Кардинал

Всегда вытаскивай змею из норы чужими руками.

Сицилийская пословица.

Первое, что я ощутила — боль. Казалось, что она больше не существует для меня в том виде, что для остальных: болит тут, тянуло там. Теперь, боль стала вязкой грязно-серой субстанцией, похожей на пережеванную бумагу, она затянулась в тончайшую нить, больше походившую на паутину, сковавшую меня в толстом, будто шелковом коконе.

Тело постепенно начало отходить от болевого шока. Чувствовала уже, что глаза закрыты, а в помещении, где я и покоюсь, свет слишком ярок, чтобы открывать их. Предприняв слабую попытку пошевелить, кротко дернув позвоночником, моему мозгу донесли соответствующие органы, что я связана по рукам и ногам, но не сижу — валяюсь в углу, как мешок картошки.

В нос ударил запах затхлости и ржавчины, смутно знакомый, такой свой, что стало еще хуже. Ко рту подступили рвотные спазмы, вызванные нечеловеческой головной болью, превратившей все мои мысли в огромные валуны, не способные передвигаться. Лицо не произвольно съежилось, жалобно пытаясь скрыть меня от окружающей среды. Но ничто уже меня от нее не спасет.

— Ваше Величество, доброе утро. — противные дребезжащий голос, расслаивавшийся на целый спектр призвуков от горлового рыка до визжащего возгласа, грозили разорвать перепонки. Но он показался знакомым.

Слишком знакомым.

Вся эта царящая здесь атмосфера тихого ужаса, невольно давившая на психику даже в полуосознанном состоянии, тоже уже где-то встречалась мне. Это ощущение настолько ярко впечаталось в меня, что тут же его сменило другое, более страшное и сбивчивое, больше похожее на бред: все казалось своим, родным. Даже с закрытыми глазами.

Как можно быстрее, пока не до конца поверила собственному бреду, попыталась найти опровержения оному, морщась и корячась в попытке разомкнуть веки. Но как только у меня получалось это сделать на тысячные доли миллиметра, глаза прожигал, словно каленым железом, этот слишком яркий свет.

— Потушите лампы! — продребезжал голос, идиотически смахивая на старую, заржавевшую, полуразвалившуюся калитку, которую нерадивый хозяин забыл смазать.

Свет, так отчаянно пробивавшийся сквозь опущенные веки, отступил, оставляя место сумраку, нарушавшемуся лишь далеким и смутным свечением, вероятно, лампы.

Поборов такую слабую, только на первый взгляд, круговую мышцу, я открыла для начала только один глаз, прищуря его, чтобы в случае чего немедленно закрыть.

Но любопытство пересилило страх.

Я полностью открыла глаза в надежде осмотреться, но передо мной, близко до безобразия от моего лица возникла чья-то физиономия, преграждая всякую попытку лицезреть что-то, кроме него.

Брезгливо отстраняясь, чтобы хотя бы сфокусировать взгляд, я быстро оглядела его.

Жирное, лоснящееся от собственного приторного выражение лицо, смотрело на меня с какой-то больной, нездоровой, маниакальной усмешкой. Щетина, покрывала такое количество подбородков, что, казалось, перебралась на шею. Огромные, как два пельменя, жирные губища, сладко причмокивали, когда он каждые две секунды облизывал их. Глаза, маленькие, как у свиньи, и бегающие по моему лицу, как у крысы, заплыли жиром настолько, что почти не открывались. Лоб, несоразмерный, непропорциональный ко всему лицу, как две мои ладони, смачно смазывался его нервным потом; казавшийся еще больше из-за огромной блестящей, как золото цыган, лысины.

От такого зрелища, развернувшегося у меня перед самым носом, я отвернулась, чтобы не блевануть прямо на это рыло.

Достаточно изучив мое лицо, как учитель биологии осматривает внутренности невиданной доселе зверушки, он отстранился, встал с колен и одернул пиджак.

Я не знала его. Но такое ощущение, что он знает меня. От этого становилось только гаже.

Не берусь сказать точно, но думаю именно такое ощущение испытывает больной после комы, заканчивающейся амнезией. Когда «родственники?» столпились у твоей койки, рассматривая, как в зоопарке, поздравляют тебя с пробуждением, дарят цветы, еще какие-то нелепые, абсолютно ненужные подарки, представляются тебе а-ля: я Люся — твоя жена, вот Светлана Петровна — твоя мама, Геннадий Васильевич — твой папа. И они смотрят на тебя с такой любовью, нежностью, заботой, что невольно сердце начинает щемить. И ты бы рад им откликнуться, сказать — я тоже вам рад, — но это чужие люди, ты видишь их впервые. Они пугают и стесняют тебя, заставляя от их еще большей заботы и ласки чувствовать себя все более чужим.

Я бы не сказала, что мне здесь рады, но чувство примерно тоже.

Его отход в несколько шагов дал мне оглядеться.

Слишком большая комната, похожая больше на заводское помещение. Раньше она была белой, но сейчас потолки покрыли оранжевые разводы — признаки протекающей крыши; стены медленно поедал грибок, штукатурка отваливалась кусками, а пол был черным от следов ботинок.

Сердце пропустило удар, легкие — приток воздуха.

Это Белая Комната.

Бывшая таковой когда-то.

В панике оглядевшись в поисках помощи, сердце ухнуло вниз, забирая с собой сдержанность и расчет.

Я в Городе.

Нет. Это не может быть. Как я здесь оказалась? Память всеми силами пыталась отыскать ответ на это вопрос, но, словно, ударялась о глухую бетонную стену безмолвия.

Ужас своими многочисленными щупальцами, холодными и скользкими, как вирус, как паразит, проникал в тело, заставляя прошибать лоб и спину холодным потом, прибавляя к последней табун мурашек, отвратительно отчетливо пробирающихся от копчика до самой шеи; проникал глубоко внутрь, парализовав спинной мозг, лишая возможности двигаться. В горле пересохло. Дыхание перехватило и сорвалось на бешеный ритм, который вскоре мог бы привести к кислородному голоданию, если бы не он.

Оглушительный хлопок открывающейся двери. И он... Так сильно изменившийся за эти долгие восемь лет.

Чедд. Великий и Ужасный.

Чедд. Наводящий тихий ужас, панику, дискомфорт за тысячи километров от него.

Чедд. Являющийся ко мне каждую ночь, по одному ему известному расписанию, способный убить так, что потом до рассвета смотришь в потолок сухими, красными от слез и воспоминаний глазами.

Я помню его. Невысокий, худощавый брюнет с зелено-карими глазами, слишком правильными чертами лица и гнусной усмешкой. Но не он вошел в Комнату.

В Комнату зашел настоящий правитель Города.

Высокий, чуть ли не подпирающий потолок, с вычерченными дотошной рукой художника-немца мышцами, рвущимися из-под футболки, уверенной походкой направлялся прямо ко мне.

Казалось, от полученного им престола он наконец стал собой. Стал таким. Будто он был рожден для этого. Будто место лидера постапокалиптического гиганта сделано для него. Но это всего лишь будто.

Будто, созданное для тупого стада мудаков, желания и потребности которых заканчиваются на пожрать-посрать-поебаться-и-спать. Но я то знала, что им движет. Клиническая жажда убивать и подчинять, не смотря ни на что. Знала не понаслышке о его способах достичь желаемого. Стала свидетелем испытаний его новых пыток, которые он тестировал на обычных людях. Так, от нечего делать.

Глаза непроизвольно закрылись, а лицо украсила усмешка, постепенно переросшая в гомерический смех пошатнувшегося умом ученого.

Карл и Чедд.

Их связывало больше, чем они даже могли себе предположить. Хотя, вряд ли они задавались этим вопросом. Оба — предводители двух супердержав Нового Мира. Оба — измученные испытаниями жизни самолюбивых мудака с замашками садо-мазо.

— Вот и попалась птичка в клетку. — сказал Чедд, причмокивая губами.

За несколько секунд он уже оказался на корточках около меня.

— Как же долго я искал тебя. — прошептал он внимательно разглядывая мое лицо. Когда взгляд зацепил шрамы, он сделал лицо, которое делают избалованные дети, когда им дарят не те игрушки, что они загадывали.

Я лишь отвернулась, не в силах наблюдать так близко его смазливое ебало.

— Нет-нет, принцесса, я хочу, чтобы ты смотрела только на меня. — его пальцы с силой сдавили подбородок, заставляя повернуться к нему.

— Узнаешь родные места? — его мечтательный тон и легкий пригласительный жест в сторону комнаты отдался неприятным комком в груди. — А ведь когда-то здесь все начиналось...

— Как я здесь оказалась? — прервала его больные речи. Голос прозвучал резче и громче, чем планировалось.

Он посмотрел на меня с детским, наивным удивлением. И рассмеялся.

Голова начинала гудеть еще больше, вызывая, при этом, выплюнуть все свои внутренности в эту трясущуюся от смеха, приторно сладкую, подлую рожу.

— Ты серьезно не помнишь? — спросил он с тем же выражением лица.

Ответом ему послужило мое угрюмое молчание.

И снова этот смех.

И с каждой секундой я все больше злюсь. Злюсь. И от злобы бурлит кровь, заставляя краснеть, как смущенная девятиклассница. Она переполняет меня настолько, что отдает сразу и в зубах, и в пятках. Накрывает все новой волной, порождая все новые мысли.

А он все смеется, смеется, смеется...

Из-за этого его смеха так и хочется впиться своими руками в его шею, чтобы эта мордашка никогда больше не могла смеяться.

И наконец прекращает. В одну секунду, будто и не было ничего. Как дешевый актер, после такой же дешевой роли в дешевой пьесе, смеясь и танцуя на сцене, заходит в гримерку, настолько маленькую, что только в ней мог уместить его такой же дешевый потенциал; заходит и окунается в настоящий мир. С долгами, проблемами и т.д.

Только Чедд не играл в дешевом спектакле.

Только на него не обрушивались проблемы.

Он здесь хозяин. Его сцена самая главная из всех возможных. Он не жалкая пешка, он «Король».

Ты ему, по сути, освободила место под солнцем. Почти добровольно принесла на блюдечке с голубой каёмочкой.

Просто Чедд безумен. Как и этот мир.

— Мы нашли это в твоей машине за полтора километра от наших стен. — перед глазами всплыл небольшой клочок черной ткани.

Ничего.

Эта тряпка не помогла мне вспомнить.

Стало еще гаже.

В голове раздался отдаленный гул, я закрыла глаза, непроизвольно вздыхая.

В легкие, словно вор, забрался этот терпкий запах, перебитый запахом бензина, моим страхом и феромонами ублюдка. Мой нос никогда не обладал особым чутьем. Но этот запах, словно въелся в клетки кожи.

В альвеолы легких.

В мерцательный эпителий носа.

Порох и корица.

Голова моментально стала свинцовой от отрывков воспоминаний.

Позвонки спины, всю жизнь покрытые желтыми синяками, теперь, расцарапанные до мяса, словно вросли в шершавые доски птичника.

— Ты поедешь туда. Я так решил. — его рука, поднимая бугры мышц под футболкой, прижала еще сильнее, заставляя чуть ли не шипеть от боли.

Бандана, завязана на запястье, привлекла внимание лишь на мгновение.

Он медленно притянулся к уху, припечатывая намертво к стене. Его горячее дыхание обдает кожу нестерпимым жаром, заставляя руки непроизвольно дрогнуть, чтобы тереть и тереть это место, пока на нем не останется его следов. Следов Дьявола.

Концентрация норадреналина в воздухе стала слишком высокой. Его ненависть, неприязнь сочилась сквозь кожу, перекрывая мне доступ кислорода.

Глаза медленно поднимаются с жилистой руки, находящейся в районе ключиц. Предплечья, плечи, шея

Легкие свело судорогой и изо рта вылетел рваный вздох. Дьявол заметил, услышал, опуская взгляд на губы, всего на секунды, на считанные мгновения. Но этого хватило, чтобы меня начало тошнить от громких и сильных ударов сердца о грудную клетку.

Подбородок, губы.

Черт. Да что ж такое.

Расплывшиеся в наглой, самоуверенной улыбке, обнажающие ряд белых ровных зубов с клыками, делающими его улыбку, часто фальшивую и натянутую, больше похожую на кровожадный оскал.

Тонкий прямой, правильный нос, кожа, которую я помнила белой, как простыня, покрылась загаром, подчеркивающим россыпь веснушек.

Ледяная радужка.

О, Боже. Застыну в тысячелетних ледниках Арктики — там будет больше тепла, чем в его глазах.

Только не смотри на меня.

Не смотри на меня так.

— Твой смазливый папаша согласился на такие условия, да еще и людей в придачу привел. — он медленно отстранился, давая возможность дышать.

Глоток воздуха разорвал легкие, как будто меня только что душили.

Лучше бы уж правда задушили.





— С тебя гончая. — еле сдерживалась, чтобы не пуститься бегом оттуда. Дальше, дальше от него.

Завернув за поворот, еще один и еще, пройдя через несколько закоулков, темных в это раннее утром, я услышала шаги. Крошащуюся асфальту крошку, чье-то тяжелое дыхание.

Инстинктивно поворачиваю в сторону звука.

Удар.

Тишина.

Легкие разрывало так, словно туда залили кипяток, настолько тяжело стало дышать. Но стало еще хуже, когда мозг сопоставил все факты.

И все сразу встало на круги своя. Будто, все так и должно быть.

Граймс отомстил тебе. Страшной местью. А ты и глазом не моргнула.

Но...

За что?

За то, что ты шлялась восемь лет черт знает где! — кричал разум.

Нет, это слишком глупо. Это было так давно. Ты изменилась. Изменился он. Стал таким равнодушным, расчетливым и хладнокровным.

Тем не менее, он продал меня. Продал самому страшному садисту. А перед этим прострелил тебе чертовы руки!

Он сделал это ради безопасности своих людей. Мир не крутится вокруг тебя.

Голова бессильно упала на грудь, сотрясаемая лишь тихими и судорожными всхлипами.Ты не выберешься отсюда. Чедд перебил всех моих приспешников еще в первый месяц моего отсутствия. Теперь, ты один на один с ним.

Либо ты, либо тебя.

В этом весь закон этого мира.

Ты так долго ждала этого, не так ли? Тогда почему ты вместо нездорового счастья от скорого возмездия рыдаешь?

Потому что силы не равны.

— Ну хватит киснуть, принцесса. — приторно промурлыкал, наклоняя ко мне корпус, чтобы развязать руки.

— Почему ты думаешь, что я не сбегу? Я знаю тут каждый сантиметр. — тверже, жестче, громче.

Делай все, чтобы победить, чтобы не дать сломать себя духом. Сейчас, ты сама — твоя последняя надежда, заставь этого самодовольного ублюдка поперхнуться тобой же.

— Тебе некуда бежать. — он наклонился ко мне почти вплотную, жадно впитывая в себя все эмоции, что читались во взгляде. — И к тому же, у меня есть для тебя маленький сюрприз. Даже несколько. Но позже, все позже.

Чедд резко встал, протягивая руку. Скривив губы на этот жест «доброты», кое-как встала.

— Ты ноги мне забыл развязать. — прошипела я, глядя прямо ему в глаза.

Он молча махнул свиноподобному мужику в сторону моих ног. И тот с больным подобострастием прямо-таки побежал исполнять приказ хозяина.

— Слышал, твои руки на пушечное мясо пустили. — эта гнусная усмешка, исказившая его лицо, заставила отвернуться, в глазах защипало.

Пустили пустил.

Это не было случайностью, сработавшим рефлексом, наработанным за годы после. По скрытым ухмылкам медперсонала, делавшего мне перевязки, было видно это не было чертовой случайностью.

Эти чертовы тряпки, имитирующие бинты, будто специально, на зло, закрывали ее. Причину моего приезда к ебучему Граймсу.

Татуировку.

Конечно, блядь, как ты раньше-то не догадалась?!

Граймс сделал это специально, чтоб у Чедда было меньше проблем со мной, ведь таблетки почти закончились. Я не смогу даже ножа, не то что рапиры, в руках удержать.

Я больше не представляю угрозы.

Грудь рвано дернулась от еле сдерживаемого мной судорожного всхлипа.

Ты по уши в дерьме.

— Да. — сквозь воду, каучук, нефть, может быть даже мембрану времени я слышала свой чужой и сиплый голос.

Он зло засмеялся.

— А когда-то он и его отец перевернули здесь все вверх дном, чтобы спасти тебя. Надо же как все меняется.

Его слова комом застряли в моем горле. К черту, это были слезы. Именно они раздирали глотку, разъедали ее, словно кислота. Слезы беспомощности.

Слезы тихого ужаса.

— Не расстраивайся, — во весь рот улыбнулся тот, ударяя меня по плечу. — можешь пока у нас пожить. В родном доме и стены помогают.

Я покосилась на этого неуравновешенного ублюдка, чье настроение меняется чаще, чем у женщин. Ждала подвоха. Конечно, он должен быть. Без него ему будет скучно.

Но...

Стены.

Черт, мне надо попасть в мой дом. Если он еще не сжег его.

— Мистер... — скомкано послышалось из угла.

— Да-да. Я помню. — раздраженно огрызнулся Чедд.

— Кардинал, — с комичной строгостью обратился он ко мне, — позволь провести вам экскурсию по вашим бывшимвладениям. За столько лет здесь много чего изменилось.

Да. Только это мне и нужно.

— Хорошо.

***

— ... В принципе, мы закончили. — радостно подытожил Чедд, останавливая машину.

Прямо на перекрестке, одна из дорога которого вела к моему дому.

Я слушала его в пол-уха — гид из него херовый. Я думала, что он все переделает, подстроит под себя всю систему, весь чертов Город. Но у него не хватило смелости сломать все то, что потом и кровью строил его отец и поддерживала я. Он просто сделал жизнь людей, живущих здесь, еще гаже.

Ввел комендантский час, какие-то налоги, оставляющие мой народ голодным, увеличил часы и объем работы, снизив долю дохода. Он мучил моих людей.

Пускай ты управляешь ими, но они не стали от этого твоими, мистер Гринд, не стали.

А еще, ты не станешь убивать меня, я поняла это. В противном случае, ты бы не показывал мне свой арсенал, казармы, плантации, тюрьмы и пограничные пункты. Ты совершил ошибку. Не знаю почему, не знаю зачем. Но ты и не позволишь мне уйти, обладая полной информацией о сегодняшнем состоянии города. Ты запрешь меня в клетке, заставишь работать на себя.

Змеи умеют кусаться.

Видимо, ты забыл об этом.

Не страшно, я напомню.

— Пора домой, Ваше Величество. — криво бросил он с презрением, поворачивая в сторону моего дома.

Да. Только это мне и нужно.

Спустя минут четырнадцать он уже заежал ко мне во двор.

— Мои люди заедут за тобой завтра.

Не слушала его, закрыла дверь на полуфразе, схватив ключи от дома с панели. Бежала, пока руки не уперлись во входную дверь.

Внешне дом не изменился. А внутри?

Еле-еле вставив ключ в замочную скважину, открыла дверь.

Скрип. Такой чужой и отдаленный, будто я и не жила здесь.

Шаг. Маленький, острожный, неуверенный.

Вздох. Запах дома.

Та же гостиная, та же кухня.

Все то же.






Ты дома.