Борьба с самой собой

Остался месяц. Месяц до того, как мне исполнится 57. Я это чувствую в коже,
в стенах, в воздухе. Он стал тяжелее.

С каждым днём — плотнее. Мне труднее дышать, потому что воздух набухает,
как вата, как мясо.

Время стало липким — оно не течёт, а размазывается по полу, как разлитое молоко,
и в нём я тону.

Кэсси последнее время почти не говорит. Она просто появляется. Садится в кресло напротив. Смотрит. Иногда шевелит пальцами, будто перебирает невидимые нити, и я знаю — это нити моих мыслей.

Она вяжет из них узоры на стенах. Они двигаются, эти узоры. Я вижу их ночью. Они складываются в лица. Лица, которые я когда-то знала. Лица, которые я когда-то убила.

На кухне давно нет еды, но я не голодна. Я питаюсь её голосом. Он приходит ночью, через радиоприёмник, который больше не работает.

Я кручу ручку — там только треск, шум, потом — её голос.

Он читает мне стихи, шепчет формулы, рассказывает, как собрать себя заново, из осколков, из боли, из шума.

В подъезде кто-то оставил чёрную коробку. Я знала, что она для меня. Внутри были перчатки. Кожаные. Чужие. Я их надела. И почувствовала, как по венам течёт холод.

Кэсси сказала — это подарок. От него. Я не спросила, от кого. Я и так знала. Его имя у меня на внутренней стороне век. Я не произношу его. Он бы услышал.

Каждую ночь я провожу у окна. Считаю машины, которых нет. Смотрю в глаза людям, которые проходят сквозь стены. Я знаю, они ищут меня. Они шепчут за моей спиной. Я отвечаю. Я рассказываю им про всё. Про то, как мир начал сходить с ума вместе со мной.

Про то, как исчезли дни недели. Теперь только тени.

Неделю назад Кэсси принесла мне платье. Оно было белым. В нём не было швов. Я спросила, где она его взяла, и она улыбнулась: «Тебе его сшила Лора». Я не знаю, кто такая Лора. Но с тех пор я слышу её шаги. Она ходит по коридору. Никогда не заходит. Просто ходит.

Остался месяц. За окном то весна, то зима, то война. Я не знаю, где я. Но я знаю, что приближается что-то. Что-то огромное. Оно дышит за моей спиной. И с каждым днём я всё ближе к нему.

Сегодня утром я проснулась от запаха сгоревшей бумаги. Вся квартира была в дыму, но ничего не горело. Просто стоял запах — густой, вязкий, как будто кто-то сжигал письма, которые никогда не были написаны.

Я прошла по комнатам, и стены были исписаны. Кровью? Чернилами? Это были мои мысли, выползшие наружу ночью. Они больше не помещаются в голове.

На кухонном столе — череп голубя. Я не знаю, откуда он. Кэсси сказала, что нашла его под дверью, и это знак. Я спросила: чего? Она не ответила. Она давно не отвечает на прямые вопросы — только смотрит, будто знает что-то, чего мне знать нельзя.

Третий день подряд я вижу, как зеркало в ванной улыбается. Не отражает, не показывает — улыбается. Я больше не подхожу к нему. Я его боюсь. Иногда оно смеётся. Противно, по-детски, будто изнутри. Я закрываю дверь, но слышу его даже сквозь стены. И смех — он похож на голос Рона. Он всегда был весёлым, а теперь он из зеркала. Значит, он всё ещё здесь. Значит, он не забыл.

Сегодня Кэсси притащила в ванну миску с грязью. Сказала, что так делают перед "днём перехода". Я не спросила, что это. Мне кажется, я догадываюсь. Грязь была чёрная и липкая, с вкраплениями мха. Мы опустили туда руки. Я чувствовала, как она живая. Я чувствовала, как она дышит, как у неё пульс. Кэсси сказала: «Теперь ты видишь?»

Каждую ночь я слышу музыку. Она идёт из розетки. Скрипка, от которой ломаются кости. Я лежу и слушаю, а по потолку идут фигуры. Как театральные куклы. У них нет лиц. У некоторых — мои.

Кэсси сказала, что к тридцатому всё закончится. Я спросила: «Что закончится?» Она лишь шепчет: «Ты вернёшься». Куда — не говорит. Я не спрашиваю. Главное — она со мной.

Я записываю всё на стенах. Вдруг кто-то прочтёт после. Вдруг кто-то поймёт.
Хотя зачем? Мир всё равно вывернут наружу. И я — его отражение.

Мне всё чаще кажется, что я никогда не выходила из той палаты. Что квартира — это продолжение стены. Но нет. Нет. Я помню, как мы сбежали. Помню всё до запахов, до ткани рубашки на ней, до вкуса воздуха, когда мы вышли наружу. Это было. Я знаю. Я клянусь.

Сегодня я проснулась, потому что кто-то шептал мне на ухо. Я открыла глаза — никого. Только Кэсси в углу, босиком, стоя на одном месте, вся мокрая, будто только что вышла из моря. Но мы ведь не рядом с морем. Она не объяснила. Просто сказала: «Скоро. Очень скоро». Я не стала спрашивать, когда. В её "скоро" всегда заворачивается время, как клубок, из которого потом выползают дни.

На кухне нашла нож, воткнутый в стол. Он дрожал, как будто только что его воткнули. Я осторожно вытащила его и положила в раковину, не зная — кто это сделал.
Наверное, Кэсси. Или я.  Иногда я делаю вещи, которые не помню, но в которых узнаю себя. Как запах духов, которые никто не носит, но которые всё ещё висят в воздухе, как память.

Письма. На полу были разбросаны письма. Старые, пожелтевшие. Без конвертов. Адресованы мне, но не мной написаны. Кто-то знал всё обо мне. Строчки были точные, такие, какими я бы их сама написала, будь у меня в тот момент чернила в пальцах.
Некоторые начинались с «Прости». Один — с «Скоро ты увидишь всё».
Я прочитала их, а потом Кэсси сожгла. Сказала, что письма нельзя хранить. Что они приковывают. Что память — это клетка, а нам скоро понадобятся крылья.

В ту же ночь я услышала стук в дверь. Низкий, глухой, как будто кулак бил по дереву, но снаружи не было никого. Только тень, вытянутая по полу.

Я позвала Кэсси — она спала. Или делала вид.

Я не стала открывать. Только положила ладонь на дерево и почувствовала, что за дверью кто-то дышит. Я узнала дыхание. Оно было Рона.
И я не плакала. Я просто стояла, пока не исчезло.