Глава 28. Желтый лебедь
Дом завалился на бок и всхрапнул. Кора откатилась раньше, чем он стиснул ее во сне. Вместо этого он стиснул подушку, и на простыню вылетели перья.
Сердце колотилось. Возможно, оно колотилось и от нагрузки — Кора все-таки привыкла быть ведомой, а темп всегда задавал Дом. Но Грета сказала, что это верный способ, чтобы мужчина спал без задних ног. Кора долго отнекивалась, пунцовела и мотала головой, но, когда Грета сказала: «Кора, у тебя ребенок, я знаю, что ты занимаешься сексом», — сдалась.
А ведь все знают!.. Нет, не нужно отвлекаться. У нее важное дело. Кора встала на трясущиеся ноги и подковыляла к отброшенному платью.
Что ты делаешь, Коралина? Всего лишь поднимаю платье, Дом, нехорошо, чтобы одежда валялась, сомнется. А что ты сейчас делаешь, Коралина? Мне стало прохладно, Дом, я решила одеться. А что делаешь теперь Коралина? Я ищу расческу, совсем забыла, куда ее сунула, не ложиться же со спутавшимися волосами. А что ты теперь делаешь, Коралина? От нашей страсти у меня пересохло в горле, Дом, я схожу за водой и тут же вернусь. Я пойду с тобой, Коралина.
Коралина обернулась у двери. Дом спал. Она стиснула ключ.
Весь Инсив молчал. Дом заработался допоздна, но это и на руку. Маршруты дежурных Кора знает. Точно никто не заметит. Если, конечно, кто-то еще не пойдет за водой... Она пошла за водой, за водой, просто за водой.
Кора на цыпочках добежала до лестницы. Оглянулась. Темный, потушенный коридор молчал. За водой — вниз.
А Кора пошла наверх.
Из-за особенностей строения, верхние этажи отапливались хуже, чем нижние. Тепло просто не доходило. Из-за этого внизу было настоящее пекло, чтобы в комнате мажортесты можно было комфортно находиться. Она ведь располагалась на самом верху. На предпоследнем этаже.
Коре один пролет показался вечностью. Ноги тряслись и подкашивались. Они не хотели идти этим путем, запрещенным путем, неизвестным путем, никогда, никогда, никогда в жизни Кора здесь не ходила. И сейчас ей было по-детски страшно. Что там, наверху? Какие ужасы? Нет-нет, надо возвращаться, к мужу под теплый бок, закрыть глаза и не думать ни о чем, забыть о глупой затее... Кора шла вперед.
Лестница кончилась. Рыжий амулет подсветил черный проем, дыру в пространстве, дыру во всем Инсиве. Кора почти шагнула, остановила ногу в воздухе, попыталась подтянуть ее обратно, выставить снова, подтянуть, не удержалась — и упала в темноту. К счастью, осталась на ногах.
На нее не выпрыгнула свора собак, не напал солдат с ножом, ее не утянуло чешуйчатое щупальце. Коридор верхнего этажа оказался точно таким же, как и коридор этажа ниже. Тихим, темным и холодным. Кора поежилась. Нет, в разы холоднее.
Ни капли человеческого тепла.
В детстве Коры ходили слухи — а то и просто легенды, — что на последнем этаже, выше всех, выше мажортесты, жили люди без магии. Инсивы, отдавшие свой срок службе и дожившие до времени, когда их амулеты угасли сами по себе. Вроде как на острове лекарей — опытные старики. Коре и в детстве было такое сложно представить: да, бывало такое, что инсив доживал до тридцати и больше, прошлого мажортесту хоть взять. Но чтобы этот человек остался в лагере? Да еще и так высоко? Чтобы его кормили, грели, чтобы с ним разговаривали и прислушивались к нему?
А Вирт верил. И лет в семь даже бегал по коридорам с криками: «Свободу людям без магии! Пусть живут наверху! Я их всех сам кормить буду!» Но его, конечно, никто не слушал. Ему-то что — ему дар не терять, хоть с амулетом, хоть без. Чего он о них переживает вообще? Так что все осталось, как было. И солдаты, лишившиеся дара, продолжали падать со скал, в море или объедаться ядовитыми травами, только бы не оказаться внизу, где они прожили бы немногим дольше.
Инсиву не нужны лишние рты.
Кора остановилась и растерла нос, чтобы не чихнуть. И подумала, так, боязливо, вскользь: даже если бы Вирт тогда своего добился, Дом бы, когда стал мажортестой, все равно всех отсюда выгнал. Ему нужен был личный архив.
Рыжий амулет высветил единственную незаколоченную дверь с витиеватой золотистой табличкой. И зачем табличка? Кроме Дома ведь сюда никто не смеет ходить.
Кора подошла на цыпочках, вставила ключ в замочную скважину. Не с первого раза. Ее трясло от холода и боли, хотя боли еще никакой не было, а Кору уже, заранее трясло. Ключ, горячий и острый, резал пальцы. Вдруг за ней уже тянется липкая дорожка из крови? Поворот, поворот, щелчок. Бесшумно. Кора коснулась ручки. Вдруг на ней будут следы? Вдруг она оставляет следы? Поворот, бесшумно, толчок — тихий, тихий скрип, похожий на далекий крик. Вопль боли. Как раненное животное. И Кору можно по нему выследить, выследить, по следам, по пятам, загнать в угол, обойти, оскалиться, раздвинуть пасть и!.. Кора обернулась и отшатнулась, как от клыков. И споткнулась обо что-то.
К счастью, ничего не упало. Кора, едва дыша, повернула голову. Опустила вниз. Какой-то мусор. Хорошо. Пусть так. Мусор иногда падает сам по себе. От сквозняка или от собственного веса. Дом вряд ли бы заметил, как лежит мусор. В его личном архиве. Его личный мусор. Откуда здесь мусор? Дом ведь такой чистоплотный. Может, это не мусор?
Кора осторожно поправила что-то ногой — судя по звуку, то ли плотный картон, то ли тонкие куски легкого камня. Это не бумаги. Коре нужны бумаги. Эх, стоило взять свечку!..
Она шагнула вглубь, молясь, чтобы на полу не было пыли.
Кора никогда не видела архив раньше. Официальные документы хранились в библиотеке в общем доступе. Но Дом всегда вел свои записи — говорил, так надежнее. В начале карьеры он собирал рабочие документы в комнате, пока места не перестало хватать. И однажды все папки и свитки просто исчезли, оставив после себя только пару стопок последних бумаг.
Кора знала, где находится архив. Но с тех пор, как муж освободил ее от работы, она и не думала сюда заходить.
За годы архив оброс стеллажами. Всюду нависали шкафы и этажерки, высокие, узкие, острые, накренившиеся — как будто их раскачали и приказали стоять под углом за мгновение до падения, и они не смели ослушаться. Каменный лес с множеством мертвых глаз; тысячи документов, тысячи судеб на полках.
Где-то здесь лежали черновики с собраний Сигиллы — Дом говорил, у него есть отдельная полка со смертными приговорами. Зачем ему? Просто для истории, правда?
Кора повернулась к ближайшему стеллажу и взмолилась, чтобы это был не тот самый, с приговорами. Она не выдержит!.. Кора долго вглядывалась в рыжие торцы, выжигала их на внутренней стороне глаза, а затем поддела пальцем один и подтянула.
Ей не нужно доставать. Только даты. У Дома все по полочкам, он очень внимательный.
Ближе ко входу были недавние документы. Кора трогала без опаски оставить на пыли следы: вот информация о Ремма, вот договоры с Мором об электричестве, все старее и старее, еще какие-то переговоры с ремма, ох, Кора совсем не разбирается! Она вернула бумаги на места и скользнула вглубь лабиринта из шкафов. Ей нужен договор с каннором.
Но ничего. Какие-то внутренние указы, торговые соглашения, слушания Сигиллы, дела об изменниках. Было несколько тайных переговоров с северянами, но почти все — о ерунде: птицы, камни, политическое убежище, оружие. Ничего необычного. И ничего — про опенулов.
Полки здесь уже покрывала пыль, так что Кора решила не рисковать и продвинулась сразу к документам двухлетней давности. На удивление, здесь было чище. Видимо, Дом часто заглядывает. Надо быть вдвойне осторожной: он точно заметит, если папки поменяются местами.
Кора доставала все, где видела название вражеского острова, и вчитывалась в неспокойные строчки. Перед глазами прыгало. Не то, не то... Акт передачи! Нет, тоже не то... А тут... Даты перестали сходиться. Кора нашла какой-то договор, но он относился к тому времени, когда Вирт еще был жив. То есть, он все время был жив! Точнее, когда он еще отвечал.
Кора убрала папку, подула на пыль, чтобы не было видно следов, и повернулась обратно. Отсмотрит еще раз. Она точно что-то упустила. Не может быть так, чтобы она отвлекала мужа, пробиралась сюда, дрожала от страха — зря!
Сбоку что-то блеснуло в свете амулета. Кора наклонилась ближе.
На небольшом шкафчике, вроде старой прикроватной тумбы, стояла низкая шкатулка. Кора сперва выдвинула ящики, но все они оказались пустыми (а некоторые — еще и поломанными). Так что Кора обратилась к шкатулке.
Она не была похожа на ту, что подарил Вирт. Низкая, резкая, квадратная, с острыми гранями. Кора даже сомневалась, что она из дерева — невозможно так наточить дерево. Может, из кости? Но не светится.
Кора присела и заглянула в замочную скважину. Не видно. Почему Дом никогда ее не показывал? Вряд ли ведь там внутри что-то важное. Да? Ведь так?
Палец дрожал, пока Кора вела его к крышке. Пыли на шкатулке мало. Но следы оставлять нельзя. Но ведь, если внутри ничего важного, то и Дом редко заглядывает внутрь, так что и не заметит. Кора не дышала. Палец оперся о крышку, надавил.
Ничего.
Кора встала и смелее потянула крышку. Не поддалась. Она взялась обеими руками, напрягла все оставшиеся мышцы — ничего! Шкатулка заперта. Кора достала ключ от двери и приставила к замку, но он даже не пролез в скважину. Таких маленьких ключей Кора у Дома не видела.
Если бы в шкатулке не было ничего важного, он бы ее не запер. Да?
Кора еще подергала, но тщетно. На глаза навернулись слезы, горячие, кипящие. Был бы здесь Вирт!.. Почему, почему она одна? Вечно все не так! Ну наверняка ведь самые важные документы именно в этой шкатулке — и, конечно же, Кора не может их достать! И весь ее риск — зря! Конечно же! Глупая Кора, дурочка Кора, не подумала!
Что-то скрипнуло, и Кора задержала дыхание. Прислушалась. Снова скрипнуло, у входа. Кора инстинктивно закрыла амулет рукавом и повернулась ко входу. Скрип не повторился. В проеме пусто. Сердце не стучало. Сердце не стучало, потому что не было шагов. Кора тихо выдохнула. Пора уходить. Она и так тут слишком долго. Может, конечно, ей показалось, но... Нет, а вдруг кто-то ее заметил! И сейчас донесут Дому! Он проснется, увидит, что Коры нет, где ты была, Кора, я ходила за водой, Дом, тогда почему ты спускалась сверху, ты мне врешь, ты мне врешь... нет-нет-нет, надо скорее возвращаться, Кора еще и вся в пыли, надо скорее, переодеться и...
Нога снова за что-то зацепилась, и Кора упала. Коленка заныла. Да что ж такое-то! Почему все так ужасно! Почему у нее ничего не получается! Кора всхлипнула и хотела уже треснуть по этой деревяшке — чего она здесь валяется, только под ноги лезет, сейчас разобьет, и все равно, заметит Дом или нет, просто разобьет, со всей силы треснет!..
Кора вскинулась и занесла кулак. Свет амулета скакнул дальше. Кора медленно опустила руки. Прижала к груди. К икнувшему сердцу. Неужели?.. Нет, не может быть. Не может быть!
Это была не деревяшка, а кусочек разбитой мозаики. Кора взяла его в руки и поднесла к амулету. Нет. Не показалось. Пальцы дрожали, изображение плясало, но Кора точно увидела край волны и красный подол платья.
И детский рисунок мелком.
***
— Кора!..
Девочка распахнула глаза. И зарядила куда-то вбок кулаком — от неожиданности. «Вбок» заохало.
— Сивэ, ты совсем? — Кора села на кровати и зашипела, чтобы соседки не услышали. — Ты чего тут?!
Вирт улыбался широченной улыбкой, как будто ему не прилетело сейчас по носу. Кора увидела, что у него выпал еще один зуб. Пф, у нее-то больше!
Их переселили во взрослый корпус совсем недавно — в праздник Теста, когда приняли в лагерь. Вирта сразу поселили наверху, а вот Кора с девочками оказалась в нижних комнатах. У них было самое низкое звание. И так будет несколько лет, пока они не заслужат себе комнату повыше на сражении или за работу в лагере, например. Коре очень не хотелось работать. И сражаться у нее получалось ужасно. Но очень-очень хотелось снова оказаться с Виртом рядом! В детском корпусе они жили рядышком. А теперь до него бежать сто миллионов этажей!
Но сейчас Вирт был рядом. И Кора одновременно испугалась и обрадовалась (обрадовалась больше). Только бы остальные не проснулись!
— Привет, — шепнул Вирт и подмигнул. — Пойдем!
— Куда? Ночь! Спать надо.
— Да мало ли, что надо! — Вирт смешно фыркнул на свою челку, но вдруг стал очень-очень серьезным. — Пойдем, помолимся?
Кора спустила босые ноги с кровати.
— Сейчас? А утром?
— Утром никак, — Вирт буркнул и весь насупился, как замерзшая птичка. — Меня опять припашут. А мне очень надо именно сегодня!
Кора хотела спросить, почему он тогда не пошел один, но не спросила. Она натянула туфли.
— А далеко идти? Если старшие заметят, завтра будет взбучка.
Кора поежилась, пробираясь между кроватей за Виртом. Она всего ничего в лагере, а уже получила несколько взбучек. Это очень неприятно! Особенно когда старшие не в духе и решают устроить «полную взбучку»: тогда всю комнату могут отправить чистить лестницы или мыть овощи в душных кухнях. Соседки и так на Кору злобно косятся. А сама Кора, между прочим, все эти взбучки получила из-за Вирта! Ну, почти все.
— Не будет, — Вирт махнул рукой и закрыл дверь. — А если будет, я скажу, что ты ходила во сне, а я тебя за руку схватил и потащил. А ты ничего и не знала.
— Тогда тебе взбучка будет.
— А, — он снова махнул рукой и побежал. — Давай скорее!
Кора, крепко держа его за ладонь, побежала тоже.
Они поднялись на несколько этажей, высоко-высоко, у Коры аж дыхание сбилось. Рыжий камень подсвечивал дорогу. Жалко, у Вирта его не было. Но, наверное, когда-нибудь будет.
Они, наконец, свернули в проход, Вирт пробежал еще чуть-чуть и вдруг остановился. Кора едва не рухнула.
— Ну? — тяжело дыша, спросила она. — И чего? Где тут молиться?
Вирт кивнул на стену. На нее не попадало ни капли света, но он как будто что-то видел. Кора повернулась, чтобы амулет подсветил.
И ахнула.
Она никогда не была так высоко. И никогда еще не видела эту мозаику. Большая, во всю стену, сложенная из разноцветных крохотных камешков! Они все переливались, как много-много живых амулетов. Или светлячков. Так красиво! Кора даже не сразу разглядела, что камешки складывали картину. Она отступила на пару шагов, чтобы посмотреть.
На мозаике была женщина. Очень красивая! С черными волосами, в красном платье. Она сидела на берегу ручья, и от ее головы и груди прямо в воду спускались дорожки совсем маленьких красных камней. Это нити. Это волшебные нити Лермат!
— Ух ты! — выдохнула Кора и снова схватила Вирта за руку. — Красивая! Это Лермат, я знаю!
Вирт кивнул. Он не поворачивался от Лермат, и Коре стало немного обидно.
— Эй, — она топнула.
Вирт моргнул и, улыбаясь, посмотрел на нее.
— Извини. Очень красивая, да! Я ее давно заметил. Сюда почти не ходят, у взрослых есть алтарь. А мне вот эта нравится, — он показал на мозаику, и его глаза снова повлекло к богине. — Она как будто живая.
Кора покачалась из стороны в сторону, и свет от амулета тоже покачался в тысячах камешков. Глаза у богини загорелись. Кора посмотрела на Вирта. В его глазах отражались все эти тысячи камешков, и блестели они во много раз ярче. Живые.
Вирт спохватился, сел на колени и потянул Кору за собой. Пол был холодный.
— Помолись со мной, — шепнул он и посмеялся. — Ой, ну, если хочешь, конечно! Если не хочешь, можешь просто рядом посидеть, пока я молюсь.
— А о чем ты помолишься?
У Вирта еще сильнее заблестели глаза, но как-то тускло и далеко.
— О маме.
Кора хотела сказать, но промолчала.
— Знаешь, вот они все говорят, что она умерла, — сам продолжал Вирт, как будто узнал, о чем она подумала. — Но я знаю, что нет! Я чувствую, что она жива, понимаешь? И отец наверняка сбежал не просто так, а чтобы с ней быть. Просто без меня. Я им мешал как-нибудь, наверное, — Вирт опустил голову. — Наверное, я много плакал. Старшие говорят, нет ничего хуже, чем когда младенец плачет. Я маме не давал спать, вот отец меня сюда и принес, а сам вернулся к ней. Наверняка так и было. И я, — он решительно поднял голову, — я решил помолиться, чтобы у них все было хорошо! Чтобы они были счастливы.
Кора не понимала. Зачем желать счастья людям, которым ты не нужен? Но, наверное, ей и не понять. Ее родители давно умерли, их могилы есть на инсивском кладбище, но Коре и неинтересно было. У нее Вирт есть, чтобы любить. А воспитывают ее старшие, уже их воспитания многовато!
Вирт прикрыл глаза, прижал руку к груди и зашептал. Как будто с кем-то в потоке говорит. Кора посмотрела на мерцающую Лермат. Когда она вырастет, тоже станет красивой. И Вирт сможет поговорить с ней. Чтобы не пришлось среди ночи по лестницам таскаться.
Кора немного подумала — и тоже закрыла глаза.
«Лермат, пожалуйста, — помолилась она, — исполни желание Вирта, хорошо? Что он там просит. И чтобы он сам был счастлив. И чтобы его любили! Он так сильно по родителям скучает, потому что думает, будто его никто не любит... Нет, нет, последнее давай по-другому! Сделай так, чтобы он понял, как сильно я его люблю!»
И она крепко сжала его руку.
Они еще так немного посидели. Даже Вирт перестал шептать. Лермат ничего не ответила. Кора почувствовала, как урчит в животе от голода и от обиды. Чего ей, жалко хоть что-нибудь ответить?! Богиня еще!.. Наверное, она спит просто. Утром ответит.
— Ты помолилась? — спросил Вирт.
Кора открыла глаза. Он смотрел на нее.
— Ага.
— А о ком?
Коре вдруг стало жарко, и она отвернулась.
— Кое о ком. Лермат надо молиться только о том, кого очень сильно любишь. Вот я и помолилась! Но это секрет.
Вирт угукнул и случайно стиснул ее пальцы. Кора поняла, что он опять на Лермат смотрит.
— Жалко, что она умерла, да?
— Кто? Лермат? — удивилась Кора. — Она не умерла. Она же богиня, она не может умереть!
— Нет, она же человеком была. Старшие рассказывали. И я в книжке читал, — Вирт помолчал и тихо добавил. — Ее любимый человек убил.
— Что? Правда?
Кора всегда пропускала нудные лекции старших мимо ушей. На всем Инсиве только Вирта слушать интересно.
— Угу. По легенде, она была очень красивая, и ее много кто любил. Но она выбрала того, кого сама любила. Ну и он ее, наверное, тоже... И это так несправедливо! — громко выпалил Вирт и снова зашептал. — Она любила, а он ее убил! Разве так можно? Если человек тебя любит, он тебя никогда не убьет. Да даже если он ее почему-то не любил, то почему не отпустил? И она бы стала встречаться с другим кем-нибудь, кто ее бы любил.
— А она бы его любила, этого другого? — спросила Кора, хотя жуть как хотелось послушать ту, настоящую историю. Без всяких «если бы».
Вирт задумался.
— Ну... Не знаю. Но ведь люди влюбляются как-то. Не может же быть такого, чтобы ты только одного кого-то всю жизнь любил. Особенно, если тебя этот человек убить собирается.
— Почему не может? — Кора взвилась. Слова Вирта в ребра укололи! — Бывает такое! Старшие говорили. И в сказках такое. Ты же сам рассказывал!
— Ага, а еще у лебедей, — рассмеялся Вирт.
Коре стало обидно, что он рассмеялся. Она тут про важные вещи, про любовь, а он шуточки шутит!
— Кто такие лебеди? — насупившись, спросила она.
— Это такие птицы!
— Как эти? Опасные?
— Нет, не как ласточки, они больше на уток похожи. Или на гусей. Плавают. Они бывают белые, черные, — Вирт сунул руку в очень глубокий карман. — А еще у них длинная шея!
Кора подумала, что он сейчас вытащит картинку этой чудной птицы, но он вытащил мелки. Он уже притаскивал такие — ох и влетело им тогда от старших!
Мелки были разноцветные, но все какие-то рыжеватые в свете амулета. Вирт почесал затылок.
— Да, вот. Белые, черные...
— А цветные бывают?
— Бывают! — со знанием дела закивал Вирт и начал перебирать мелки. — Они вообще всех цветов на свете бывают. Даже таких, каких мелков не делают.
— А желтые бывают?
— Желтые? — Вирт покрутил мелок. — Конечно бывают! Говорю же, всякие. И розовые, и синие, и даже в полосочку и в крапинку. Одновременно!
— Врешь!
— Не вру!
— А ты что, таких видел?
— Пока нет, но они точно есть. Ну, вроде белый, да?
Он показал Коре мелок, но тот все равно казался желтоватым. Наверное, белый. Но Коре захотелось, чтобы он оказался желтым. Потому что белый ей не очень нравится, он пачкается, а желтый — веселый, как солнышко! Инсивов называют «желтыми», хотя камень скорее оранжевый. А еще Вирт ей кофточку подарил недавно, желтую. И где только достал!..
Вирт довольно кивнул и нарисовал гуся с очень длинной шеей в виде двойки. Прямо на стене! В том месте, где камешки обвалились, и за ними открылась шершавая краска.
— Вот, — гордо показал Вирт. — Это лебедь! Верная птица. Вот они один раз как влюбятся, так всю жизнь и любят.
— Ты чего! Ты зачем прямо на стене нарисовал? Заметят же!
— Не заметят. Сюда не ходят!
— А Лермат? Она обидится!
— Это же лебедь! Лермат наверняка любит лебедей. Они же любящие и верные. Говорят, если их любимый или любимая умирает, то второй лебедь умирает тоже, чтобы не разлучаться.
— Как грустно! — Кора всхлипнула.
— Кора? Ты чего? Не плачь, не надо, ты чего! Извини! — он взял ее за руку и показал на рисунок. — Вот, смотри! Этот лебедь никогда не умрет! Он же нарисованный.
Кора утерла нос и посмотрела на лебедя. И взяла мелок.
— Тогда... Тогда надо ему пару нарисовать. А то он один, ему грустно.
Она уже приставила мелок к стене, но в конце коридора зазвенели шаги, вспыхнул огонь. Кора вскочила, Вирт одним движением собрал мелки и тоже подпрыгнул.
— Атас! — шепнул он.
И они бросились наутек. Кора только и успела посмотреть на Лермат и взмолиться, чтобы их не поймали.
Они с Виртом быстро добежали до комнаты внизу, и только там остановились. Отдышались. И как расхохотались!
— Тихо, тихо! — зашикала Кора, хотя сама согнулась пополам от смеха. — Услышат же!
— Ну и что!
— Пожалеем!
— Не пожалеем!
И Кора продолжала смеяться. Почему-то с Виртом всегда так: как бы их потом ни наказали, Кора никогда не жалела!
Они все-таки успокоились, и Кора раззевалась. Вирт зачем-то довел ее до кровати, обнял на прощание, шепнул:
— Спасибо, что сходила со мной, — и скрылся в опенульском переходе, как всегда.
У Коры так сердце колотилось, что она могла только лежать и улыбаться.
На соседней кровати зашуршало.
— Я старшим все расскажу, — прошептала вредная девчонка Альмира.
— Только попробуй! — шикнула Кора, но больше не могла улыбаться.
— Так и попробую.
— И попробуй! Его все равно не накажут! Он опенул.
— Его не накажут, а тебя — накажут.
Кора на нее тихонько по-взрослому ругнулась.
— И про это расскажу! — бекнула Альмира.
Кора свернулась калачиком и накрылась одеялом. Ей почему-то стало страшно и неуютно, как будто Вирт ее не в комнату привел, а на огромный пустырь. И она лежит посреди этого пустыря, вокруг ходят лисицы, горные кошки и собаки с длинными клыками. А наверху далекое небо, стеклянное, тяжелое, пустое, только опасные черные ласточки летают — и странная желтая птица с длинной шеей-двойкой. Кружит, кружит, улетает прочь и пропадает. Плавает, наверное, в ручье. А рядом с ней красивая женщина связывает красные нити и находит каждому лебедю его вечную любовь.
Сон разбился. Кору дернули за плечи и поставили на холодный пол. Она еще не проснулась, а ей уже заорали на ухо:
— Одевайся и к медитолле, быстро!
Заорала девушка, из старших дежурных. А девочки вокруг мерзко захихикали.
— А у Коры коленки грязные!
— И ладошки все в пыли!
— Она заснула в платье, смотрите!
— Вся мятая, ха-ха!
Кора сразу проснулась.
Дежурная потащила ее по коридорам. Даже переодеться не дала. И поесть! Кора глотала слезы (а это совсем невкусно). Ну вот. Будет взбучка.
Они пронеслись мимо одной из картин Лермат. Кора зыркнула на лицо богини, и губа задрожала. «Я же попросила!» — хлюпнула носом она. Есть ли вообще Лермат, если она даже от взбучки не спасает? И ради чего они ночью бегали?
Старуха-дежурная дернула ее за руку и втащила в комнату к медитолле.
Это был старший, который следил за маленькими отрядами. Кору определили в такой маленький отряд — потому что она маленькая. Медитолла был не сильно их старше, всего на одно звание. А тому, к кому Кору приставили, было лет двенадцать, наверное. Но у него были очень взрослые глаза.
В комнате медитоллы уже стояла Альмира. Сияла, как новенький браслет!
— Вот, разбирайся, — плюнула старуха и ушла на своих тупых каблуках, хлопнув дверью. Злюка! Потому что некрасивая. В книжках злюки всегда некрасивые.
А медитолла был очень красивый, и Коре стало стыдно за свое мятое платье.
— Это она! Она ночью ходила! После отбоя! — Альмира затыкала пальцем.
Вот бы сломать этот палец, как веточку!
Медитолла подошел ближе и посмотрел в детские глаза Коры своими взрослыми.
— Кора, верно?
— Да.
— Ты знаешь распорядок лагеря?
— Да.
— Ты выходила после отбоя?
Кора одернула платье, и на нем остались следы от мелка. Если она скажет нет, это будет глупо. Медитолла сразу поймет, что она врет.
— Да. Выходила.
Альмира вредно захихикала. Медитолла нахмурился.
— Зачем? Ты разве не знаешь, что младшим выходить из комнаты после отбоя запрещено? Если что-то случилось, ты должна позвать меня или дежурных через поток.
— Я знаю. Но я не специально вышла. Я хожу во сне.
Альмира завизжала, что это неправда. Кора смотрела прямо в глаза медитолле. Медитолла тоже смотрел.
— Правда?
— Да.
Медитолла смотрел так пристально, что Кора не выдержала и отвернулась.
— Почему в глаза не смотришь? Врешь?
— Я не вру! — Кора специально потерла веки. — Я подселенка, я не хочу в вас вселиться.
Альмира с щелканьем закрыла рот. Вот так-то! Медитолла посмотрел какие-то бумажки на столе и кивнул. Коре хотелось улыбаться, но она оставалась серьезной.
Если говорить правду вперемешку с неправдой, то тебе поверят. Это как если лекарство смешать со сладкой кашей. Главное, чтобы немножко было, незаметно.
— Как ты поняла, что ходила во сне?
— Я проснулась в платье. Получается, я во сне переоделась и вышла, а потом вернулась и легла так.
— Ты помнишь что-нибудь?
— Нет.
— Совсем ничего?
Кора опять отвела глаза, будто боялась вселиться.
— Мне сны снились.
— Что снилось?
— Вирт приснился. Мы с ним гуляли, и он мне что-то рассказывал, но я уже не помню, что. Он меня за руку держал.
— Да врет она все! — топнула Альмира. — Я видела, как она сама с Виртом пошла! И они поднялись на этажи, куда Коре нельзя.
Но медитолла нахмурился уже на ее слова, и Кора поняла: этой белобрысой гадине не верят, а верят ей, Коре. А это значит, что можно отомстить!
— А ты откуда знаешь, а? Ты что, может, сама из комнаты после отбоя выходила?
Медитолла повернулся к Альмире. Та стала бело-серая, как рыбий живот.
— Я!.. Д-да я!..
— Альмира, останься на пару слов. А ты, Кора, иди, — он перебрал бумажки. — Показания сошлись. Я скажу лазарету, чтобы дали тебе каких-нибудь трав, чтобы во сне не ходить. А ты своего друга попроси, чтобы в следующий раз вел тебя в комнату, а не тащил гулять по коридорам.
Кора сжала кулаки:
— Не твое крысиное дело!
— Кора! — медитолла поймал ее за шкирку и оттянул. Какой же он сильный! — Во-первых, не ругайся. Во-вторых, драться разрешено только в специально отведенных местах и строго под присмотром.
Кора сделала вид, что ей ужасно стыдно: повесила нос, вжала голову в плечи. Медитолла отпустил ее и погладил по плечу. Как хорошо, что у Коры волосы длинные — не видно, как она улыбается.
— Простите меня, пожалуйста. Я знаю правила. Просто Альмира хочет подставить моего друга, я же не могу терпеть, когда кто-то обижает моих друзей!
— Я понимаю. Это похвально, Кора, что ты готова биться за честь своих близких. Но помни, что Альмира — такой же инсив, как и ты. Она тоже твой друг и соратник. Вы должны быть заодно. А не доносить друг на друга.
Кора зыркнула на Альмиру между прядей волос и быстро показала язык. Альмира завопила, как лосиха! Вирт запись давал послушать — один в один!
— Простите, господин медитолла, — Кора почтительно коснулась амулета. — Я больше так не буду. Я могу идти? Скоро завтрак, я не хочу опаздывать.
— Да, иди. Вечером зайди в лазарет за травами, я распоряжусь.
— Большое спасибо!
Кора улыбнулась медитолле — он не улыбнулся, но глаза у него стали по-взрослому добрые, — и вышла из кабинета.
А Альмира там осталась, ха-ха-ха!
Кора вздернула нос так высоко, что даже дорогу едва видела! Она дошла до комнаты, там переоделась и вошла в столовую как раз, когда девчонки заканчивали жевать свою гадкую кашу. Кора прошла мимо них, и все, до одной, подавились. И смотрели, рожи корчили и шушукались. Ну смотрите! Коре даже захотелось подпрыгнуть, но она не стала.
Чтобы найти Вирта, пришлось опустить нос. Он обычно ел в комнате или еще где-то, но начал ходить в столовую, чтобы посидеть с Корой. И вот он — в центре зала, в двух столах от мажортесты, уплетает огромную витую булочку с красной рыбой. У Коры слюнки потекли. Эх, а вот попросить бы у него такую же огромную, но с кремом!
Вирт ее заметил и помахал рукой. Кора подбежала к нему. Только у стола остановилась, скрестила руки на груди и топнула. Вирт прикончил булочку.
— Привет! Ты где была? Все младшие уже пришли, а тебя все нет и нет! Я уже разволновался!
— Угу, разволновался! — Кора закатила глаза (старшие девочки так делали). Вирт вытер масло со щек. — Между прочим, из-за тебя меня чуть не наказали.
— Чего?! Как так? Я же все так здорово рассказал!
— Чего рассказал? Кому?
— Твоему медитолле. Я ему рассказал, что ты во сне вышла из комнаты, а я в шутку повел тебя гулять. Мы же так и договари...
— Да не ори ты! — Кора села рядом, чтобы Вирт их не выдал. — Ничего мы не договаривались. Я вообще думала, что ты шутишь!
— Чего это я шучу? Я всегда очень серьезный! — Вирт разулыбался, и Кора засмеялась. — Да и чего, медитолла же поверил! Да?
— Повезло тебе, что я такая умная и сразу обо всем догадалась. Иначе бы стояла там, вон, как Альмира! Ее теперь накажут, знаешь? За то, что подглядывала!
— Правда? Жалко...
— Эй, чего это тебе жалко! — Кора пихнула его в бок. Стало так неприятно, как от колючего свитера, которые в лагере выдавали. — Между прочим, это она на меня нажаловалась! Так что заслужила.
Вирт потер бок и пожал плечами.
— Ну, все равно жалко, когда наказывают.
— Ну конечно! А если бы меня вместо нее наказали, а?
— Тебя жальче, Кора!
— Вот именно! — Кора довольно тряхнула волосами. — Но ты вот сейчас меня очень обидел. И я тебя ни за что не прощу!
— Ни за что, ни за что? — Вирт не звучал расстроенным, но Кора и не хотела, чтобы он сильно расстраивался.
— Ни за что, ни за что! Только за огромную... нет, за две огромные булочки с кремом! С мою голову!
Вирт расхохотался так, что на них мажортеста шикнул. И, успокоившись, с усердием полез в карман.
До конца завтрака девочки с завистью смотрели на Кору, которая уплетала вкуснющие кремовые булочки и запивала сладким оранжевым соком.
Когда прогудел рожок, Кора вышла вместе с Виртом. Ее уже ждала одна из старших, чтобы отвести всех младших на дежурства. Девочки столпились вокруг длинной тощей девушки, как водоросли вокруг палки. Кора отчаянно сжала руку Вирта. Так не хотелось расставаться!
— А я, знаешь, бегал на нашего лебедя посмотреть, — зашептал Вирт.
Кора тоже зашептала, очень охотно:
— Когда?
— Сегодня утром, до завтрака.
— И без меня! — Кору кольнуло, прямо под амулетом.
— Ой, прости, — Вирт взял ее за обе руки. — Я не думал, что ты тоже захочешь.
— Конечно же захочу!
— Тогда давай сегодня вечером вместе сходим, до отбоя!
— А успеем до отбоя?
— Я что-нибудь придумаю, — Вирт подмигнул, и Кора хихикнула. — Но только знаешь, он, оказывается, некрасивый.
— Правда? — Кора перестала смеяться.
Вирт угукнул и хотел что-то сказать, но дура-старшая окликнула Кору, а девчонки начали мерзко гоготать:
— Жених и невеста, жених и невеста!
Вирт отдернул руки. Кора закричала:
— Да ничего мы не жених и невеста! Замолчите! Вы!
— Жених и невеста-веста-веста-веста!
— Никакие мы не... Да заткнитесь!
— За ручки держатся! Жених и невеста!
Вирт вдруг забыл, что смутился, выскочил вперед и смело взял Кору за руку.
— А чего смеетесь? Подержаться за руки нельзя? Не ваше дело!
— Да! — тоже смело закивала Кора. Ей стало так тепло и спокойно от того, что Вирт за нее заступился! — Вот мы, может, вырастем и поженимся, чего вы смеетесь!
Даже Вирт на нее уставился. Кора поняла, что сказала глупость. Она стиснула руку Вирта покрепче, чтобы он опять ее не отдернул.
— Или... или я вообще замуж не выйду! Замуж только дуры выходят!
— Так, ну все, — старшая растолкала девочек, взяла Кору за вторую руку и оттащила ее от Вирта. — Не хочешь — не выходи, никто не заставляет. Ты же не опенул. А вот на дежурство — заставляют. Так что ноги в руки и за мной, шагом марш. Невеста!..
Кора увидела на руке старшей колечко и поняла, почему та разозлилась. Кора вообще догадливая. Только непонятно, при чем тут женитьба и опенул? Вирта что, жениться заставляют?
Кора повернулась, чтобы спросить, но Вирта тоже потащили: мажортеста вышел из столовой и поймал его для опенульских заданий. Вирт брыкался и закатывал глаза. Но куда ему, такому маленькому, против целого мажортесты.
Старшая потащила Кору вниз по лестнице, к кухням, а мажортеста Вирта — наверх, выполнять важные поручения. Кора смотрела на друга до тех пор, пока он не скрылся за пролетом, и он смотрел ровно столько же, шипел, вырывался, но улыбался и махал ей. Коре было очень тоскливо, но и чуть-чуть радостно. Они ведь встретятся вечером и пойдут смотреть на лебедя. Пусть даже и некрасивого. Главное, что с Виртом.
— Уже в чем-то вымазалась, ну посмотри, — старшая на ходу принялась утирать ей щеки от крема. — А волосы в чем! Кора, ну ты же девочка! Нельзя быть поаккуратнее? Что это за пыль?
Кора вытерла руку прямо о платье и потрогала макушку. На ладони осталась мягкая крошка.
— Это мелок. Я ходила во сне, а Вирт дал мне мелок, и я изляпалась, — легко соврала она.
— Мелок? Странный какой. Разве они не белые?
Старшая брезгливо смахнула следы с ее макушки. А Кора вытянула ладонь и посмотрела. Ой, правда! Следы оказалась не белыми, а светло-светло-желтыми. Так и не видно, пока не приглядишься. А в темноте — и подавно.
Так вот, почему Вирт сказал, что лебедь некрасивый! Кора мечтательно вздохнула и представила, как Вирт рисует желтого лебедя на стене. По ней так — очень красивый!..
***
Кора боялась прикоснуться и стереть меловые линии. Сколько лет!.. Она ведь почти забыла. Дом давно приказал отбить фреску: она находилась в аварийном состоянии, представляла опасность... Ох, а ведь Кора тогда чуть душу не выплакала. Дом все тайком сделал, «не хотел, чтобы ты переживала — да и это просто облупившаяся краска, чего жалеть, скоро здесь будет новая!» Новую так и не сделали. А старая все это время лежала тут.
Кора провела по воздуху, повторяя неровные линии. Детские такие, смешные. Им с Виртом было тогда немногим больше Анни, около шести лет. Лебедь уже почти выцвел, теперь он и правда напоминал белого, так и не скажешь, что Вирт перепутал мелки. Или так кажется в полумраке? Снова ничего, кроме амулета Коры. Ничего и никого.
Лебедь, верная птица. Кора опустила палец на пыльную поверхность, рядом с клювом — и вывела отражение. Тогда она так и не нарисовала лебедю пару — даже не помнит, почему, забыла, наверное. Палец дрожал. Гусь-двойка получился кривой и неровный. Как будто и правда, ребенком нарисован.
— Теперь вас двое, — шепнула Кора. Голос тоже дрожал.
Напротив желтого лебедя темнел полупрозрачный, нарисованный в пыли.
Он напоминал призрака. Кора шмыгнула носом — от пыли, точно, от холода и от сырости. Если возлюбленный лебедя умирает, то сам он умирает следом.
Кора всегда думала, что похожа на лебедя. И Вирт так говорил. Правда, он сначала сказал, что Кора похожа на лебеденка, а потом как-то показал фотографию — и ему так по голове прилетело!.. Кора усмехнулась. Она тогда надулась и простила, только когда Вирт признал, что она «взрослый лебедь! Ну, девочка-лебедь. Эта, лебедка!»
Но почему тогда Кора-лебедь не умерла, когда узнала, что Вирт погиб?
Кора же мечтала умереть. Но почему-то осталась жива. Потому что какая-то крохотная часть ее сердца знала, что он жив?..
Кора подскочила и отшатнулась. Кусок мозаики упал. О чем она думает?! Сердце заколотилось. О чем?! Нет-нет-нет, при чем тут Вирт, он ведь не при чем, он ведь не ее... это все бред! Кора смотрела на надтреснутую пластину, как на ядовитую змею. В груди болело, от удара жалом. Кору окунуло в холод ночи, в темноту, склизкие мысли сковали ее по рукам и ногам. О чем она подумала!..
Она поднялась на трясущиеся ноги и упала рядом с остатками фрески. По кусочку прошла трещина — небольшая, по верху, даже не дошла до птиц. Но Кора резким движением стерла полупрозрачного лебедя и занесла руку над желтым. Не смогла. Рука задрожала — не смогла. Да и вдруг Дом заметит? Вряд ли, конечно, он на мусор не смотрит, но вдруг...
Дом! Кора положила одинокого лебедя на место и подскочила. Она здесь уже слишком долго. Нельзя задерживаться. Кора обернулась на темноту, где пряталась приземистая шкатулка с острыми углами и закрытым замком. Не в этот раз. Слишком опасно. Не в этот раз.
Кора закрыла дверь архива и заперла на ключ — ровно два оборота. Коленки еще дрожали. О чем она подумала! Почему ей такое в голову!.. Нет, нельзя. Надо возвращаться. Нельзя о таком думать, Кора, нельзя, это неправильно. Она пробежала коридор и слетела по лестнице. Не думай, не думай, не думай.
Где ты была, Коралина? Ходила за водой. Я хотела пить.
Кора скользнула в спальню, отерла пыль с ног о коврик и стянула платье. Утром застирает. Дом же не обратит внимание? О, я обтерлась о печку на кухне, не обращай внимания! Да, точно. Кора убрала одежду, поправила волосы и юркнула в кровать. Руки дрожали. Холодные.
Дом лежал, как был, на боку, крепко обнимая подушку, и глубоко бесшумно дышал. Кора растерла ступни и ладони, дождалась, пока спина нагреется под одеялом и прислонилась ближе. Дом поворчал и стиснул ее в объятьях. Не заметил? Не заметил. Кора закрыла глаза.
Кора открыла глаза. Она проснулась так резко, что почти подскочила, но то, что ее разбудило, придавило к месту и стреножило. Сердце колотилось в боку. Кора боялась пошевелиться. Она смотрела по-трупному раскрытыми глазами перед собой.
На пустое место рядом.
— Доброе утро, дорогая. Вставай. Ты же выспалась.
Тело повернулось, Кора поворачивала его, как чужое, как будто она сама в себя вселилась. Дом сидел за столом с ножом в руке.
Кора поднялась безвольной куклой. Волосы соскользнули с плеча. Шея открыта.
— Ты совсем выпала из режима, милая. Надо возвращаться. Нельзя спать до обеда.
Нож сверкнул, сверкнуло обручальное кольцо, сверкнул перстень, только глаза Дома не сверкали.