Капельница [ЗАКОНЧЕН]

И на следующий деть Кокичи не находит ни грамма былой злости, которую шипучей кислотой разлил под ноги Миве. Зато больное воображение ожоги Касуми рисует, а в голове сохнет только жухлая грязная листва и горечь. Мысленно он снова их переезжает 
— не на что тут надеяться. Но у Муты закрадываются сомнения, что где-то он свернул не туда, или эта мама со своей машиной и перевернутой картой случайно заехала не в ту деревушку. Ближе к вечеру Кокичи понимает, что провел на воздухе больше прописанного часа, а глаза по привычке дергаются с одного конца забора на другой. Мута смутно понимает кого он ищет и какой комок битых чувств разглаживает на ногах, накрывая его пледом, но он привык смотреть на все свои фантазии через пищевую пленку, поэтому он просто соскальзывает с мыслей и забивает их сверху фильмами. Но как уже было оговорено, фильмы с книгами такая себе панацея. А сбежать от самого себя на этих бесполезных ногах еще сложнее, чем от мира. Целую неделю Мута проводит в ожидании непонятно чего, или чего-то, в чем он не хочет разбираться 
— просто ждать — вдруг само по себе все развяжется. Ближе к выходным Кокичи хочет уже избавиться от той облепленной желтой лентой папки, но рука не поднимается. Мута не совсем понимает, почему не может забыть эти дни, проведенные с Мивой 
— раньше же как-то легко прощался с людьми в своей жизни. Но раньше он не ощущал себя живым, не ощущался себя "нормальным", "равным". С Касуми думать, что между ними различия только в любимых жанрах книг и фильмов, было естественно. Настолько, что Мута не понял, как успел запустить все настолько сильно, что за неделю в деревне уже привязал к себе очередной камень 
— только в воду еще не кинул.

Как итог, Мута засыпает с огромным булыжником поперек груди и заготовленной речью с извинениями для Мивы, которая больше сюда не придет. Кокичи после недели штиля и пустого горизонта без намека на голубизну уже совершенно отчаялся, снова попытался затеряться в фильмах, зарыться в горы букв и бессмысленного текста. Только из-за сильного давления собственного стыда он каждое утро наматывал круги по саду, постоянно оглядываясь на забор и улицу с одинаковыми домиками. И когда голубые волосы промелькнули где-то на периферии, Мута посчитал это миражем.
— Мива! — послышалось шварканье и чье-то сжеванное "ой", 
— Мива, это ты? Кокичи не мог поверить своим глазам и остальным органам чувств, когда Касуми, как обычно, немного наклонилась и посмотрела на него через забор.
— П-прости, я на подработку опаздываю! — Мива вся сжимается, прячет руки в карманах шорт и отводит взгляд.
— А потом? После подработки я тебя увижу? — Мута не оставляет надежд, даже подъезжает ближе к забору. У Мивы лицо такое же растянутое, как и в первый день их встречи, когда Мута дал ей книгу.
— А, ну ты, ты хочешь? Ты меня не ненавидишь? Кокичи вскидывает брови — он не удивлен реакции. Он удивлен глубине порезов, которые оставили его слова.
— Что? Нет! Совсем нет!
— Мута правда хочет добавить к этому еще тысячу извинений, может больше, лишь бы Мива поверила в его искренность. Но Касуми хватает и этого, чтобы озариться изнутри и убежать, крикнув на прощанье: "я приду! Обещаю!". Муте хватает трех слов, чтобы окончательно потеряться в себе и в этом сумасшедшем лете. Касуми не обманывает, ближе к трем Кокичи замечает ее, нервно крутящуюся около калитки. Мута чувствует, как внутри все сдавливает и фейерверки лопаются беззвучно 
— не иначе как еще один симптом язвы желудка. Но Муте от этой боли хочется только беспричинно улыбаться Миве и проводить с ней дни напролет, потому что эта боль, не медленно высасывающая волю к жизни, эта боль заставляющая хотеть жить, хотеть снова ее испытать.

Мива как обезболивающее со сроком привыкания в два разговора и один просмотр фильма. Касуми заходит в его дом все еще немного зажато, скованно, и Мута понимает. Он медленно выдыхает, совершенно не понимая, почему так разволновался.
— Слушай, я…я хотел извиниться, ну, за то, что соврал, — Кокичи смотрит себе в ноги, накрытые пледом, сжимая подлокотники на кресле. Посмотреть на Миву 
— все равно что приклеить себе на лоб мишень, а ей положить в руки заряженную пушку, 
— никуда я не уезжал.
— Знаешь, если ты не хотел общаться со мной, ты бы мог просто сказать мне. Я понимаю, я бываю иногда приставучей и не всегда понимаю, когда мне стоит остановиться и...
— Нет, нет, стой! Ты не виновата, это все я, и, нет, я хочу с тобой общаться, но не думаю, что тебе это нужно, 
— Кокичи смотрит исподлобья, осторожно, чтобы, если выстрелит, то пройдет по касательной, чтобы не в центр, чтобы не было слишком больно.
— О чем ты?
— Ты вообще уверена во мне? Ты так легко доверяешь всяким чудикам на колясках с бинтами на пол тела, еще и соглашаешься к ним домой заглянуть, меня это пугает. Даже не спрашиваешь ничего, словно все так и должно быть. — Никакой ты не чудик, — оскорбленно говорит Мива, словно это ее назвали "чудиком". Хотя Касуми уже больше подходить под это, чем сам Мута, 
— да и зачем? Я не хочу быть человеком, который судит по внешности. Но я все еще не понимаю, зачем ты мне соврал? Кокичи смотрит на нее слишком отчаянно, почему-то кажется, что правда может спугнуть. Хотя до сегодняшнего дня она была лишь защитой для своего сердца от других.

Продолжение следует...