Часть 2
Чиса милая. Наверное, даже слишком милая. По какой-то причине Хаджимэ не может воспринимать ее как свою классную руководительницу. Или как учительницу в принципе. Ну, если только учительницу начальных классов...
—...Ты ведь здесь всего лишь чуть больше недели!..
Вот вроде ругает его, отчитывает. Но не получается у Хинаты испытывать перед ней трепет, как перед педагогом. Вообще.
—...Тебе ведь уже 17, а ведёшь себя!
Если только как перед старшей сестрой. Да, наверное, это самое подходящее определение. Старшая сестра.
— Ты понял меня?
Нет, не понял.
Потому что не слушал.
— Да, я все понял. Буду держать свои ручонки при себе и не буду тыкать на всякие красные кнопки в стенах.
Юкизомэ устало вздыхает и складывает руки на груди. Ее черты лица смягчаются, и, кажется, она больше не собирается говорить ему и без того очевидные вещи.
— Хаджимэ, у тебя все хорошо? — мягко спрашивает она. — Я знаю... обстоятельства, из-за которых ты переехал в Токио. И если ты хочешь поговорить, я...
— Не надо.
Он не хочет говорить.
Он не хочет даже думать об этих «обстоятельствах».
Потому что это больно. Это больно каждую ебаную секунду его существования. Он не отошёл и отойдёт ещё совсем не скоро.
Воспоминания о матери моментально отключают его от мира. Он теряет фокус. Окружение теряет четкость, и все звуки как из испорченного граммофона. А пластинка все крутится, крутится и крутится...
Не хочет.
— Могу я идти? — вымученно спрашивает Хината. Чиса ещё пару секунд смотрит на него, а потом кивает.
Он уходит.
Он знал, что ему сделают выговор, потому что в момент, когда он включал пожарную тревогу, из класса выходил учитель, задержавшийся по работе. И, разумеется, поймал Хаджимэ «на месте преступления». Его не отчитали в тот же день только по той простой причине, что и учитель торопился по каким-то своим делам, и Юкизомэ уже отсутствовала, и директор вместе с ней.
Поэтому...
Кстати говоря, он так и не узнал имя того парня. Он бы мог, наверное, описать его внешне своим одноклассникам (которые только ждут и не дождутся, пока он с ними заговорит), но мало ли по школе ходит тощих парней с выбеленными волосами?
Да и это, наверное, было бы странно? Учитывая, что он успел рассказать ему о своей репутации здесь. Не то чтобы мнение неадекватных сверстников его хоть когда-либо интересовало. Просто странные вопросы могли бы пойти как о нем, так и о том самом парне.
Кажется, он даже примерно предполагает, какие именно.
Впрочем, плевать. Завтра он просто спросит о нем у кого-нибудь и...
— Привет.
Хаджимэ вздрагивает. Настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как дошёл до своего класса. А рядом с ним, привалившись к стене, стоит и тот самый парень. Стоит и улыбается ему.
От удивления у Хинаты брови подскакивают вверх.
— Привет?
— Кажется, я забыл сказать тебе своё имя. Нагито Комаэда. Приятно познакомиться.
Вот как.
На самом деле, Хаджимэ немного растерян. Этот парень стоит и улыбается, как ни в чем не бывало. Как будто его не насиловали ещё вчера. Как будто не его он вытаскивал на руках из класса.
Почему он улыбается?
Почему он вообще пришёл в школу?
— Да, — кивает Хината, — взаимно. Как ты себя чувствуешь?
— О, все замечательно, — махнув рукой, говорит Комаэда и продолжает улыбаться. — Поговорим в другом месте?
Стремно.
Нагито стремный.
Какой нормальный человек будет вот так спокойно жить дальше, после того как его изнасиловали? В голове не укладывается.
Вся эта беззаботность.
Эта улыбка.
Кажутся фальшивыми.
— Ладно.
Хаджимэ интересно, что за ними скрывается.
Когда-то он ходил с матерью на кукольное представление. Что-то про спасение принцессы из высокой башни. Ну, знаете, когда на руки надеваются странные игрушки и разыгрывают представление для несмышленых умов.
Хината смотрел на этих уродцев и не испытывал ничего, кроме страха. Он и сам не мог понять, почему. Просто в какой-то момент он тихо заплакал, и мама вывела его из зала под шум других детей.
Когда она спросила его, что именно его так напугало, он не смог толком ответить.
Только перед сном в тот же день он смог сказать:
— Внутри этих игрушек... Люди... Они такие же добрые, как и принц с принцессой?
С тех пор мама не водила его на эти представления. По крайней мере, пока он не дорос до более сознательного возраста.
Вот только этот иррациональный страх остался. От улыбки Нагито противно скручиваются внутренности.
Хаджимэ нутром чувствует, что этот... разговор закончится не очень хорошо. И он сам не знает, почему. Возможно, из-за максимально странного поведения Комаэды.
Предчувствие стало сильнее, когда они вместе вышли из школы и пошли в неизвестном для Хинаты направлении.
— Почему мы не можем поговорить здесь? — осторожно спрашивает школьник.
— Сам подумай. Мне будет комфортнее говорить о таких вещах в более укромном месте, — пожимает плечами сверстник, даже не поворачивая головы в его сторону.
Звучит действительно справедливо, но иррациональное чувство тревоги не оставляло. Не то чтобы Хаджимэ был параноиком...
В какой-то момент Нагито остановился. Да так неожиданно, что задумавшийся Хината случайно врезался в его спину. Он отошёл на шаг и осмотрелся, чтобы понять, почему Комаэда вдруг встал.
Они замерли напротив переулка между домами.
Нагито направился именно в него.
— Почему...
— Говорю же, укромное место.
Нехотя, но Хаджимэ последовал за ним. В этом районе и так не очень много людей. А в это время и подавно. И потому на улице и в переулке стояла тишина, которая прерывалась лишь проезжающими иногда машинами.
— Может быть, скажешь уже, о чем ты хотел поговорить? — скрывая неприятное волнение, спросил Хината. Нагито наконец-то развернулся и посмотрел ему в глаза.
От этой натянутой, словно у чучела, улыбки на бледном лице тянуло блевать.
— Я ведь так и не отблагодарил тебя, — сказал Комаэда и подошёл в плотную к Хаджимэ. Тот слегка отстранился.
— Н-ну мне...
Он не успел договорить.
Нагито толчком прижал его к стене дома и опустился на колени.
Ошеломлённый Хината замер на месте, совершенно не понимая, что происходит. Ни одной мысли в голове. Весь мир, казалось, замер.
Кроме сверстника, который неуклюжими движениями пытался расстегнуть ему ремень.
— Не волнуйся, — тихо сказал он, — я умею доставлять удовольствие.
На этом моменте Хаджимэ очнулся.
— С ума сошёл?! — рыкнул он и толкнул подростка в плечи. Тот упал и удивлённо поднял глаза.
И в этих глазах Хаджимэ больше не видел улыбку. Только непонимание. Нагито смотрел на него так, будто бы действительно был удивлён, что он так отреагировал. Будто бы он действительно просто позволит отсосать себе в какой-то подворотне.
Будто бы так и должно быть!
— Тебя же изнасиловали! — едва не закричал Хината, импульсивно разводя в стороны руками. — Ещё вчера! Почему ты... как ты можешь просто делать сейчас это?..
Он не понимал. Он правда не понимал.
Они оба не понимали друг друга. Так сильно, что чувствовали себя беспомощными.
— Я... — тихо, растерянно, по-настоящему начал говорить Нагито. — Я просто... не знаю... как иначе...
Как иначе что?
Отблагодарить?
Сказать элементарное, блять, «спасибо»?
Именно эти вопросы вились в голове. Но Хаджимэ не мог ничего выдавить из себя. Он смотрел на потерянное лицо Нагито, которое выражало такое отчаяние из-за всего происходящего, что он просто терялся.
Как будто правда не знал.
И все эти переживания были настоящими.
— Да что с тобой?.. — устало произнёс Хината и застегнул обратно свой ремень. Комаэда продолжать сидеть на асфальте и расфокусированным взглядом смотреть в пространство.
— Я не умею по-другому, — тихо сказало в ответ.
Стремно. Так сильно, что хочется убежать.
Хаджимэ зажмурился, потёр переносицу и тяжело вздохнул:
— Да господи, блять, боже... — он сделал шаг к Нагито и, наклонившись, протянул тому руку. Тот, поморгав ещё несколько раз, наконец увидел ее перед собой, после чего схватился и поднялся. — Если ты хочешь отблагодарить меня, то можно... Черт, я не знаю... Угости меня бенто. Этого будет вполне достаточно.
Комаэда, продолжая удивлённо смотреть на него, только тихонько кивнул.
Какой же он странный.
Хаджимэ не знает, на что можно это спихнуть. На возможную психологическую травму, которую он вчера получил или на то, что этот придурок, возможно, от рождения такой.
Или...
Хаджимэ не знает!
Он только видит этого потерянного и... беззащитного (?) парня.
Это запутывает только сильнее.
— Увидимся завтра.
Хаджимэ уходит, оставляя Комаэду в одиночестве.
***
Нагито идиот.
Именно это он говорит себе, лёжа в постели. Смотрит расфокусированным взглядом в потолок и говорит себе, что он чертов кусок дерьма.
Он... не знает, зачем сделал то, что сделал. Точнее, попытался сделать.
Он просто... хотел... отблагодарить.
Но он правда не имел ни малейшего понятия, как именно это сделать. Потому что в его жизни это первый раз, когда кто-то помог ему. Когда кто-то не присоединился к тем, кто его трахал, а сделал так, чтобы они ушли.
Нагито не умеет говорить спасибо. Потому что никому и никогда, кроме Джунко, не был благодарен. Искренне благодарен.
И только сейчас, когда он после этой странной маниакальной фазы пришёл себя, он понял, какой же он идиот.
Хаджимэ...
Наверное, Комаэда теперь выставил себя ещё большей шлюхой, чем он есть на самом деле. Хотя куда уж больше.
Он импульсивно хватает подушку и, прижав ее к своему лицу, глухо стонет загнанным зверем. Какой же он идиот.
Хаджимэ... ещё ничего про него не знает. Нагито мог бы попробовать подружиться с ним. Он мог бы успеть выхватить эти несчастные мгновения, когда ты чувствуешь, что у тебя есть друг.
Но он облажался.
Или нет?
«Угости меня бенто»
Комаэда убирает подушку.
Бенто. Это ведь именно то, что делают вместе друзья, да? Они вместе едят во время обеда, да?
Можно считать, что Хината пригласил его на обед?
Человеческие взаимоотношения — это одни ебучие сложности.
Нагито тяжело вздыхает и переворачивается на живот. Он прижимается лицом к постельному белью и жестко трется об него лбом. В последнее время у него все чаще возникает странное желание содрать с себя кожу.
Все внутри неприятно зудит.
Мышцы. Даже кости.
Наверное, он бы не отказался прыгнуть в чан с кислотой.
Мысли о собственном самоубийстве каждый раз приводят его к Джунко. Наверное, он бы оценил, что у Нагито такие возникают. Джунко странный. Иногда Комаэде кажется, что это заразно.
Отчаяние заразно.
Он наклоняется к краю кровати и, чуть пошарив рукой, достаёт телефон с пыльного пола. И, конечно же, ни одного пропущенного. Ни одного сообщения. Ни одного уведомления. Крайне скучная и никому ненужная жизнь.
Он набирает номер Эношимы. Больше всего он хочет услышать сейчас его голос. Узнать, чем он занимается в Америке. Как он себя чувствует.
На самом деле, они уже очень давно не разговаривали о всяких мелочах. Очень давно.
Это расстраивает.
Гудки идут, идут и идут до тех пор, пока милая леди не сообщает монотонным голосом о том, что абонент занят. Нагито пробует ещё раз, но результат точно такой же.
Последним его шансом остаётся Мукуро. Тот тоже не берет трубку, но пишет Комаэде смс:
«У нас дела, хватит названивать»
Что ж, он всегда не очень многословен. Краткость — сестра таланта, или как там?
Нагито даже сам не понимает, как начинает тихонько скулить.
Он может только беспомощно путаться под ногами у других.
С Хаджимэ, наверное, будет то же самое. В какой-то момент он просто узнает о Комаэде все слухи и пнет его, как надоедливую шавку. Да, так оно и будет. Всегда так было.
И он снова вернётся к Джунко.
Джунко... хотя бы никогда его не оставит.
Но перед сном Нагито всего на секунду позволяет себе маленькую надежду.
Надежду на то, что с Хаджимэ все будет по-другому.
***
Хаджимэ никогда не был очень близок с одноклассниками. В любой своей школе. А их было всего четыре. Эта четвёртая. На самом деле, он не из тех детей и подростков, которые сидят по углам, уткнувшись в телефон, закрываясь в своём микро-мирке. Не из тех ребят, которые вступают в открытую конфронтацию с теми, кто противоречит их мнению. И уж точно он не из тех «плохих» парней, которые либо не нравятся всем, либо, наоборот, нравятся абсолютно всем.
Просто... просто.
В детстве он ещё пытался общаться. Потому что, ну, это то, что делают все дети, верно? Вместе гуляют, веселятся. Получают свой опыт в дружбе.
Так и у него было.
Ее звали Чиаки Нанами.
Наверное, именно из-за неё все и закончилось.
«Из-за неё?», — вдруг спрашивает себя Хината. — «Эгоист».
Из-за неё все началось. Закончил все он сам.
Мама была счастлива, когда видела их вместе. Когда видела, как он с искренними эмоциями рассказывает о том, чем они вместе занимались, куда ходили, что делали. Даже в моменты, когда отчитывала их за совместные проделки, кажется, тихо радовалась. Хаджимэ хочет в это верить.
Потом Чиаки ушла.
А теперь...
Он не знает, зачем каждое утро рассматривает фотографию Коу. Только лишний раз теребит и без того ещё кровоточащую рану.
Наверное, она хотела бы, чтобы он начал обычную подростковую жизнь. Когда ты хорошо общаешься с одноклассниками и не видишь в каждом из них тупых идиотов. Когда ты знакомишься, живешь...
Влюбляешься.
Он тяжело вздыхает и кончиком пальца гладит уголок рамки.
Он сдержит обещание.
И ведь получается. Потихоньку. Но получается.
Нагито Комаэда. Тот странный парень. Идя неторопливо в школу, Хаджимэ думает о том, что, наверное, с ним могло бы что-нибудь получиться. Как это водится? Самая крепкая дружба у тех, кого связывает общая история?
Ну, история у них есть. Не то чтобы очень хорошая. Скорее, омерзительная до тошноты. Но ничего. Ничего.
Надо дать шанс себе. И ему тоже.
Во время обеда всегда очень шумно. Как и во время любой перемены. Кто-то уходит во двор школы, кто-то остаётся в классе, кто-то ещё куда-то. Хаджимэ обычно остаётся в классе. Но в этот раз...
Тишина, когда на пороге кабинета появляется Нагито Комаэда, становится такой резкой и оглушающей, что это даже слегка выбивает из колеи. Хината ждал, что Нагито придёт к нему. В конце концов, он сам его... пригласил? Но он и понятия не имел, что реакция у окружения будет такой.
Нагито, разумеется, тоже заметил, не мог не заметить, как все резко затихли с его приходом. И как все на него уставились. На него, замершего с двумя коробками бенто в руках.
Хаджимэ видит. Видит, какой он, пунцовея от волнения и едва ли не дрожа, сначала осматривает класс, а потом, находя его глазами, пытается что-то проблеять:
— Х-Хаджи...
— Какого черта ты здесь забыл?
Хината не очень хорошо помнит имя этого парня. Фуюхико, кажется? Он сидит за соседней партой и смотрит на Нагито с такой враждебностью, что тот ещё больше скукоживается.
— Я-я просто...
— Пойдём, Нагито, — уверенно прерывает его Хаджимэ, так, чтобы слышал весь класс, и, поднявшись со своего места, уходит из кабинета вместе с Комаэдой, закрыв за собой дверь.
Бесит.
Не Нагито.
Он знать не знает, почему все так шипят на него. Но он знает, что ни один человек не заслуживает такого отношения к себе.
Они стоят в коридоре, мимо них проходят учителя и ученики. Хаджимэ замечает, что на Комаэду и тут некоторые кидают странные взгляды. Но очевидно никто не хочет ничего говорить, пока есть возможность, что их могут услышать преподаватели.
Он переводит взгляд на Нагито. Тот стоит, прижав к себе пластмассовые коробки и потупив взгляд.
— Я... зря пришёл. Тебе лучше не мелькать рядом со мной, — тихо говорит он. И выглядит таким отчаявшимся, что у Хаджимэ почему-то сжимается сердце.
— Эй, — также тихо подзывает его Хината. Комаэда поднимает голову. — Здесь открыт вход на крышу?
Нагито сначала пару раз хлопает глазами, а потом коротко кивает.
Хаджимэ тепло улыбается.
— Тогда пойдём.
...На крыше слегка ветрено. И свежо. Подростки с наслаждением втягивают в воздух. Хаджимэ наслаждается звуками легкого, воздушного шороха в ушах. Это не тишина, нет. Это именно то, что помогает прийти в какое-никакое спокойствие.
Они садятся у ограждения рядом с самым краем крыши. Нагито все ещё прижимает две чёрные коробочки к себе, как родных. И молчит.
Хаджимэ не знает, с чего лучше начать разговор. Он быстро замечает, что бенто запечатанные, на них наклеены стикеры какого-то магазина.
— Покупные?
Нагито вдруг вздрагивает и резко поворачивает голову к Хинате. Будто бы он прервал его от каких-то размышлений.
— А, д-да, я... Я не умею готовить. Или ты не любишь покупное? — тараторит он. И Хаджимэ понимает, что это потому что очень сильно нервничает.
Комаэда протягивает ему одну из коробочек, Хаджимэ забирает ее и пожимает плечами:
— Не то чтобы не люблю. Просто не привык есть такое, — пожимает он плечами и вдруг замечает, что Нагито вновь напускает на себя виноватый вид. — Но все нормально, правда! Я не привередливый! — и начинает снимать крышку, отклеивая от боков желтые наклейки.
Только после этого Нагито спокойно выдыхает и принимается делать то же самое.
Едят они в неловком молчании. И напрягает это и одного, и второго. Прерывает его, что удивительно, Комаэда:
— Я впервые обедаю с кем-то в школе, — признаётся он вдруг, хотя он даже толком не ест. Так, ковыряется палочками.
— Я тоже.
— Что? — удивляется Нагито. — Как... Почему?
— А ты почему?
— Это другое! — мотает головой Комаэда так активно, что Хаджимэ невольно улыбается. — У меня есть причины, из-за которых меня не любят в школе.
— И какие же?
Хаджимэ решил, что его история сейчас совершенно неважна. И что сейчас он хочет говорить не о себе, а об этом объекте сплошных несчастий.
Объект как-то резко замолкает и отводит взгляд. Зажимается весь сразу и напоминает свернувшегося в клубок ежа.
Коснись — и уколет.
— Я... — тихо говорит он и, так и не пообедав, закрывает крышкой тару от бенто, после чего откладывает ее в сторону. — Я нахожусь под опекой не самого хорошего человека. Об этом многие знают. И многие этим пользуются. Потому что он это позволяет. Правда, обычно с ним это согласовывают.
— Как это было позавчера? — аккуратно уточняет Хаджимэ, стараясь подбирать тон так, чтобы не спугнуть собеседника.
— Не совсем. Вчера меня взяли без разрешения.
Это неприятно слышать. Неприятно, как Нагито говорит о себе, словно о какой-то вещи.
— Это происходит... не в первый раз?
У Хинаты неприятно скручивает желудок, когда он слышит грустный смешок и видит, как Нагито кивает.
Он тоже откладывает еду в сторону и придвигается ближе к Комаэде.
— Почему ты не обратишься в полицию? То, что с тобой делают — незаконно и...
— Потому что я люблю этого человека.
Хаджимэ кажется даже, что он ослышался. Потому что это не может быть правдой. Если он правильно понял, то опекун Нагито распоряжается им, как хочет.
«Как шлюхой», — подсказывает противно сознание, но Хината старается отогнать эти мысли.
— И большая часть школы прекрасно знает, что мной можно попользоваться и выкинуть. Это уже как... правило, что ли. Просто кто-то брезгует, а кто-то нет, — с еле заметной улыбкой продолжает говорить он. Но Хаджимэ видит в ней только боль. — И если бы ты знал, то не стал бы помогать мне...
— Неправда, — жестко прерывает его Хината. — Можешь не верить. Но я бы не прошёл мимо, — пылко заявляет он. — Ни один человек не заслуживает этого. Даже если тебя считают... таким. Даже если ты себя таким считаешь.
— Боишься использовать слово «шлюха»?
Хаджимэ жмурится от того, как легко и просто произносит это Комаэда.
— Замолчи, — мотает он головой. — Ты не... Ты не.
И правда ведь боится.
— Кто же я тогда? — неожиданно холодно спрашивает Нагито. — Меня имеют, когда захотят. За меня платят деньги. Я никогда не сопротивляюсь. Так кто же я тогда?
И это звучит так, будто он спрашивает не столько у Хаджимэ, сколько у самого себя.
— Я не знаю, — беспомощно шепчет в ответ Хината. И это правда.
Это ведь в голове не укладывается.
Как можно любить такого человека? Что Нагито вкладывает в эти слова? Почему он позволяет все это?
И ещё, и ещё, и ещё...
Вопросы без ответов.
— Но сейчас, — он вдруг поднимается на ноги и, отряхнув штанины, поворачивается к все ещё сидящему Комаэде. Тот поднимает свои серо-зелёные, будто хрустальные, глаза в ответ, — ты больше похож на запутавшегося в себе ребёнка.
Нагито не знает, что ответить.
Хаджимэ не знает, что ещё сказать.
Поэтому он уходит, на прощание махнув рукой.
...Странно.
Очень странно.
Комаэда, сидя в одиночестве, с силой сжимает школьную форму и сгибается едва ли не пополам.
Почему-то очень болит сердце.