XXVI
Следующие несколько дней стали для меня… странными. Словно я стала фарфоровой чашкой, и мальчики – теми, кто старательно не даёт мне разбиться. Они окружили меня такой заботой, которую я даже не ожидала. Не было ни одной минуты, чтобы я оставалась одна. Если я хотела просто выйти на улицу подышать – со мной шёл кто-то из них. Захотелось взять книжку и почитать у фонтана – уже сидели по краям скамейки Джеймс и Ремус, делая вид, что читают вместе со мной, хотя у Джеймса в руках была книга вверх ногами. Я это видела. Не сказала. Только улыбнулась.
Регулус носил с собой зеркало, как будто оно теперь было его вторым сердцем – постоянно проверял, не появляюсь ли я в нём. Даже когда я стояла прямо рядом. Он не спрашивал ничего лишнего, не лез с разговорами, но каждый раз клал мне в руку шоколадку, когда считал, что я слишком бледная или напряжённая.
Ремус, несмотря на свою сдержанность, почти всегда был рядом. Он никогда не касался меня без разрешения, но держался близко, внимательно следя за тем, как я дышу, как сжимаю руки, как двигаюсь. Он знал, когда я вот-вот снова разрыдаюсь, и в эти моменты просто начинал говорить что-то спокойное, мягкое – о погоде, о книгах, о том, как Сириус опять перепутал шампунь с кремом для обуви.
Сириус… он стал тем, кто больше всех переживал, хоть и не показывал это слишком явно. Он будто стал моим щитом. Даже в номере он почти не отходил – днём звал меня пить чай или смотреть что-нибудь дурацкое, вечером снова читал «Маленьких женщин», хотя уже знал наизусть каждую главу. Он не разрешал никому даже пошутить резко в мою сторону, хотя раньше сам был мастером в этом деле. Один раз он так отчитал официанта, который просто косо на меня посмотрел, что даже я испугалась.
Джеймс старался поднимать мне настроение, как только мог. Делал вид, что падает со стула, притворялся французским официантом с дурацким акцентом, лепил рожи за спиной строгой уборщицы – и всё только ради того, чтобы я улыбнулась хоть на секунду. Он каждый день напоминал мне, что я – не одна. Даже писал мне смешные записки и подкладывал их в книгу.
Питер, хоть и не был особенно активным, помогал по-своему – носил с собой мой плед, если мы шли гулять, предлагал чай, если я молчала слишком долго, и всегда ждал, пока я захочу поговорить первой. Он не спешил – просто был рядом.
Даже Эдвард, несмотря на все неловкости прошлого, старался быть деликатным. Он не лез, не приставал, просто искренне хотел помочь. Иногда просто садился неподалёку, держал дистанцию, но посылал тёплый взгляд, будто говоря: "Я здесь, если надо."
Родители, конечно, начали что-то подозревать. Они видели, что я почти не ем, что мои глаза постоянно затуманены, что я всё чаще смотрю в окно и почти не смеюсь. Они спрашивали. Сначала ненавязчиво – "всё ли хорошо?", потом настойчивей. Но друзья, как по уговору, молчали. Ни один не проговорился. Не выдали ни единого намёка. Я видела, как сложно это было – особенно Сириусу, который буквально кипел внутри, но держался ради меня.
Я была им безумно благодарна. За каждый жест. За каждую минуту, когда они были рядом, когда не давали мне почувствовать себя жертвой, а просто снова делали Дженни – той, что может улыбаться. Той, которая ещё может верить людям.