ХРАМ МОТЫЛЬКОВ

Доктор Браун, как и всегда, этим прохладным и ничем не примечательным утром не услышал тихих шагов Мэри, когда она покидала его. От нее осталась только вмятина на подушке и запах ее молочного тела. Женщина покидала его каждое утро так тихо, словно ходила не по деревянному полу, а по воздуху.

Дон проснулся немного раньше отца, он залил шоколадные хлопья свежим молоком, как и всегда, позавтракав в полном одиночестве, а затем не спеша собрал портфель, оделся и покинул дом.

Фредерик лежал в теплой постели и думал, как Дон, последовав его вчерашнему совету, возможно, получит сегодня неописуемое наслаждение, наблюдая за реакцией Джиа.

«Неужели это дитя – и вправду скала? – подумал Фредерик. – Ну вот, сегодня и проверим».Доктор Браун испытывал самое настоящее удовольствие, какое только можно в жизни испытать, разговаривая со своим сыном по вечерам и давая ему дельные советы.

Мэри испытывала самое великое блаженство, когда лежала в тепле с любимым человеком.

Санитар Гарри, приходивший в клинику раньше всего персонала на полтора часа, открыл центральный вход лечебницы своим собственным ключом, а затем поднял тяжелое тело мужчины, как всегда, уснувшего под этой дверью, и отнес человека внутрь.

Он прекрасно знал, что доктора Брауна ни в коем случае нельзя будить, так как это могло привести к самым нежелательным последствиям. В своем выдуманном мире доктор Браун сейчас находился в своем доме, в своей теплой постели, рядом с любимой Мэри. Гарри тащил Фредерика через весь длинный коридор в его личный кабинет, который доктор занимал пока еще меньше недели, сажал за его личное место, а именно, за белый деревянный стол, на котором стояли горшок с кактусом, стеклянный стакан с водой и лежала история болезни безымянного пациента.

Доктор Браун перевелся из другой лечебницы под предлогом желания занять место главного врача, но настоящей причиной его переезда в этот новый дом было, несомненно, лечение, которое там не увенчалось особым успехом.

Никто Фредерику не запрещал быть доктором Брауном. Никто психиатру с дипломом, который пытался несколько лет назад покончить жизнь самоубийством, перерезав сонную артерию осколком разбитого зеркала, не мешал лечить пациентов. Но только особенных пациентов...

Фредерик был человеком достаточно уравновешенным и спокойным, а потому не доставлял никаких хлопот другим докторам, в чьих душах не таились ни дьявол, ни тьма, ни страшная ложь относительно этого мира. Доктор Браун среди деревьев себя чувствовал то деревом, то человеком.

Но кто-то постоянно качал его лодку, пытаясь заставить его заглянуть туда, куда он всей своей дрожащей сутью, скрытой за толстым слоем железа и камня, боялся заглядывать. И в этом тумане Фредерик мог передвигаться еще достаточно долго, если бы вчера его не попросили потрогать снег. Это стало точкой невозврата...

– Здравствуйте, Безымянный, – доктор Браун отверг вчерашний приказ доктора Стенли зайти в его кабинет перед началом обхода. Фредерику очень не нравилось, когда ему приказывали.

– Здравствуйте, доктор Браун, – ответила тьма, носившая за темной повязкой человеческое лицо.

– Я потрогал снег...

Доктор Браун перевел взгляд на вазу с живым тюльпаном, который в этой сырой и холодной камере еще не погиб, а затем посмотрел на оловянного солдатика, который верно охранял каплю живого и дышащего в этом ледяном и непригодном для жизни месте.

– И какой он на ощупь, доктор?

– Он звонкий, Безымянный, понимаю, что это звучит абсурдно, но снег на ощупь звонкий... Что с ним не так?! Ответьте, пожалуйста, если вы знаете ответ на этот вопрос.

– Я знаю ответ, доктор, но не могу ответить вам прямо.

– Почему?

– Потому что вы знаете ответ на этот вопрос, но сопротивляетесь ему. Давайте я лучше отвечу вам на другой вопрос, собственно, с которым вы ко мне недавно и пришли – кто я такой!

Доктор Браун затаил дыхание, и в этой гробовой тишине каждое слово его собеседника сейчас звучало, как гром.

– Я – человек, который не имеет права говорить прямо! Я могу лишь намекать и выстраивать ассоциативный ряд из обыкновенных повседневных предметов, чтобы они говорили вам за меня. Но лично я, доктор, не могу позволить себе сказать вам все прямо, и у меня есть на то серьезные причины.

– Что это за причины, Безымянный?

– Одна из них – это то, что мое слово может вас уничтожить полностью, доктор Браун. В моих руках сейчас серьезное оружие, которое я держу при себе незаряженным, это – правда.

– Какую правду вы знаете обо мне, человек?

Доктор Браун всей своей сущностью понимал, что стоит сейчас не перед человеком, а перед бездной. Он этого не знал, нет, он это почувствовал на уровне инстинктов, такое случается, когда, например, человек собирает грибы и вдруг чувствует где-то в солнечном сплетении приближение опасности, какое-то ранее неизвестное ему чувство внезапно приходит к нему и приказывает быть внимательным. Грибник, прищурив глаза, начинает внимательно смотреть себе под ноги, ожидая опасности на земле, а в это время позади раздается громкий треск, и сосна, стоявшая метрах в тридцати вдруг валится прямо на него.

И последнее, что успевает почувствовать человек перед своей кончиной, то самое приближение опасности, взгляд бездны. Вот именно это ощутил только что на себе доктор Браун, разговаривая с Безымянным.

– Я уже пытался вам намекнуть за партией, доктор Браун, но вы меня не услышали. Вы запираете свою боль в себе.

– С того момента, как вы выиграли у меня в шахматы, в моей жизни все изменилось. Я последовал вашему совету и нашел в себе ту, запертую любовь к собственной семье.

– Нет, Фредерик. С того момента вы еще сильнее начали сопротивляться боли, сопротивление – это всегда сражение. Вы начали сражаться, доктор, это хорошо. Но вы проиграли – это плохо.

– Я не понимаю сейчас ничего. Вы могли бы со мной говорить простым, человеческим языком, пациент?

– Дом внутри, а не снаружи, доктор Браун! И я не пациент, а ваше зеркало, которое отражает лишь то, каким вы себя видите, а не то, кто вы есть на самом деле.

Снова в ушах Фредерика застряла бессмыслица, пропитанная насквозь абсурдом. Такие речи ему уже доводилось слышать на кассетах, когда изучали шизофрению в университете.

Фредерик встал со стула и выключил свет в комнате, и перед тем, как покинуть палату, он услышал позади себя:

– Я вам вру, и все вокруг вам врут. Спросите себя – почему?

Доктор закрыл на ключ палату своего пациента и хотел было выкинуть этот ключ в окно или еще лучше – утопить в озере, но затем вспомнил, что и у Гарри есть ключ от этой палаты, и отказался от этой бессмысленной затеи.

– Можно мне войти? – спросил доктор Браун, стоя на пороге соседней палаты.

– Входите, Фре, – ответил юноша, который сидел на стуле и смотрел в окно.

– Доброе утро, Уильям. Рад тебя видеть! – искренне сказал доктор. После недавней встречи этот молодой человек для доктора Брауна был сейчас лучом света в колодце. Глотком воды в пустыне.

– Позволь спросить, на что ты сейчас смотришь?

– На леса, Фре. С них скоро опадет листва.

– Какая пора года, по-твоему, на улице, Уильям? – вежливо поинтересовался доктор.

– Лето. Конец августа, холодает. А по-вашему, Фре?

Он сейчас стоял на распутье – сказать юноше правду или поддержать его особое видение этого мира. В конце концов, он решил сказать правду.

– Зима. Начало февраля.

Уильям сначала ничего не сказал, но вскоре спросил:

– Почему на ваших ботинках нет снега, Фре?

– Потому что в теплом помещении снег тает, Уильям.

– Да, я знаю это, вы правы. Вот я никак понять не мог, почему на вас зимние ботинки, теперь понимаю. Потому что зима на улице.

– Именно так, – спокойно сказал Фредерик. Ему показалось, что есть уже прогресс в восприятии мира его молодым пациентом.

– А я вижу лето, Фре. Вы не против, если я буду видеть то, что вижу?

– Ни в коем случае, Уильям. Ты всегда можешь видеть мир таким, каков он есть для тебя. Этого тебе никто не может запретить.

– Хорошо. Вы принесли мне книгу, Фре? Да?

– Конечно. Как и обещал. Вот. – Доктор Браун сделал несколько шагов по комнате молодого человека и положил на его стол книгу, стопку чистых листов и баночку чернил.

А затем вернулся на свое прежнее место.

– Как называется ваша книга, которую я не буду читать?

– «Пятнадцатилетний капитан». Очень интересное произведение, Уильям.

– Я знаю, Фре. Я ее читал.

– Правда? – глаза доктора Брауна были полны удивления.

– Да, правда. Мне принес эту книгу военный и сказал, что если я ее не прочту и не начну после этого читать книги, то он меня отведет в детский дом и оставит там.

– Понятно. Этого следовало ожидать... – сам себе под нос пробубнил доктор Браун.

– А вы говорите мне, что он меня любит.

– Но ведь любит же, Уильям, – чуть было не крикнул Фредерик, но не крикнул, а сказал громче обычного, вложив в это предложение всю свою злость: – Как можно не любить?

– Я ненавижу книги, Фре, но из-за того, что меня отведут в детский дом, я их читаю и буду читать.

– Военного больше нет, мальчик мой, – сказал Фредерик, как своему собственному ребенку, чья боль передалась и ему. – Не оставляй его в себе.

– Он есть, Фре. Вот здесь, – юноша постучал себя по груди.

– Выкинь его оттуда! Он там не нужен.
– Не могу. Я его вчера выкинул на улицу, а он все равно остался здесь.

Доктор Браун только что обратил внимание, что на окне нет хризантемы.

– Уильям... – доктор Браун хотел сказать что-то важное и точное, те слова, которые определили бы суть и сумели помочь этому прекрасному и ранимому ребенку. Этому поразительному организму, на котором раны не заживают вообще, а со временем только гниют. Этому живому и тонкому существу, которое сбежало в сумасшедший дом, чтобы выжить в мире, который не умеет касаться нежно.

Фредерик не нашел вообще никаких слов, чтобы выразить сейчас то, что у него внутри...

Миссис Норис уже давно следовало постучать в палату, но стука не было, а значит, она не соизволила сегодня прийти.

* * *

Пока доктор Браун стоял около Уильяма и предавался тишине, разбавленной глубокими мыслями по поводу отцовской любви военного к мальчику-аутисту, в палату номер тридцать шесть, в которой находился пациент, имени которого никто не знал, вошел сутулый, невысокий человек в белом халате. Он открыл палату, достав ключ из кармана своих брюк.

Не только у Гарри и Фредерика был ключ от тридцать шестой палаты, но и у доктора Стенли тоже.

– Здравствуйте, директор, – поприветствовал свое начальство вошедший внутрь доктор Стенли, главный врач этой лечебницы.

– Доброе утро. Вы поступили очень неосмотрительно, доктор, мой пациент находится в соседней палате и может войти к нам в любое время.

– Я об этом позаботился, директор. Не зайдет. У меня есть для вас две новости. Одна плохая, другая хорошая.

– Начинайте с хорошей.
Доктор Стенли поправил свои очки и сказал лежавшему перед ним человеку с повязкой на глазах:

– Мама Уильяма Баха согласилась приехать к нему и прибудет с минуты на минуту.

– Это замечательно, Стенли. Это очень хорошо, что она согласилась. Как вы сумели ее уговорить?

– Я ей соврал, что Уильям ее ждет.

– Понятно. Не используйте больше грязь, доктор. Мне не нужен результат любой ценой. Говорите плохую новость.

– Миссис Норис решила покончить жизнь самоубийством. Я нашел сегодня утром на обходе письмо, которое она написала собственным почерком. Письмо не совсем обычное. Оно было написано ее рукой, но словами другого человека. Надеюсь, вы поняли, кого я имею сейчас в виду.

– Да, понял. Он хочет спасти ее?

– Как я понял, да. Но он не сообщил мне об этом, чтобы я не принял экстренные меры.

– Да, Стенли, этого однозначно стоило ожидать. Как вы поступили?

– Я перевел ее в другой корпус.

– Вы поместили ее в палату для буйных?

– Пока нет. Жду ваших указаний, директор.

– Очень хорошо. Не нужно ее в смирительную рубашку одевать. Миссис Норис, как вы уже поняли, действительна больна, и я с радостью возьмусь ее вылечить.

– Как вы поняли, что она больна, директор?

– Если бы старуха действительно симулировала, то она бы сразу после ухода нашего доктора «Х» избавилась от этого письма, так как это прямая улика против нее и прямой путь к смирительной рубашке. Но миссис Норис не стала уничтоуничтожать улику по одной простой причине – потому что ждала утра, когда цельная миссис Норис проснется. Без сомнений, она теперь мой будущий пациент.

– Как скажете, директор. Но, как вы сами понимаете, это практически бесполезно...

– Доктор Стенли, вы занимаете в этой больнице одну из самых высоких должностей, но вам никогда не занять моего места. Знаете почему?

Главный врач отрицательно покачал головой, а затем вспомнил, что директор ничего не видит, и добавил:

– Не знаю.

– Потому что вы считаете случай бесполезным всякий раз, когда ваш собственный метод не работает. А я постоянно экспериментирую, пытаюсь найти другой метод, если старый не подходит. В итоге я создаю способ, который можно применить лишь для одного человека, так называемый одноразовый прием. Как в случае с нашим доктором.
И если вы попробуете, доктор Стенли, применить этот метод к другому пациенту со схожим заболеванием, то будьте уверены, что он не сработает.

– Я даже не думал применять ваш метод, директор, а тем более желать вашего места. Но позвольте мне у вас спросить, какой метод вы примените на этот раз к миссис Норис? Если не секрет, конечно!

– Не секрет. Я применю метод «четвертой болезни».

– И что это за метод? – спросил ровным голосом доктор Стенли, а на лице его застыла очевидная и недвусмысленная насмешка. Он позволил себе над директором посмеяться только потому, что тот все равно его насмешки не увидит из-за своей повязки. В глаза он бы этого не сделал никогда. Доктор Стенли всей своей сутью был похож на гиену.

Но ответ директора прямым и точным ударом выбил с лица главного врача эту насмешку. Доктор Стенли после слов, произнесенных директором, стоял с каменным лицом, молча. А директор сказал ему:

– Я стану для миссис Норис вымышленной болезнью. Я буду ее вторым невидимым другом, который будет приходить к ней в гости только по пятницам. Меня, кроме нее, не будет видеть больше никто, а если кто из врачей допустит ошибку, того я уволю в тот же день и напишу такую рекомендацию, что его ни в одну лечебницу не возьмут даже санитаром. Вы сами знаете, Стенли, мое мнение высоко ценится в этом городе. И мои решения иногда бывают жестокими, но справедливыми.

Ни один доктор по пятницам не позволит себе посмотреть в мою сторону, даже если я буду один, без миссис Норис. Вам все понятно, Стенли?

– Предельно ясно, директор. А как поступить с пациентами, ведь невозможно всех подговорить.

– Мы с миссис Норис будем встречаться только на определенной замкнутой территории, где не будет случайных глаз. Ее в полной мере убедит то, что врачи меня игнорируют. Только таким способом я смогу победить эту редкую и странную болезнь, с которой я сталкиваюсь впервые. И я не сдамся из-за того, что мой метод не работает...

Директор улыбнулся, а доктор Стенли решил пропустить мимо ушей насмешку, вернувшуюся бумерангом к нему.

Главный врач этой больницы в душе не любил директора, так как считал его недостойным той должности, которую он занимает. И ему, старику, казалось, что он никак не выдает эту нелюбовь. Но все дело было в глазах. Сейчас, когда начальник не видел его, доктор Стенли вел себя абсолютно раскованно, не пряча своей неприязни к директору.

Но директор его видел, так как в повязке действительно была дыра...