Намджины

Чимин хмурится, глядя на крайне растерянного омегу, сидящего напротив него на кожаном диванчике. Он приехал на работу буквально пару минут назад, но не успел зайти в кабинет, как заметил тёмную макушку своего пациента.

— У нас приём, если я не ошибаюсь, в пятницу в 17:00. А сейчас утро понедельника, — осторожно замечает Чимин, присаживаясь в кресло за своим столом.

Сокджин кивает, соглашаясь, и нервно теребит в пальцах брелок от ключей, но взгляда на Чимина не поднимает, лишь сильнее поджимая губы и хмурясь. Врач бросает беглый взгляд на часы, пытаясь понять, сколько времени у него есть до начала первого приёма, и достаёт из стопки карт необходимую, раскрывая на последней странице: кажется, ситуация серьёзная, раз омега приехал к нему ни свет ни заря.

— Сокджин-ши, что-то случилось?

Только услышав своё имя, омега поднимает на врача растерянные глаза. Чимин цепким взглядом скользит по напряжённой фигуре пациента: он привык видеть Сокджина с красиво уложенными волосами, в модной одежде и игривой дерзостью во взгляде. Но сейчас перед ним сидел явно недавно проснувшийся, слегка припухший ото сна омега в серых спортивных штанах и широкой футболке на пару размеров больше необходимого. Сокджин резко откидывается на спинку дивана и хватается руками за голову, тихо постанывая.

— Я не понимаю, что со мной происходит.

Чимин не спешит что-либо говорить, осторожно записывая на новом листе карты число и время.
«Незапланированный приём — омега Ким Сокджин; выглядит обеспокоенным и нервным; возможно, за выходные столкнулся с каким-то стрессовым воздействием»

Сокджин мнёт руками свои щёки, стараясь успокоиться, а Чимин смотрит на него с сомнением: гадает, что же такого из ряда вон выходящего могло случиться, что пациент к нему примчался настолько рано утром и даже толком не приведя себя в порядок.

— Мы с Намджуном переспали, — убитым голосом говорит Сокджин, закрывая лицо руками.

— Ну, учитывая, что вы состоите в браке около 7 лет, разве это странно? — фыркает Чимин, хмурясь. Он правда старался, чтобы в его голосе не было сарказма, но отсутствие нормального сна сделало своё дело: фраза врача была буквально пропитана лёгкой насмешкой.

В кабинет заходит секретарь с чашечкой кофе на подносе, и Сокджин замолкает на время, теребя в руках завязки своих штанов. Чимин улыбается секретарю, благодаря за кофе, и отпускает его в приёмную, прося закрыть за собой дверь.

— Вы не понимаете. У нас с Намджуном вот уже семь лет обычный, правильный секс. Почти всегда миссионерская поза, и само соитие наполнено нежностью и заботой. Он с меня чуть ли не пылинки сдувает, заботится и обращается со мной, как с хрупкой вазой. И это, наверное, правильно: я ощущаю в его действиях любовь и то, что он уважает меня, как партнёра, — Сокджин замолчал, сглатывая слюну, а Чимин быстро отставил чашку с кофе обратно на блюдце, начиная записывать за омегой. — Но в субботу вечером мы были на мероприятии в клубе: один из артистов моего мужа выпустил очередной альбом, и там проводилась вечеринка для спонсоров, друзей и коллег. И во время этой вечеринки, когда все были уже порядком пьяны, мы с ним переспали.

Чимин поднял на омегу вопросительный взгляд, крутя в пальцах ручку.

— И что в этом такого особенного? Вас удивляет место или что-то другое?

Сокджин отвёл взгляд, слегка морщась и прикусывая и без того пухлую губу.

— Всё получилось спонтанно и было совсем не так, как обычно, — омега замолчал, опуская взгляд и сжимая в пальцах ткань своих штанов. — Я сейчас всё расскажу.

В клубе темно и душно. Взяв бокал с шампанским у пробегающего мимо официанта, Сокджин прижал прохладное стекло к своей щеке, удовлетворённо выдыхая и прикрывая глаза. Вокруг полно людей, а вместе с этим запахов и звуков, и от этой какофонии кружится и без того тяжёлая голова. На сцене, ярко освещённой софитами, отжигает Джексон, и толпа перед ним сходит с ума, превратившись в одну большую живую массу. Каждое слово артиста бьёт прямо в пьяные головы, и люди теряются во времени и пространстве, отдаваясь наслаждению и послушно изгибаясь под биты. Сокджин не любит клубы и пьянки, не любит, когда вокруг много людей и постоянный шум, ведь в таких местах слишком громко, отчего даже мыслей в собственной голове не слышно. А ещё, рано или поздно, его обязательно кто-нибудь не особо трезвый попробует облапать: проверено временем и опытом. Сокджин не умеет пить, поэтому использует бокал с шампанским исключительно для того, чтобы охладить покрасневшие от духоты щёки, но кто-то резко толкает омегу в бок, и содержимое бокала оказывается на дизайнерском свитере, неприятным холодным пятном распространяясь по груди.

— Ну, спасибо, — недовольно шипит Сокджин на рядом стоящих пьяных омежек, но им и дела нет до него. Они продолжают извиваться под музыку, не обращая внимания на слишком серьезного для такой крутой вечеринки Кима.

Оставив пустой бокал на барной стойке, омега неуверенно пробивается через танцующую толпу к дверям уборных, но внезапно его поперёк талии обхватывают сильные руки и утаскивают прямо в гущу танцующих тел. Сокджин пытается отцепить чужие руки, впиваясь ногтями в кожу и царапая, но его пихают и толкают танцующие люди, а незнакомые руки всё тянут назад. Когда его обнимают сзади, буквально укрывая жаром чужого тела, Сокджин замирает, прислушиваясь к ощущениям. Внутри слишком спокойно, а терпкий запах бергамота только подтверждает догадку: это Намджун. Альфа осторожно поворачивает мужа лицом к себе, укладывая сцепленные в замок руки на ягодицы омеги, и еле заметно улыбается растерянному Сокджину.

— У тебя такое лицо удивлённое. Ты хотел увидеть кого-то другого? — басит альфа, прижимаясь губами к покрасневшему уху. Сокджин ощущает, как на волнах танца толпа раскачивает его, и обнимает мужа за шею, прижимаясь ближе и цепляясь за него как за спасительный круг, чтобы не упасть.

— Я подумал, что меня опять кто-то пытается облапать. Уже собирался дать отпор, — неловко улыбается омега и вжимается губами в ухо мужа, стараясь перекричать громкую музыку.

Намджун немного отстраняется, заглядывая в тёмные глаза напротив, и улыбается как-то загадочно и сексуально. Сокджин ощущает себя примерно так же, как во время их первого свидания, когда Намджун легко очаровал его своими улыбками: по коже бегут мурашки, а в горле резко пересыхает.

— Ну, в твоих мыслях есть доля правды. Я собираюсь тебя трогать, — ухмыляется альфа, и его руки сжимают округлые ягодицы, прижимая омегу ещё ближе.

У Намджуна глаза тёмные-тёмные, и за расширенным до предела зрачком не видно радужки, а ещё губы горячие и сухие — такие приятные, что Сокджин прикрывает глаза от восторга, когда альфа его целует. Он ощущает запах тяжёлых сигарет на рубашке мужа и привкус дорогого виски на его губах и языке. От горячего дыхания в ухо и горьковатого поцелуя он пьянеет мгновенно, послушно изгибаясь под широкими ладонями, беспрестанно гуляющими по его телу. Они разрывают глубокий поцелуй, чтобы глотнуть немного спёртого густого воздуха, и вновь сталкиваются губами, кусаясь и тихо постанывая. Сокджин цепляет пальцами ворот чёрной шелковой рубашки, быстро выталкивает верхнюю пуговицу из петли и легко проскальзывает ладонью под мягкую ткань, поглаживая напряжённую шею и опуская ладонь на широкую спину мужа. В голове приятно шумит от дурманящего разум запаха родного тела и алкоголя, теплом поцелуя распространяющегося по телу. Намджун кусает его за нижнюю пухлую губу, тянет её на себя и едва слышно рычит, когда омега языком скользит по его губам, дразнясь.

— Ты так прекрасен, что я теряю голову от одного твоего взгляда, — шепчет альфа, пальцами оглаживая мягкие бёдра, и Сокджин счастливо улыбается, прижимаясь губами к его слегка колючей щеке.

Он ощущает себя невероятно пьяным, хотя за весь вечер и глотка алкоголя не сделал, а ещё подозрительно смелым, свободным и лёгким: Сокджину кажется, что сейчас он может горы голыми руками свернуть. От былого смущения не остаётся и следа, и омега легко поворачивается к мужу спиной, сразу же вжимаясь пятой точкой в его пах и откидывая голову на широкое плечо.
Сокджин поднимает руки в воздух, пальцами перебирая невидимые нити сотрясающей клуб мелодии, и прикрывает глаза. Намджун над ним напряжённо выдыхает, касается губами открывшейся ему шеи и руками опускается на пояс модных заниженных джинсов омеги, кончиками длинных пальцев едва касаясь внутренней стороны бёдер. Сокджин ловит ритм очередного трека, облизывает свои распухшие от поцелуев губы и рисует бёдрами в воздухе широкую дугу, выбивая из стоящего позади мужа судорожный вздох. Обычно Сокджин не такой смелый, но сейчас в голове приятно шумит, и омега хочет ощутить себя самым желанным на этом свете. Он плавно извивается, трётся о стоящего позади Намджуна и, немного повернув голову в сторону, ловит своими губами чужие, сразу же проникая в рот быстрым языком. Вокруг все пьяные до беспамятства, поэтому совсем не обращают внимания на откровенно обжимающуюся парочку. А если и скользят взглядом по сплетённым в танце телам, то вскоре смущённо отворачиваются: между этими двумя сейчас происходит нечто невероятно интимное и поэтому до невозможности пошлое.

Сокджин не помнит, как оказывается прижатым к холодной стене. За спиной Намджуна темнота пустого коридора с разбросанными по полу пыльными коробками. Здесь не так шумно, — звучащая в зале музыка еле слышна —, и Сокджин запоздало осознаёт, что хриплые, свистящие звуки каждые две секунды — это его сбитое, быстрое, загнанное дыхание. Намджун скользит губами по длинной шее, цепляет зубами кожу под подбородком, ощущая губами пульсацию вены, и дышит через раз, мучаясь от возбуждения. Такой развязный Сокджин — большая редкость и настоящий подарок судьбы. От такого омеги крышу срывает за считанные секунды, и Намджун не может контролировать зверя внутри себя, грубо сжимая пальцами такие привлекательные бёдра и бока.

Его пальцы блуждают под тканью задранного свитера омеги, ласкают нежную кожу, считают проступающие во время глубокого вдоха рёбра и цепляются за возбуждённые соски, легко царапая и разгоняя по телу целые табуны мурашек. Сокджин стонет несдержанно, упирается приятно тяжёлой головой в стену позади и еле сглатывает, чувствуя чужие сухие, горячие губы на своём движущемся кадыке. Руки омеги безустанно блуждают под расстёгнутой чёрной рубашкой альфы, ногтями царапая кожу шеи, плеч и спины, и когда размеренный шум тяжёлого дыхания прерывает жужжание молнии на джинсах Джина, омега совсем теряет голову, дрожащими руками помогая приспустить свои узкие джинсы и ловко вытягивая одну ногу из липкой штанины.

Намджун нетерпеливо царапает кожу обнажённого бедра, целуя Сокджина жадно, горячо и мокро, цепляется пальцами за упругую кожу и тянет ногу мужа к себе на пояс. Такой Намджун не говорит много смущающих слов (они тут абсолютно лишние) и Сокджину рта раскрыть тоже не даёт, только если для поцелуев. Такой альфа целует жарко и глубоко, и Сокджин, положив руку на сердце, может честно сказать, что именно в порыве страсти у них самые лучшие поцелуи — такие, от которых встаёт за считанные секунды. Поэтому он совсем не стесняется, открывая рот и поддаваясь языком навстречу сухим губам.

Страстный и грубый Намджун заставляет Сокджина течь и терять голову и последние крупицы разума, и теперь омега, совсем не стесняясь ни своей откровенной наготы, ни факта страстного случайного секса в коридоре клуба, битком набитого людьми, пошлыми быстрыми движениями языка вылизывает чужой рот, задыхаясь от восторга. Намджун резким движением оттягивает ворот тёмного свитера. Он не церемонится и не осторожничает, а Сокджин и не обращает внимания на хруст дорогой ткани. Зубы альфы крепко сжимают острое бледное плечо, и Сокджин срывается на высокий стон, ощущая, как в него входят без подготовки. Намджун слегка поворачивает его боком, и омега, цепляясь одной рукой за шею мужа, а второй за шершавую холодную стену, давится гортанным стоном, совсем сходя с ума от неглубоких резких толчков. Между ног всё горит огнём, и большие руки альфы, с силой сжимающие округлые ягодицы, совсем не приносят облегчения, лишь сильнее раззадоривая.

— Глубже, — срывающимся голосом просит он, прикусывая губу, и Намджун, хмыкнув в острое плечо, подаётся бёдрами ближе, сжимая стройное бедро омеги у себя на талии и буквально накрывая Джина собой. Им неудобно, жарко, душно, но безумно хорошо, потому что сейчас оба ощущают себя как никогда свободными и настоящими: немного грубыми, ненасытными и дикими. Альфа двигается быстро и глубоко, грубо кусает губы и кожу омеги, щипает пальцами покрасневшие бедра и ягодицы. И Сокджин тащится от такой грубости, срывает голос громкими стонами и в бессилии хрипит, как заведённый подаваясь бёдрами навстречу.

Сокджин ощущает особенно резкий и глубокий толчок, выгибается дугой в чужих руках и кончает, пачкая спермой свой живот и совсем немного дорогую рубашку мужа. Намджуну хватает двадцати секунд быстрых, резких движений в расслабленное оргазмом тело, чтобы излиться в горячее нутро. Он еле дышит, хрипя пересохшим горлом, и на ощупь находит своими губами чужие, мягко прижимаясь. Сокджин ещё минуту не может разлепить влажные от слёз ресницы, качаясь на волнах послеоргазменной неги и медленно лениво целуясь.

— Он выдрал меня, как сучку.

Чимин пытается прочистить горло, покашливая, и облизывает пересохшие губы, удивляясь тому, что смог в красках представить всё, что произошло в тёмной подсобке клуба.

— И Вас это обижает?

Сокджин хмурится, поднимая на врача сосредоточенный взгляд.

— В том-то и дело: по идее меня это должно было задеть и оскорбить, но мне так понравилось это, что когда мы вернулись домой, мы трахались с ним, как ненормальные, до самого утра. И всё воскресенье тоже провели в кровати, не вылезая. Я в панике, потому что меня реально уносит от грубости и доминирования моего мужа. Я извращенец?

Чимин ловит взгляд Сокджина и не может удержаться от сочувственного вздоха. Сокджин смотрит на него так растерянно и испуганно, как умеют только дети: у него в глазах плещется настоящая паника, а ещё какой-то дикий страх.

— А как отреагировал Намджун-ши? — говорит врач, постукивая ручкой по карте.

— Ему понравилось. Мы с ним не говорили об этом, но я по глазам его видел, что ему нравится. Вы не подумайте, он не унижал меня и не был слишком груб. Но в его касаниях и поцелуях не было ни намека на былую робость, обходительность и мягкость. И я чувствовал, что ему быть таким несложно — возможно, он показал мне другую сторону себя.

— Но в чём проблема, если вам двоим всё понравилось?

Сокджин хмурится и смотрит на врача удивлённо, словно тот не понимает элементарных вещей.

— Но ведь это неправильно. Есть понятие взаимоуважения между супругами и рамки, за которые не следует выходить.

Чимин тяжело вздыхает, слишком громко стуча ручкой по столу и тем самым привлекая внимание Сокджина, чей взгляд в растерянности бегает по полу.

— Какая разница, что думает мир и окружающее вас общество, пока вам двоим это нравится? Вы разве делаете что-то противозаконное? Вы любите друг друга так, как вам нравится. Для этого жизнь и дана — чтобы быть такими, какие мы есть.

— Но как же.

— Предполагаю, что Вас воспитывали в довольно консервативной семье с жесткими рамками в плане секса и любовных отношений, — видя, как расширились от удивления глаза пациента, Чимин понял, что попал в точку. — Но я советую Вам забыть о том, что вбивалось в Вашу голову родителями. Не они с Вами живут — с Вами рядом Намджун-ши, который действительно Вас любит и уважает. Он для Вас готов быть любым в постели, но если уж вам двоим понравилось то, что случилось в эти выходные, то зачем снова загонять себя в рамки, навеянные консервативными родителями и обществом? Ваша спальня — ваши правила. Вы можете делать там всё, что захотите.

Сокджин задумчиво разглядывает свои руки, крутя пальцами золотое обручальное кольцо. Доктор, конечно же, прав, но нельзя так просто за пару секунд распрощаться с мнением, которое формировалось годы жизни, воспитывалось семьёй и обществом. Сокджин хмурится, надевает обручальное кольцо обратно на палец и поднимает на врача задумчивый, серьёзный взгляд.

— Я подумаю над этим.

Чимин дарит ему широкую и искреннюю улыбку, в следующую секунду вновь переводя взгляд на карту пациента и быстро в ней что-то дописывая.

— Тогда увидимся в пятницу, Сокджин-и