Доктор Браун сделал многообещающую паузу.
– Но ведь проблема с ростом останется при мне, правда?
Фредерик был доволен вопросом Дона.
– Несомненно, останется! Я ждал, когда ты задашь этот вопрос... Я тебе сказал, как бороться с временным раздражителем, а не с самой проблемой.
– Значит, если Джиа перестанет меня обзывать, и я выиграю, как ты сказал, это сражение, то я все равно проиграл войну. Да?
– Именно. Ты большой молодец. Для своего возраста ты очень умен, сынок.
– Спасибо, – от такого комплимента Дону стало как-то даже неловко. Но от приятных слов он никогда не отказывался.
– Твоя война – не снаружи, а внутри тебя. Пока ты будешь позволять себе думать, что ты и в самом деле низкий, даже победив своего соперника, ты найдешь покой лишь на время, а затем вновь примешь оборонительную позицию и будешь ждать следующего удара.
Взгляни правде в глаза, Дон! Будь мужчиной, не закрывай уши. Ты и вправду низкий, если сравнить тебя с одноклассниками. Но разве ты можешь что-нибудь сделать, чтобы это исправить, если отбросить эту клоунаду с ботинками на высокой подошве? Ты можешь стать выше вот прямо сейчас?
– Нет, не могу. Хотя очень хочу.
– Не можешь, а значит, прими себя здесь и сейчас. Прими себя таким, каков ты есть, и не сравнивай себя с другими.
Да, ты невысокий пока. Но это объяснимо, тебе всего десять лет. В свои восемнадцать ты будешь смотреть на Джиа сверху вниз и думать: «Как такая малышка могла меня оскорблять мелочью?»
Это неизбежно, Дон, девушки вырастают быстро, а затем вдруг перестают расти вверх, вот тогда приходит ваше время. Вы сначала становитесь одного роста с ними, а затем просто их перерастаете. Так было всегда и так будет!
– Но это будет потом, не сейчас, па. Что мне делать сейчас?– Быть сильным. Принять то, что ты низкий, и не переживать по этому поводу. Сейчас трагедия твоей души надуманна, навязана кем-то другим. Наблюдай за собой, находи в себе сильные стороны и концентрируйся на них. У любого мужчины есть свои достоинства и свои недостатки.
Видишь мой шрам?
Доктор Браун провел указательным пальцем по шее.
– Ага. Жуткий.
– Так вот – это мой недостаток. Но я его не могу никак исправить, было время, я его старательно прятал под воротник рубашки, пальто, повязывал на шею шарф, когда входил в помещение. В общем, стыдился его! А затем я перестал это делать, когда осознал, что при разговоре лишь в первую минуту люди смотрят на мой шрам, а затем перестают его замечать и видят меня в целом.
Не важно, есть ли у тебя на шее шрам, важно, какой ты внутри. Ты либо сильсильный, и тогда все твои недостатки становятся невидимы глазу. Либо ты слабый, и тогда твоя внешняя красота и совершенство становятся для других недостатком.
За общением с тобой люди не видят твоего роста, Дон. Они видят только то, чем ты наполнен, что внутри тебя, и если им становится интересным увиденное, то твой рост не играет больше никакой роли. Понимаешь?
– Да, теперь понимаю.
– По сути, я тебе разжевываю это лишь потому, что это тебе кажется важным. А знаешь, что я вижу со стороны, глядя на тебя?
– И что же ты видишь?
– Я вижу, как моего сына закомплексовала девушка, которая не знает, как к нему правильно подойти и заговорить первой. Я не вижу никакой проблемы, Дон! Я, психиатр с двенадцатилетним стажем, не вижу сейчас ничего. Ты абсолютно чист, как вот эта бумага...
Доктор Браун показал своему сыну стопку белых листов, которую держал в руках под книгой Уильяма.
– Правда?
– Да. Ответь этой юной особе так, как я тебе сказал, и больше никогда не расстраивайся по поводу своего роста. Рост – это меньшее, что есть в человеке. Большее – вот здесь... – Фредерик постучал пальцем по виску. – Но если вдруг у тебя станет на душе плохо по любому поводу, обратись ко мне. Договорились?
– Договорились, па.
– Доброй ночи, Дон.
Фредерик обнял своего ребенка и поцеловал в лоб.
– Доброй ночи. Буду ждать тебя завтра с работы, чтобы узнать, больна ли миссис Норис на самом деле.
– До завтра.
– Пока, па.Доктор Браун выключил свет и вышел из комнаты. Тихо спустился по лестнице вниз и выключил на кухне свет. Затем он направился в ванную – принял душ, смыл с себя этот странный, но с приятным послевкусием день, почистил зубы и проследовал в спальню.
В гостиной раздался телефонный звонок. Фредерик быстро подбежал к телефону, чтобы звон не разбудил Мэри и Дона, и снял трубку.
– Я слушаю.
– Доброй ночи, доктор Браун. Это доктор Стенли вас тревожит.
– Я вас внимательно слушаю, доктор.
– Зайдите завтра ко мне в кабинет, сейчас, смотрю, не самое подходящее время для разговора... Вы услышали меня, доктор Браун? Первым делом зайдите ко мне. А сейчас мне нужно у... – вдруг доктор Стенли осекся и повесил трубку.
– Ничего не понимаю...
В голове Фредерика снова ничего не укладывалось. «Зачем он звонит мне поздним вечером? И почему сейчас не то время для разговора?»
– Господи, пора старику на пенсию. Заработался бедолага, – сказал вслух Фредерик, тем самым отвлекая себя от мысли, что кто-то главному врачу уже сообщил, что он, доктор Браун, не повиновался его приказу и наведался к миссис Норис. Но об этом – завтра! А сейчас Фредерик повесил трубку, выключил в гостиной свет и ушел в спальню.
Мэри уже давно спала, он не видел ее лица в этом толстом, как плотная повязка, слое тьмы. Но ему почему-то казалось, что она улыбается во сне.
– Доброй ночи, Мэри, – сказал шепотом Фредерик и ушел в глубины себя.
* * *
Когда Мэри была немного моложе и ее энергии еще хватало на то, чтобы сопротивляться течению жизни, а не плыть по нему, она всем сердцем мечтала работать в театре и каждый божий день не пропускать ни одной постановки. Знаете, многие женщины мечтают быть актрисами театра и кино, вечно любимыми зрителями. Вечно возрождающимися в своих ролях, вечно гибнущими от нехватки всеобщей любви, но не от нехватки театра и сцены. Нет, Мэри была не из их числа. Она никогда не мечтала играть в пьесах, может быть, потому, что ее родители долюбили. Да, у Мэри были прекрасные родители, которые отдали всю свою любовь дочери, не жалея ни капли.
Дочери, которая была разбалована вниманием и не искала этого внимания и вечно недостающей любви у всего белого света. Иначе говоря, родители ее воспитали правильно.
Мэри нужно было всего лишь одно – работать в театре, чтобы каждый день наслаждаться новой пьесой. Сначала ее репетицией, смехом и шутками героев драм, в чьи слезы поверит каждый, кто придет скрасить свой вечер их жизнью. А затем – самой пьесой. И так каждый день. Мэри в глубине души до беспамятбеспамятства любила смотреть на удивительный мир на экране. Но просто в душе, не доставая до самой глубины, она любила только театр. Любила его как зритель, как сторона, которая может все оценить. Она оценивала всегда, но никогда не делилась ни с кем своим впечатлением.
Возможно, любовь к пьесам ей привил ее дедушка, который работал в театре кассиром и водил свою внучку регулярно на любую пьесу. Он доставал для нее всегда самые лучшие места в зале, возможно, сам того не понимая, старик вдохнул в нее свою собственную любовь. Неважно, как оно было на самом деле, важно, что она не отвергла театр.
Мэри подошла бы любая должность в этом храме фантазии классиков и рутинной, кропотливой работы режиссеров, в этом сумасшедшем доме, где люди (актеры) могли позволить себе быть, кем захотят, и их за это никто не осуждал, а наоборот – благодарили. А чаще всего дарили им свое восхищение и отдавали свою любовь даром. Да, Мэри абсолютно не нужна была любовь зала, а иначе она пошла бы работать в театр только актрисой.
Ей нужен был всего лишь бесплатный билет, золотая карта, которая открывала для нее любые закрытые двери в этой дышащей библиотеке живых книг. Девушка могла спокойно устроиться и уборщицей, на худой случай, кассиром, и ей не было за это стыдно.
Но ее годовалый ребенок постоянно нуждался в ней, а точнее, в ее груди и теплой коже, которая была для него единственным домом в этом большом и холодном мире...
Когда Дону исполнилось два года, а доктор Браун покинул ее и духом, и телом, попросту променяв на своих сумасшедших, Мэри вздумалось оторвать сына от груди и отдать в ясли. В их местном театре в центре города как раз была свободная вакансия. Театру требовалась женщина, которая умела хорошенько мыть полы, не пила и при этом довольствовалась бы крохотным жалованьем. Иначе говоря, им требовался одинокий, не востребованный ни обществом, ни семьей человек, который мог работать практически даром. Но у Мэри был особый случай. И она готова была выполнять самую грязную и тяжелую работу, лишь бы в перерывах заглядывать за кулисы. Лишь бы смотреть, задумавшись о чем-то своем, как люди получают истинное наслаждение, занимаясь тем, что им нравится.
Тем, что восхищало ее старого доброго деда, который имел отличное чувство юмора и, по его словам, самую прекрасную в мире жену. Эти молодые и старые люди были не просто людьми для Мэри Элизабет Браун, которая носила вымышленное имя, а людьми с экрана. Людьми, которые говорили что-то важное каждый раз, обращаясь к ней. Ее восхищали люди, которые не видели ее никогда в своей жизни.
И если бы старый кассир работал не в драматическом театре, а, скажем, продавал бы билеты на балет, то Мэри Браун, возможно, пошла бы работать уборщицей в двадцать три года в библиотеку мертвых птиц.
Администрация театра с радостью приняла такую юную и очаровательную девушку с ребенком на руках в свой храм искусства.
– Надеюсь, вам есть, с кем его оставить.
– Да, не волнуйтесь, – сказала улыбчивая миссис Браун, которая питалась иллюзиями относительно этого места.
Ее незамедлительно взяли уборщицей в свою святыню, которую люди ежедневно пачкали своей грязной обувью, фантиками от конфет и критикой. К сожалению, Мэри научилась бороться только с фантиками и грязью на полу.
И на второй день после выхода на работу из декретного отпуска, когда ее муж, доктор Фредерик Браун, остался дома из-за легкого насморка и хронической затяжной усталости, в тот снежный февральский день Мэри забрала Дона из яслей. Села за руль своего личного автомобиля и разбилась насмерть вместе со своим двухлетним сыном, когда выезжала из-за поворота и не заметила на главной дороге грузовик, мчавшийся на высокой скорости.
Мгновенная смерть. Их даже не реанимировали, а отвезли прямиком в морг. Когда ближе к обеду зазвенел телефон в гостиной их теплого дома, Фредерик принимал горячий душ и не спешил поднять трубку.
Он мысленно сказал себе: «Перезвонят!» И, разумеется, ему перезвонили, когда он вышел из ванной.
В тот снежный зимний день в ушах Фредерика (нет, тогда еще не Фредерика) зазвенело с такой силой, что, казалось, сначала лопнут барабанные перепонки, а затем пойдет кровь из носа, но кровь не спешила идти. В тот, запертый в глубинах себя, день, доктор упал после морга на белое покрывало и сжимал изо всей силы белую, хрустевшую в ладонях вату.
Он опознал свою семью.
Прошло восемь лет...