ХРАМ МОТЫЛЬКОВ

Когда доктору Стенли показалось, что ему совершенно нечего больше сказать директору, он решил деликатно покинуть своего собеседника и вернуться к своим бумажным делам.

И в этот момент из соседней палаты донесся женский голос. Из-за тонких стен директор не раз подслушивал разговоры между Уильямом и доктором Брауном.

– Пора, Стенли! – твердым голосом заявил директор, а затем добавил: – Снимите с меня рубашку, доктор. Нам нужно скорее уходить из этой комнаты.

– Я думал, мы будем здесь, ведь слышно...

– Меньше думайте и больше делайте, доктор Стенли! Живо развяжите рубашку и снимите повязку с моих глаз.

Старик беспрекословно повиновался приказу своего единственного начальника.

– А теперь закрывайте палату на ключ. Мы будем стоять тихо у двери соседней палаты, но умоляю вас – не издавайте ни звука!

– Конечно, директор! Но почему вы уходите из этой палаты, скажите мне напоследок, ведь Браун, возможно, вернется сюда и не застанет вас.

– Этого я и добиваюсь. А теперь молчите...

И доктор Стенли наконец замолчал.

– Здравствуй, Уильям, – донеслось из-за спины доктора Брауна, когда он стоял на пороге и думал об Уильяме и военном.

От неожиданности Фредерик аж подскочил. Невысокая, худощавая женщина лет шестидесяти прошла мимо него и подошла поближе к Уильяму. Она увидела, что Уильям сидит у окна, но сразу перевела взгляд на его фотографии, чтобы не делать своим взглядом больно его спине.

Уильям молчал.

– Я твоя мама. Тереза Бах. Ты разве не помнишь меня? – спросила пожилая, но достаточно красивая и ухоженная женщина у фотографии своего сына. Фредерику могло бы показаться, что эта женщина – бабушка Уильяма, если бы она не назвала сейчас своего имени.

– Я помню тебя, мама, – ответил шепотом Уильям. Доктор Браун решил не вступать в их семейный разговор, а остаться немым наблюдателем.

Фредерику послышалось, будто что-то прошуршало у него за спиной. Но он не стал оборачиваться и смотреть, есть ли кто в коридоре рядом.

– Зачем ты приехала?

– Я получила весть о том, что ты желаешь меня видеть, Уильям.

– Ты же знаешь, что это ложь, мама.

– Как ты думаешь, Уильям, сколько мне сейчас лет? Ты ведь даже не смотришь в мою сторону.

– Сорок с чем-то, наверное. Ты уже старая, – ответил юноша.

– Нет, дорогой, мне шестьдесят четыре года. Я все дальше и дальше иду от старости.

– Мне все равно, – безразлично сказал юноша.

– Конечно, тебе все равно. Это тебя не берет время, сердце мое, но всех вокруг оно забирает. Всех вокруг тебя.

– Уходи, ма. Я не хочу сейчас с тобой разговаривать. Видишь, я не один.

Женщина как будто бы не слышала его.

– Всех, Уильям Бах, забирает время! Не осталось больше никого, кроме меня, и даже единственного родного тебе человека ты пинаешь ногой, как бездомную собаку.– Ма, я сказал, уходи! – крикнул Уильям. – Я не хочу с тобой сейчас разговаривать.

Юноша словно боялся, что доктор Браун что-нибудь узнает о нем такое, чего бы ему очень не хотелось, чтобы тот знал.

– Ты бы Мэри Бах тоже пнул ногой, Уильям?

У доктора Брауна чуть не выскочило сердце из груди от слов этой женщины. К его горлу подступил ком, который он никак не мог сглотнуть, как бы ни старался, а секундой позже произошло то, от чего ком буквально разорвался в горле, и глаза не верили происходящему. Уильям Бах исчез из комнаты – стул у окна, на котором секундой ранее сидел юноша, был пуст.

Фредерик Браун уже мог говорить, но после увиденного он напрочь потерял дар речи и начал мысленно просить себя очнуться. Проснуться в комнате его дома, в котором последние дни было тепло и уютно, как никогда. Того дома, который был внутри, а не снаружи.

– Нет. Ее бы ты не пнул, – сказала женщина, для которой исчезновение Уильяма было чем-то естественным и обыденным. На что она даже не обратила ни малейшего внимания, словно ее сын и не сидел на том месте у окна.

– А знаешь, почему ты не пнул бы Мэри, Уильям? Потому что она лучше меня и она – единственный человек, который нашел к тебе ключ. Если ты не видел меня двадцать лет, дорогой, то это не значит, что я не постарела за эти двадцать лет.

– Уильяма нет в этой комнате, Тереза, – вдруг сказал доктор Браун.

– Его не может не быть, он сейчас разговаривает со мной.

Эти слова повергли в шок доктора Брауна, весь мир буквально рушился на его глазах, весь хрупкий и картонный мир, который был огорожен бетонным толстым забором. Чтобы никто туда не пролез, чтобы никто не мог взглянуть...
Фредерик смотрел на свою маму и кое-что начинал в себе открывать. Отпирать некоторые засовы в темных подвалах своей души и пропускать в них дневной свет.

Доктор Браун на мгновение вспомнил лицо военного и его бешеные, дьявольские глаза. Он вдруг начал чувствовать вокруг себя запах зверя.

– Что происходит, Тере... Скажите мне, пожалуйста, – дрожащими губами спросил ее сын Уильям, фотографии которого висели по всей палате. Он давно не видел своего отражения, от него всегда уносили любые зеркала...

Сорокалетний мужчина в белом докторском халате дрожал от холода и страха, на его глазах выступили слезы, а еще он обмочился в штаны.

– Я твоя мама, Уильям. Тереза Бах. Я тебя учила первым шагам, я меняла твои подгузники, я делала все, что было в моих силах, а в итоге не сделала ничего.

Твоя жена Мэри и сын Дон по...

– Ни слова. Тсс! – он приложил указательный палец к губам и вышел из комнаты. Он не увидел за дверью ни директора, ни доктора Стенли, он не видел вообще никого на своем пути. Уильям явственно видел внутренним взором, как военный переворачивает его вещи, он почувствовал, как скрипел зубами от боли, которую испытывал в тот момент. Тогда он еще не пытался ее подавлять, запирать в себе! Заключать эту боль в кандалы, мучительную пытку, которой сопротивляться невыносимо трудно... Когда трогают вещи, касаются тебя своими шершавыми руками и смотрят в глаза. Волчьи глаза смотрят внутрь и разрывают все, что есть...

Уильям увидел свои стихи, которые зашивал в подушку, заталкивая их глубоко в перья, чтобы военный не узнал, чтобы мать не узнала. Стихи не должен был видеть никто – белые, как снег, поэмы. Он писал обо всем, что видел, и никогда не придумывал ничего нового, у него напрочь отсутствовало образное мышление, лишь прямой взгляд на вещи и их суть. Все, больше ничего!
Доктор Браун вставил трясущимися руками в замок ключ и со второй попытки открыл дверь палаты. Уильям включил свет, а когда обнаружил, что Безымянного нет, лег на его место и закрыл руками глаза. Его ни капли не удивило то, что Безымянного в комнате нет. Его здесь не было никогда и не должно было быть! Уильям принял тот факт, что разговаривал все это время с самим собой, запертым здесь от боли.

Теперь Уильям знал точно, что цветок на столе не случаен, тюльпан – это Мэри, оловянный солдатик – это его сын Дон. Безымянный – это запертая на сотню замков, ноющая в самых глубинах ада боль! И теперь он, Уильям Бах, выпустил эту боль наружу и скончался от сердечного приступа. По крайней мере, ему так почувствовалось...

Он, Уильям Бах, который возненавидел свою фамилию еще с раннего детства, поменял и ее, и даже свое замечательное имя лишь спустя двадцать лет, после одной февральской ночи, которую он провел на снегу.
Доктор Браун – это человек-камень, это ограда от внешнего мира, железный забор, который стал для Уильяма единственным спасением на свете. Уильям думал, что став «военным» по подобию того, кто причинял ему боль, он сможет перестать чувствовать, перестать быть уязвимым... Он хотел стать железным, не причиняя боли другим и не позволяя никому в этом мире причинять ему страдания.

Юноша никогда не служил в армии, а лишь взял романтичную историю знакомства его матери Терезы Бах с отцом и принял ее, как свою собственную.

Мэри подсказала Уильяму профессию, единственную профессию на свете, которая могла помочь ему убить в себе аутиста, выстрелить ему прямо в сердце и навсегда похоронить в своем детстве – вместе с самим детством.

Мэри Бах – единственная женщина на свете, которую смог разглядеть мальчик-аутист среди бесцветного, бьющего током мира. Единственная муза, которая не отвергла двадцатилетнего юношу, котокоторый дрожащими руками протянул цветной девушке листок бумаги, когда она сидела на скамье его двора и пила морковный сок.

Мэри Бах была дальней родственницей военного, которая однажды приехала в их город на поезде дальнего следования из другой страны и осталась в этом чужом городе навсегда. Двадцатилетний юноша, который был убежден, что пишет «поэмы» не он, а некий Ричард Ло – старик восьмидесяти лет, который страдает иногда провалами в памяти, протянул своими нежными мужскими руками лист бумаги Мэри и попросил ее прочесть его стих.

Стих назывался «Родимое пятно». Но Уильям, к сожалению, его не запомнил.

– А знаете что, доктор Браун, – послышался где-то впереди него знакомый голос. Человек, закрывший лицо руками, убрал ладони и увидел на стуле перед собой того двадцатилетнего юношу, который любил слушать музыку и не любил, когда его отвлекают от нее.
Того Уильяма, которого он не узнал однажды при встрече, и если бы не Тереза Бах и снег, то не узнал бы, наверное, никогда.

– Что? – спросил безымянный человек, у которого было имя.

– Я помню этот стих, Фре. Зачитать его вам?

Безымянный, некогда просто Фре, кивнул головой.

– «Я, когда увидел тебя, то понял, что не чувствую боли. Я не чувствую внутри военного, мамы, которая целует не больно, но делает больно тем, что не убивает ночью военного. Я когда посмотрел на тебя, то понял, что боли в тебе нет. В тебе нет его, нет ее и нет меня. В тебе есть ты, которая яркая и похожа на стих. У тебя на шее родимое пятно, какое у меня на плече левой руки. Мое пятно некрасивое, в отличие от твоего пятна. Твое лицо красивее, чем красивое лицо мамы. Ты не военный, и в тебе нет тока, ты другая, потому что ток не трогает меня, когда ты смотришь в глаза. Ты моя, потому что я не боюсь, если ты потрогаешь...»

Безымянный плакал не оттого, что ему сейчас зачитали бессмысленный набор букв, а потому, что только что прочитали его. Он вспомнил этот стих, он вспомнил удивленные глаза Мэри Бах, которая сначала предложила ему морковный сок, а затем взяла его под руку и спросила – как давно он пишет стихи.

Он ответил тогда, что давно...

Мэри Бах – единственный человек на всем свете, который помог Уильяму стать «нормальным». Таким, как все, путем открытия самого обыкновенного мира заново, словно тот мир, который его окружал раньше, – не настоящий, и его следует немедленно разрушить. Мэри Бах убила в нем все – мать, военного, его встречу с ней, Ричарда Ло и все воспоминания из комнаты, в которой он прятался от другого, жестокого мира, от того кино, которое доставляло ему боль и могло даже прикасаться с экрана к его коже. Мэри познавала самые элементарные вещи заново вместе с ним. Она рассказала Уильяму об образном мышлении, познакомила через книги с теми, кто пишет стихи, и научила его смотреть в глаза и не испытывать при этом боль. Речь Уильяма становилась более внятной, фразы – длиннее, появлялся некий базовый словарный запас, при употреблении которого на него больше не смотрели, как на больного. Он становился настоящим человеком, научившись общаться с людьми на человеческом языке и потеряв всякую чувствительность к окружающему миру.

Мэри Бах можно было уверенно вручить Нобелевскую премию как человеку, излечившему аутизм собственной любовью... Но, как бы это прекрасно ни звучало, будем честны. Мэри не вылечила Уильяма, а лишь запечатала его болезнь под таким слоем металла, что даже не каждый психиатр высшей категории смог бы раскопать в этом молодом человеке аутиста.

И когда возлюбленный девушки с родимым пятном научился выходить на улицу сам, не испытывая ни тревоги, ни страха, ни предвкушения резкой боли, Мэри поступила вместе с ним на факультет психиатрии. А когда они вместе закончили университет, то Уильям Бах, человек, который поклялся посвятить себя науке и изучению человеческой души, вдруг попросил у Мэри ребенка, и она ответила юноше:

– Я согласна.

Уильям смотрел то на двадцатилетнего себя, сидевшего перед ним, то на свои грубые мужские руки...

– Почему вы стали роботом, Фре?

В комнате прозвучал знакомый вопрос, но у Фре теперь был на него ответ.

– Потому что я – Уильям Бах, сорокалетний аутист, который умер бы от боли, если бы однажды не стал куском железа.

* * *

Директор убрал свое ухо от холодной двери палаты номер тридцать шесть, в которой он провел много времени взаперти.

Его метод работал, а это было самым главным для него – чтобы Фредерик Браун наконец сумел встретиться с Уильямом Бахом, как со своим старым забытым другом, с которым не виделись двадцать лет. Теперь этим двум совершенно разным людям предстоял долгий, но не смертельный разговор.

Мужчина среднего роста, который больше всего на свете хотел сейчас принять душ, неспешным прогулочным шагом отправился в свой кабинет. Он достал из тумбочки своего стола сигару и закурил. Он пускал клубы дыма и получал наслаждение от своей работы, и, конечно же, в глубине души этот психиатр, которого относили к элите, был самым настоящим психопатом, который мог надевать тысячи самых разных масок, лишь бы получить то, что ему сейчас нужно, и за всеми этими масками скрывать свое истинное лицо. В эту пятницу директору предстояло навестить свою новую пациентку – миссис Норис.

И вряд ли миссис Норис когда-либо забудет это знакомство...