Кардинал

Таков наш способ выживания — держаться за прошлое и принимать настоящее. Вбирая в себе все лучшее, мы становимся сильнее. Только так мы сможем уцелеть.

Райчел Мид. «Академия Вампиров. Последняя жертва»

Каждое утро, просыпаясь на этих засаленных лохмотьях, имитирующих кровать, я задаюсь вопросом: может ли ненависть объединять людей? Без сомнений каждый из вас ответил не задумываясь. «Конечно, может», — истошно кричат все мне маломальски знакомые люди, книги, общество, падшие массмедиа. Ненависть к общему врагу, другу, предмету или явлению, безусловно, объединяет людей.

Но может ли ненависть друг к другу объединить людей? Естественно, любой здравомыслящий человек начнет отрицать данное явление, принимая за свой единственный и самый сильный сильный аргумент недостаточную силу этой самой ненависти. Но все не так просто, дорогие скептики. Мой аргумент в тысачи раз убедительнее. Я все еще жива. Я живу среди людей, чья ненависть заставляет делать каждый вздох глубже, первобытные инстинкты доминировать в сознании. Их ненависть делает мой бег быстрее, стрельбу точнее, а аппетит лучше.

Меня зовут Эффи Крерк. И я хочу перерезать всех рядом со мной живущих.

Вероятно, здесь должно находиться краткое описание группы, в которую мне посчастливилось попасть: лидера, общих принципов и правил и т.д; но моя группа кардинально отличается от любой, нам повидавшейся. В них всех не было и намека на подобие нам. Неудивительно: вряд ли кто — нибудь еще докатился до такой жизни.

Все началось после смерти нашего лидера, которая, к слову, не была естественной. С Руфи мы процветали: рожали детей, занимались резведением скота и выращиванием растений. Наше небо никогда не омрачали тучи голода, болезни или войны. Но всему, рано или поздно, приходит конец. В особенности, хорошему. В один момент это произошло и с нами.

Это случилось темной зимней ночью. Моя память во имя избежания серьезных отклонений психики стерла множество подробностей, даже несмотря на возможную их необходимость. Давно за полночь я услышала дикий крик, полный ужаса и боли, разносившейся на много сотен метров вокруг. Он ровной звуковой волной прошелся через каждого из нас. Так продолжалось секунд сорок, и неизвестно сколько еще могло продолжаться, если бы этот неистовый вопль резко не превратился в хлюпающе — удушающий звук перерезанного горла.

Убийцу мы всеми возможными и невозможными способами искали около полутора месяцев. Математически, классически и даже магически проверили всю нашу группу; наведались на пару ласковых к нашим соседям и много еще чего сделали; но убийцу, как ни странно, или, я бы даже сказала, закономерно, не нашли. Но больше нам этого не требовалось. Мы сделали так, как не следует.

Многие из нас увернули с дорожки здравомыслия после той самой ночи, будучи привязаны к Руфи. Откровенно говоря, все мы считали его своим отцом и покровителем, защитником. И после затянувшихся, становящихся все более бесмысленных, поисков, каждый из нас, неважно: заметно или нет; обвинил в случившимся своих близких, родных, друзей. Этого следовало ожидать: каждый человек после потери ближнего, особенно после такой, начнет в этом первым делом винить себя; так, мол, и так — мог помочь, да не помог. И это самоистязание, присовокупленное с самой опасной для психического здоровья вещью — самокапанием, медленно убивало каждого из нас изнутри, поражая первым делом все самое личное и сокровенное, все то, за что человек держится будучи на грани. Смерть Руфи Тракса, как чума, косила мой народ.

Но не так страшно это, страшны последствия. Верно убедивши свое сломленное, затопленное сознание, уже просто физически не могущее винить в этом себя, в том, что именно ближний убил Руфи; люди начали с тихой ненавистью смотреть друг на друга.

Поначалу все было безобидно. Просто не было больше старых добрых посиделок у костра, где мы обычно выговарились, делились мыслями и строили планы на завтра; не ходили друг к другу в гости и много прочего, что абсолютно неважно в жизни после. Как можно, считали мы, улыбаться человеку, который убил его надежду на светлое будущее?! Разговаривать с ним и вообще нормально сосуществовать, будто и не было ничего?! Эту мысль каждый, негласно, но упорно, пропагандировал внутри себя.

Но эмоции, которые так усердно пытается скрыть человек, рано или поздно, вырываются наружу с десятикратной разрушительной силой. Мы перестали делиться друг с другом находками с вылазки. Ну, и дальше по наклонной аморальности и бесчестия по отношению к ближнему.

Теперь, нормой стали воровство, жадность, лжесвидетельство, стукачество и т.д. Мы не делимся добычей с охоты, консервами с вылазки и овощами с грядки (если не воруем друг у друга). Не прикрываем в случае опасности. Теперь даже наше общее поселение, больше похожее на кучу находившийся неблизко друг от друга палаток, не охранялось! Хочешь жить? Охраняй себя сам!

Как, спросите вы, мы еще не переубивали друг друга? Убивали, отвечу я. Брат убивал брата, отец — сына, мать — только что ею рожденное дитя. Как мы до сих пор кочуем вместе с места на место, а не разбежались кто куда? Вот здесь я вряд ли найду ответа. Его четкой формы не существует и доныне даже для себя. Наверно, мы есть отрицательный стимул жить для других и самих себя; жить лучше, чем сосед; жить богаче соседа? Быть может, наша ненависть сплотила нас, как ни ужасно это звучит даже у меня в голове, сделала одним комком грязи и говна; но сделала ведь? Ответа я не знаю, впрочем, для жизни среди таких людей он и не нужен.

Который год мы переезжаем с места на место. Новый сезон — новый округ. Нигде никогда почти не задерживаясь, мы практически не сталкивались с Большими Дядями, у которых в подчинении больше двадцати человек. Может, нам везло, а может и им. Ведь жизнь в таких даже не спартанских условия поделила нас надвое: первые — сломленные ситуацией люди, от которых мы, честно говоря, избавлялись при удобнейшем моменте, как от калеки или мусора, коим, впрочем, они для для нас и являлись; вторые — маньяки, садисты, мясники, машины для убийств со сломленной психикой. Но Вселенная наградила меня: мне удается и по сей день ловить между вырезанными первыми и вырезающими вторыми.

Я до сих пор не понаслышке знаю, что значит испытывать сострадание, жалость, страх, будучи дважды вдовой и потерявши ребенка. Вероятно, везение; вероятно, проклятие. Мне все равно.

— Эф, если ты и дальше будешь тут хуи пинать, мы свалим без тебя! — грубый голос моего «друга» заткнул во мне философа.

— Размечтались, пидорасы, я еще впереди вас поеду. — проворчала я, собирая немногочисленные пожитки в потертый рюкзак.

Кинув его на заднее сиденье, и не без помощи высших сил заведя машину, я пристроилась в колонну остальных. Всеобщая неприязнь друг другу заставила каждого из нас обзавестись личной колымагой для переездов. Обычно, мы ехали за первоймашиной, как тупое стадо баранов, впрочем, коим мы и являлись. И неважно, кто был за рулем первой, им мог стать каждый шустрый малый. И именно он решал, где мы проведем ближайший год.

К слову, дорога была тяжелой: непогода то и дело заставляла нас делать остановки, да и несвоевременная нехватка бензина в моем баке, заставившая отстать на десяток миль, не далали поездку приятнее. Ехали мы долго, около шести часов, и прибыли на место уже затемно.

Ферма «Блэкстейдж» — прочитала я в свете фар.

Неприятный холодок плохого предчувствия пробежал марофон по спине. Странное ощущение начало душить меня, едва я вылезла из машины. Чувство, дающее опьяняюще твердую надежду на четкое измение, серьезный перелом, связанный с этим местом. Чувство, прошибающее пот на лбу.

***

Только лишь солнце встало из горизонта, как оно уже вовсю пыталось лишить меня зрения, неестественно ярко светя в глаза. Потянувшись, как кот после долгой лежки, уже привычной болью отозвались мышцы моего затекшего тела — последствия проведенной в машине ночи.

Выкарабшись кое-как из своего полуразваленного зелененького «форда», мой желудок популярно объяснил мне, что я буду делать ближайшие пару часов. Благо, что все мои «братья» по оружию и не думают еще просыпаться. Наскоро сделала самую примитивную зарядку и вновь уселась в машину.

Дорожная карта, — редкость в наше время, — была припятана мною в сиденье, подальше от вороватых соседей. Если ей верить, то в паре миль отсюда есть небольшой городок с торговым центром. Заманчиво.

***

Хороший день у хорошего человека. Запасы в магазинах почти не тронуты, только где-то кое-что прогнило да прокисло. Жаль только, что рюкзак не вместил всего, что увидели глаза. Наполнив его лишь наполовину, из соображений безопасности, мало ли у кого какие мысли и побуждения вызовет набитый доверху рюкзак; и припрятав по тайникам добрую часть запасов: всевозможных консервов, шапмуней, лекарст и т.д.; я со спокойной душой отправилась «домой».

Но подъезжая к так и не огляданной мною ферме, на въезде к ней, стояло втрое больше машин, чем следовало бы. Снизив скорость до черепашьей, я все же приближалась к съезду любителей взаимной ненависти. По мере приближения мое далеко не соколиное зрение определило уж слишком веселую возню, не без оружия, конечно.

До фермы оставалось около сотни метров, я почти разобрала лица своих однополчан, обстановка становилась все более и более напряженной. В голове появилась идея свалить куда подальше, оставив этих сукиных детей на произвол судьбы, ведь, по сути, они мне даже не никто; они люди, которых я каждый день мысленно изводила пытками, даже не сравнимыми со средневековыми.

Наэлектризованную от моего напряжения тишину разорвал, как пушечный выстрел, чей-то не очень дружелюбный стук в пассажирское окно. Только я успела повернуть голову в сторону звука, как пара крепких ребят уже вытаскивали меня из машины. Их огромные ручища больно сдавливали плечи и запястья. Они тащили меня к грузовику, где меня уже ждали двадцать три моих самых горячо любимых приятеля, на головах которых, как влитые, между прочим, покоились, вероятно, картофельные мешки. Быстро смекнув кто кого, мне оставалось только укусить руку одного и треснуть по щиколотке другого. Вырвавшись сием не мудреным образом, побежала быстрее Усэйна Болта в сторону недалекой лесополосы. Но я, будучи самым асовым асом постапокалиптики, магистром с докторской степенью по выживанию, кандидатом наук, помогающих незаметно улизнуть, обернулась, чтобы оценить принесенный ущерб; голова моя, смотрящая в четко противоположную сторону от той, в которую бежало по инерции тело, не соизволила, блять, увидеть препятсвие, которое с удовольствием ощутило мое тело, чуть не распавшееся на протоны водорода от такой скорости. То была грудная клетка какого-то бородатого мужика в кожанке и очень странной битой.

Я бы не сказала, что он уж огромный, как бодибилдер со стажем, нет, мое препятсвие имело размеры крупные для своего пола, достаточные для того, чтобы выдержать такой силы удар и даже не покачнуться.

— Привет, сладкая, — промурлыкал он, — куда-то спешишь?

Его наглая усмешка заставила опешить, застыть, зависнуть, ровно на столько, чтобы понять, как глубоко я вляпалась в это дерьмо. Сзади послышались приближающиеся шаги двух человек. Мой рот уже открылся, не помню, зачем, но сзади резко ударили по коленке, а голову накрыл мешок.

— Не страшно, мы тебя подвезем.