Кардинал

Безумие прекрасно. Это единственная форма существования, при которой можно быть счастливым всегда, остаётся только выбрать, чем наполнить содержание.

Ринат Валиуллин «Безумие». 2016.

Ты дома.

Я дома?

Нет, Анастасия. Это больше не твой дом.

У тебя больше никогда не будет дома.

Потому что больше нет твоего больного раздутого «величия», пропагандируемого в себе; «величия», которое потакалось каждым в этом Городе. Потому что нет больше безответственного Правителя, что защищал тебя, дочь его заклятого врага, от каждой пылинки жизни за стеной. Потому что нет больше дорогих тебе людей.

Больше нет никого.

Карл продал тебя.

Стен вообще неизвестно где.

Ярославу убили.

Судорога боли и полного отчаяния разорвала гладкую мускулатуру живота, призывая выплюнуть собственные органы. Ноги казались смесью осмия и иридия, прикрытой изуродованной рубцами и шрамами кожей. Они судорожно дергались, имитируя ходьбу, лишь бы найти что-нибудь, за что можно опереться. Чтобы не свалиться на пол.

Чтобы не свалиться в пропасть.

Пропасть безнадежной скорби, переходящий в неестественно пугающий и отвратительный градиент отупляющей злобы, осознания собственной ничтожности.

Ведь оттуда уже нет выхода.

Руки цепляются за хиплый столик в гостиной. Это не кусок дерева, это — спасательный круг в этом диком океане жестокости. Они дрожат. От перенапряжения мышц, от отсутствия граймсовых таблеток. Кровь расходящихся ран и швов алыми каплями падала на холодный, полный пыли и сора, каменный пол, заставляя держаться крепче, оставаться в реальности.

Отпустив, уже не вернусь.

Щеки обжигал поток соленой воды. Не из глаз, нет: она сочилась из всего тела, пробиралась сквозь каждый эритроцит, чтобы выйти наружу, оголив реальность с ее проблемами, как оголяют мечи камикадзе, чтобы совершить харакири.

Она была всего лишь ребенком. Маленькой беззаботной девочкой, чьи печали оканчивались обвалом куличика. Ты сделала все возможное, чтобы оградить ее от всего злого, дурного, жесткого. Ты «перекраивала» ножом каждого, кто косо на нее смотрел, подавала на ужин Тигру. Убивала, пытала, калечила — все ради ее безопасности.

А ее убили.

Убили, представляешь?

Не оставив ни следа, будто ее и не было вовсе. И ее глаза, полные искренней надеждой и любовью ко всему, больше не посмотрят на синее-синее небо, не зажмурятся от лучей солнца, что ласкали полные, румяные щечки.

Ярослава так похожа на тебя, хотя не должна...была.

Она была последним лучом надежды в моей жизни, последней ниточкой, связывающей меня с Родиной, с сестрой, с мамой.

Но Ярославы больше нет. Ее убили. Как и все светлое, что осталось во мне.

Убил Чедд.

Ногти сильнее впиваются в слишком податливое дерево, лишь бы заглушить болью мысли, лишь бы не сойти с ума. Но боли не было. И это злило.

И злость эта вскипела в теле откуда-то с низу, ниже пяток, из самого жерла. Из самого Ада. Преисподняя разливается по телу, принося ее. Ярость этого самого Ада..

Она затуманила сознание, будто смотрю на себя из-под толщи воды, — туманящая ярость. Это продолжалось всего несколько секунд. Потом наступила тьма. Я ослепла. И вот она, дикая, жестокая и непокорная, как сама Природа, — слепаяярость.

Нет зрения, только слух.

Слышен звон разбившейся о стену вазы, гром летящего следом этого столика.

Нет ориентации, нет чувств, нет самого пространства.

Несколько пьяных шагов, и вот комнату разрывает предсмертных визг падающий статуэток, кажется, с камина.

Но я не чувствую боли, не чувствую ничего. Просто заперта в собственном теле, не видя ничего, как в клетке.

Слышны летящие картины, рвущиеся подушки, ломящиеся столы и стулья, ощущается запах собственной крови. Вот только боли не наблюдается.

Круши, ломай, режь, бейся. Только почувствуй ее, испытай во всей мощи. Иначе...

...Ты просто сойдешь с ума.

Вот она, пропасть. Ждет тебя. Манит. И ветер блуждающий в ее глубинах уже покрывает спину инеем.

Пропасть сумасшествия, безумия, отчаяния и скорби.

Там не будет забот, проблем, убийств близких. Там лишь холод и темнота. Они не обидят, не предадут, они всегда с тобой, чтобы не случилось. Они уже сзади, протянули руки. Осталось только сделать шаг назад.

Только один шаг.

Вот он.

Шаг.

Бездна затягивает, как черная дыра, ты уже ощущаешь ветер падения, а вместе с этим и холод, заставляющий сердце биться неприлично медленно, а температуру тела стремительно падать.

И само тело уже падает, падает, падает...

Вот он — конец. Закрываю глаза, чтобы не испортить всю торжественность этого момента.

Нутро уже мечется, нагнетено ожидая дна, выстиланного, наверно, песком или илом. Не знаю. Безумие у каждого свое.

Еще чуть-чуть и я там. Уже кружится голова. Оно где-то здесь, совсем близко. И вот...

Замираю.

Все не так.

Нет холода, нет темноты.

Черт.

Даже песка с илом нет.

Все наоборот.

Со спины идет слишком сильная волна жара. Глаза уже не открываю из-за страха, стою в перевернутой вверх дном комнате по локоть в собственной крови. Может быть, что-то загорелось, начался пожар? Тогда, почему нет удушливого запаха гари?

Рот исказила глупая улыбка.

Все просто, Анастасия.

Ты умерла.

Умерла. И теперь сам Дьявол стоит у тебя за спиной, чтобы забрать в Ад, куда ты так стремилась.

Дергано поворачиваюсь к жару лицом, еще больше зажмуривая глаза. Потому что страшно. Очень страшно. И жду. Жду, когда меня заберут в Преисподнюю.

Очень глупо.

Каждой клеточкой кожи чувствую — передо мной что-то есть: существо, животное, человек. И жарко, как в знойный июльский полдень.

Дышать стало невыносимо трудно. Задержала дыхание. Не думаю, что покойнику можно задохнуться.

Несколько мгновений. И...

Человеческая рука, едва дотрагиваясь, осторожно, кончиками пальцев, коснулась шеи.

Из груди вырвался судорожный выдох, разрывающий горло. Несколько тысяч ватт прокатились по всему телу, переходя на шее в сотни игл.

Рука медленно начала опускаться. Плечо, предплечье... На запястье тело пробила дрожь. Мысли роем вились в голове.

Что... Что, черт возьми, происходит?!

Ладонь опустилась на талию и сильным движением притянула к себе. Лицо уткнулось в чью-то грудь. Вот откуда шел жар, от тела, мужского тела.

Но... Кому оно принадлежит?

Открываю рот, чтобы закричать. Но горячее дыхание Дьявола, кипятившее шею, заставило воздух застрять в горле.

— Тш-ш-ш... — послышалось у уха.

Низко, хрипло, хищно, будораживающе.

Таким голосом обладает только один человек на Земле.

Карл Граймс.

Карл Граймс стал моим личным Дьяволом, воплощением безумия. Потому что он — чистая плоть и того, и другого. Он — дикость, жестокость, самобытность. Он — жизнь после.

Не удивительно, что мозг решил сделать именно его проводником туда.

Или, может, этого хочу я?

Или, может, он сейчас здесь?

На самом ли деле он стоит передо мной? На самом ли деле я умерла? Почему нет состояния легкости и света в конце тоннеля? Почему рядом только тьма?

Чтобы ответить на эти вопросы понадобиться лишь одно небольшое усилие: открыть глаза. Но что будет там, наяву? Что, если все это окажется правдой? Что, если тут реально будет стоять Граймс и протягивать мне руку в Преисподнюю? Правда ли он тот демон, что так и манит меня?

Просто открой глаза, Анастасия.

Открой.

И все закончится.

Хорошо или плохо, не важно. Важно, что настанет конец всему этому дерьму, рожденному твоей полуживой от скорби нервной системой.

Веки поднимаются...

Взгляд фокусируется...

Пустота.

Комната пуста и разбита, как и я сама. Нет и следа кого-то другого. И Карла тоже.

***

— Вставай, шлюха высокопоставленная. — грубый голос, в след которому помчался, как японское метро, удар по ребрам, предположительно, битой.

Не успев открыть глаза, тело рефлекторно подалось в бок, глотка, действуя без участия еще спящего мозга, сплевывала густую кровавую слюну.

Наконец, веки размыкаются, оглядываюсь. Грязный, пошедший волнами паркет, холодные пыльные стены. Воспоминания прошедшего вечера.

...Жар тела Карла и его прикосновения, голос, заставляющий леденеть от напряжения. И этот контраст, срывающий катушки с мясом.

Оглянувшись, я поняла.

Поняла все.

Ну или хотела так думать.

Вокруг не было развороченной гостиной, даже каменного пола. Я заснула на подходе к кладовке. А цвет бинтов на руках был далек от красного.

Это могло значить только одно...

Ты сошла с ума, Анастасия. Твоя крыша полетела, как поезд с горки.

Граймс — плод твоего воображения. Он сейчас сидит в своей уютной Александрии, вытянув ноги и попивает в своем баре виски. А ты тут раздула...

Вот и все.

Вот... и... все...

Я стала сумасшедшей.

Теперь сумасшествие и во мне.

— Тебе уши отрезать, чтобы слышала лучше? — удар ногой под дых, и тело уже корчится в другой стороне комнаты. — Могу устроить, без проблем. — в доказательство послышался звук металла, вынимаемого из чехла, именно он заставил встать.

Ноги не слушались абсолютно, ноющие руки оперлись о стену, пытаясь сохранить равновесие; а дыхание все не приходило в норму.

— Да я из твоего жирного языка суп сварю, сукин сын. А потом скормлю твоей же подстилке. — голос будто чужой, все будто чужое.

— Прибереги энергию для Чедда. Она тебе точно понадобится. — гнусная ухмылка на лице, пародирующем кусок гнилого мяса.

Рука нащупала пару ножей на бедре — мало, надо еще. Охотничий за поясом и рапира на талии — все равно мало: на такого ублюдка и дюжины не хватит.

— Пошли. — скомандовал он, беря меня на мушку, кивая головой в сторону виднеющейся через лестницу входной двери.

Мужик, весящий под центнер. Справлюсь, наверно. Но, зачем? Мне нужен он.

Послушно проходя вперед, на лестнице, до хруста поворачиваю шею в сторону гостиной.

Я должна убедиться в собственном сумасшествии. Ведь тогда мне уже будет нечего терять. Безумцам все сходит с рук, верно?

Ступенька, за ступенькой спускаюсь вниз, не обращая внимание на дуло пистолета, так и норовящего мне без пули сделать дыру в затылке.

Еще пара шагов. Последний.

Гостиная.

Она...

Девственно чиста.

Ни пылинки, ни соринки. Все аж сверкает.

Только мебели нет. Ничего нет. Только камин.

— Смотрю, ты уже обживаешься. — протянул он, взглянув на комнату. — Правильно. Ты здесь надолго.

Останавливаюсь в попытке все переварить.

Так не может быть. Я ведь слышала, видела. Я ведь сама... Сама...

— Пошла! Пошла! Что остановилась?! — голос сзади стучал по мозгам, отвлекая от мыслей.

Мужлан вытащил меня из дома, в паре шагов от которого стояла уже открытая машина. Грубо швырнув меня на заднее сиденья, больно ударилась головой о кузов.

— Пошипи мне еще тут. — пригрозил верзила захлопывая дверь.

***

— Жди здесь.

Ага, убегу я, как же.

Здание бывшей мэрии. После здесь тоже находилось «правительство», и год от года здесь не принято было что-то менять, собственно, здесь ничего и не изменилось.

Только раньше сюда приходили простые люди за помощью. Землепашцы за разрешением на новый пакет семян, матери за учебное место детей у местных учителей, старики за ведомостью о выходе на пенсию, а юнцы за справкой о боеготовности. И они ее получали. Все до единого.

А сейчас здесь пусто и неуютно. И, не смотря на ветер, гуляющий по коридорам, очень душно.

— Он ждет.

Врываюсь в свой кабинет так, что при ударе дверная ручка сдирает краску со стены.

Гринд сидит, закинув ноги на мой стол, изучая какие-то бумаги.

Прям, как я когда-то.

Я!!!

Слышишь?!

Я!!!

От ярости в жилах закипает кровь, от чего в глазах появляются темные пятна. Но я не боюсь его. Не. Боюсь.

Проскользнув взглядом по кабинету, поняла: он все оставил, как было. Будто я и не уезжала никуда. Будто не было этих восьми лет. Даже дартс с ножом в десятке он оставил!

Параноидальный кусок дерьма.

Готова была разнести тут все по примеру собственной гостиной. Но...

— Могла бы и постучать. — не отрываясь от бумаг.

Тихо, спокойно, дружелюбно.

Я даже опешила.

Но на смену недоумению быстро пришла...

Радость? Нет.

Ехидная ирония? Вполне.

— Не умею привычки стучать в собственный кабинет. — нарочито заметно рассматриваю комнату, одна нога скачет с пятки на носок.

Игриво. Гипертрофировано. Фальшиво.

Ты — не ты.

Теперь, ты на сцене.

Чедд перевел взгляд с бумаг на меня. Несколько мгновений оглядывал, приподняв бровь, и, видимо, учуяв отсутствие моего ясного разума, принялся вновь за старое дело.

Ничего — ничего.

Знай наших.

— Что делаешь? — легко спросила я, почти вприпрыжку приближаясь к столу.

Уже замерла не я.

Воспользовавшись временем перегрузки его мозга, в миг оказалась за его спиной.

Так... Что тут у нас?

Вроде, статистика смертности детей до трех лет. Если я не ошибаюсь.

Что скорее всего.

Ну-ка, ну-ка. Январь...

Резкий удар о стену сзади выбивает весь воздух из легких. Судорожно открываю рот за новой порцией кислорода, но его накрывает его рука.

— Ты что, шутки шутить тут собираешься? Забыла, кто есть кто?

Воздуха не хватает. А в его глазах так много злобы, что смотреть страшно.

Но...

Безумцам все сходит с рук, верно?

Указательный палец втыкается ему в грудь, медленно отстраняя от себя. Спустя несколько секунд Чедд стоял на расстоянии вытянутой руки.

— Можно и повежливее вообще-то. — обхожу его и сажусь на стол. Вальяжно. Фамильярно. — Зачем ты меня звал?

Гринд осторожен до коликов, напрягся. Явно не понимает резкую смену моего настроя. Он ничего не понимает, когда на самом деле все так просто.

Он едва уловимо дернул плечами, словно пытался вернуться в реальность.

— У меня на тебя большие планы, девочка моя. — он облокачивается на стол, опираясь на руку, ставя ее чуть подальше моих бедер.

Опасно. Опасный шаг.

Но я хитрее. Умнее. Безумнее.

И теперь мне можно все.

— А ты уверен, что я соглашусь? — не отрываясь, смотрю на его губы, абсолютно ничего при этом не чувствуя.

Не забывай, с кем имеешь дело.

Не забывай, что он сделал.

Секунда, вторая. Он медленно приближается. Уже на коже чувствуется его дыхание.

Безумцам все сходит с рук, верно?