Глава 16. У нас проблемы!
— Вирт, кажется, у нас трындец какие проблемы!
Сондра залетела в палату (и запоздало подумала, что Вирт мог быть не один). К счастью, Вирт был один — но от ее крика подскочил так, что на секунду их стало двое.
— Точнее, — она быстро вдохнула, — у тебя.
— Lo dirò subito, она была не против, я дважды уточнил!
— Кто?.. А, Вирт, да я не об этом, — Сондра села на кровать. Ноги не держали, то ли от бега, то ли от нервов. То ли просто перед такими новостями стоит присесть. — Кажется, я случайно дала Доминику Марьеру повод подозревать, что ты жив.
Вирт хлопнул глазами.
— И находишься тут.
Вирт хлопнул глазами снова. А потом взвизгнул и уже не раздвоился, а растроился.
— Сон, qu'est-ce que c'est que ce bordel, qu'ils meurent tous, qu'est-ce que c'est que ce bordel, ты случайно сделала что?
Впервые Сондра радовалась, что поняла только половину предложения.
— Я говорю, это случайно вышло! Он приехал, а я была недалеко, и он меня заметил, а потом спросил...
— Ты с ним разговаривала?!
— Ну... да?
— Pourquoi?! Зачем?!
— Ну... а что мне было делать? Убегать?
— Да! — Вирт вскочил на ноги (все еще на кровати). — Да, Сон, убегать, s'enfuir à toutes jambes, куда угодно, хоть на другой берег, хоть в другую страну. Нельзя с этим человеком ни встречаться, ни разговаривать!
Что ж, она сделала и то, и то.
— Что он тебе сказал? — Вирт все-таки сел обратно. — Он спрашивал именно про меня?
Сондра пересказала Вирту диалог, настолько точно, насколько запомнила. Вирт в процессе скурил, кажется, полпачки. В палате снова запахло дымом и все заволокло.
— Très bien. Vale, vale, todo está bien, — Вирт застонал и уронил голову на руки — ¡No está nada bien!
Сондра вытащила из его пальцев окурок, чтобы волосы не подпалил. И куда теперь деть? Это она не подумала.
— Вирт, — она погладила (свободной от окурка) рукой по плечу. — Да ладно тебе. Ну что он может тебе сделать? Отругает за слишком длинный отпуск?
Вирт поднял лицо.
— Сон. Он меня убьет. И это не фигура речи, Сон. Он меня va m'écraser contre le mur, по стенке размажет. И это тоже не фигура речи.
Сондра вспомнила кулаки, объятые пламенем. Возможно, именно сейчас Вирт ни капли не шутит.
— Д-да ладно тебе! За то, что характеры не сошлись, не убивают.
Вирт скривился, шрам у него набух и побагровел.
— За характеры — нет. Но это же Дом!..
Рука покрутилась в воздухе. Сондра вложила в нее окурок, и Вирт мгновенно затянулся. Несколько минут Сондра молчала, позволяя ему выкуривать сигарету за сигаретой, пока не поняла, что легкие друга надо спасать.
— У него есть какая-то причина за тобой гоняться?
— Есть. Он — Доминик Марьер. А я — Вирт Сивэ. Вот и причина.
— Это связано с?..
— Нет, Кора тут не при чем! — Вирт весь скукожился, как жженая бумага. — Beh, quasi. Просто я его come dire... le taquinais.
— А?
— Ну подшучивал я над ним, Сон! Ничего серьезного! Подбрасывал ему подушки с краской, переворачивал на него ведра с водой. Частушки сочинял.
— Частушки?..
— Да просто у Дома нет чувства юмора! И вообще, сколько мне было лет! Il y a des années!
Сондра хотела попросить продемонстрировать что-то из репертуара, но перебивать Вирта опасно, сейчас опять с темы соскочит.
— А зачем?
— Ну весело, Сон! Мне было скучно, а он ходил вечно такой серьезный, злой. А я его как ткну — так он за мной несется и ноги оборвать обещает! — Вирт рассмеялся, но как-то неестественно.
Сондре тоже было не до смеха.
И после этого Вирт ругался, что она Доминику на Ремме нагрубила! Хотя, Вирт, кажется, раскаивается за свои шутки. Насколько он вообще способен раскаиваться.
Неужели дело только в обидных стишках? Каким бы мстительным человек ни был, вряд ли он станет лишать жизни за неудачные шутки. Да, Доминик вспыльчивый и жестокий, угрожал переломать лекарям руки и как-то раз уже переломал, а еще переманил ремма, отдал приказ о захвате острова, поджег детский сектор...
Ладно, вопрос снят.
— И больше никаких причин нет?
— Нет, — ответил Вирт, даже слишком быстро, и вдруг рассмеялся. — Ох, escucha, у меня от этих разговоров пальцы горят! Давай партейку, успокоимся.
Сондра офигела:
— Ты же только что боялся, что тебя убить могут!
— Пока не ломятся, ya veo.
— Ты мне что-то не договариваешь?
— Нет! Сон, Сон, ну давай сменим тему, я vraiment не хочу больше о Доминике и mes compatriotes! Не хочешь в карты? Могу достать шахматы. Или твистер.
Сондра долго смотрела на его улыбку, рассеченную шрамом, и согласилась на покер. Вирт бы и в твистере нашел, как сжульничать.
Но в таком серьезном деле он бы не стал ее обманывать, правда?
***
— Марьер? Серьезно? — Вирт сморщил нос. — Да он же старый!
— Это ты мелкий! — Кора показала ему язык (Вирт тоже показал, но быстро). — И ничего не понимаешь. А Доминик — он такой!..
Она закружилась и рухнула на кровать. Чудом — не на Вирта, который очень недовольно тут валялся. Он откатился, и Кора раскинула руки.
— Да ты ж его терпеть не могла!
— Не могла. А теперь могу. Он мне знаешь, как говорил, — она поднялась и посмотрела на Вирта сверкающими влюбленными глазами. — Он сказал: «Если захочешь, я тебе луну с неба достану, только будь моей!»
Вирт отвернулся.
— Я тебе тоже что угодно достану. Даже если будешь своей собственной.
— Ничего-то ты не понимаешь! — она его ткнула (достаточно больно!) — Ты же мне луну не достанешь.
— Хочешь — и луну...
— А мне не надо, чтобы я хотела! Мне надо, чтобы просто так достал, без просьбы. И Дом достанет.
Вирт снова поморщился. На языке было кисло, как от козьего сыра из Альп, который он как-то притащил Коре шутки ради. А она шутки ради притворилась, что сыр потрясающе вкусный. Целый день потом вместе рты промывали.
— Дом? Ты его уже «Дом» зовешь?
— А чего не так? Ты же своих девчонок зовешь короткими именами. Ты тоже можешь его Дом звать!
— Да Кора, он нас на пять лет старше!
— Вот именно! — она подняла вверх палец. — Он уже вон какой! Ему почти двадцать, он при звании, столько сражений выиграл. А между прочим, знаешь, сколько вокруг него девушек красивых? Взрослых девушек, виляют там своими этими... взрослыми... А он — только на меня смотрит!
— Ага, и взглядом раздевает.
— Ну тебя! — Кора стукнула его подушкой и села. — Одно у тебя на уме! Если ты только об этом думаешь, то это не значит, что все парни так думают! А Дом — он вообще об этом не говорит, знаешь? Он наоборот! Мимо него девица пройдет, а он не обернется даже. На меня смотрит.
— Так, может, у него просто там ничего не работает?
— Вирт!
Вирт заслуженно получил подушкой еще раз.
Он сел тоже. Голову немного вело от этих подушечных ударов, а еще от слов Коры, и от этого кислого «Дом» на языке, и от воспоминаний, как этот самый «Дом» пялился через всю столовую на них с Корой. Ну, точнее, просто на Кору. На Вирта-то ему чего пялиться?
Что случилось? Они же только месяц назад вместе шутили, какой Марьер — жуткий тип, что у него дурацкая прическа и глупые детские ямочки на щеках, что он очень смешно воет, когда проигрывает на тренировке, и что если мажортеста назначит его преемником, то они вдвоем, Вирт и Кора, в тот же день сбегут с Инсива, потому что лагерь будет уже не спасти.
А теперь — пожалуйста, примите к сведению! «Я иду на свидание с Домиником Марьером». С «Домом», тьфу ты!
— Все у него там... наверное... — Кора покраснела и скрестила руки на груди. — И вообще, я об этом не думаю! Он, между прочим, очень умный. Я таких умных парней никогда не встречала. Это потому что он взрослый!
— Я что, не умный, по-твоему? — Вирт шмыгнул, все-таки сильно она ему зарядила. — Я много видел, много знаю. На разных языках умею. Не очень хорошо, правда, но это пока. Хочешь, могу книжек и словарей принести, мы вместе...
— Да ты дурак! — вышло резковато. Кора осеклась и добавила мягче. — Ну, ты умный, конечно. И много видел. Но Дом — он взрослый, понимаешь? Он про жизнь много знает.
— Я тоже про жизнь знаю.
— Ты знаешь неправильно. Он мне на прогулке все рассказал. О том, какие женщины правильные, и какие неправильные. И что неправильные женщины, они глупые и одно у них на уме. И вот вокруг него столько их вьется, столько! Виляют этими своими... ну я говорила. А я, он сказал, не такая. Я — особенная.
— Ты правда особенная, Кора. Но не потому что правильная, а потому что ты — это ты.
— Конечно, я — это я. И я — правильная! — Кора гордо вздернула нос. — А вот эти все расфуфыренные, с вырезом до пупка и с юбками такими короткими, что все-все видно, они хотят только наживы. Они...
— Тебе же нравятся короткие платья.
— Мне? Нравятся? — Кора звучала не то недоуменно, не то оскорбленно. — Ты что-то путаешь! Мне никогда короткие платья не нравились!
Вирт фыркнул и притворился, что встает с кровати:
— Ну ладно, тогда я заберу то черное из Франции, раз оно тебе не...
— Стой! — Кора схватила его за руку и повалила обратно. Щеки у нее опять начали розоветь. — Не забирай. Это же подарок, подарки не забирают. А я его... я его с колготками буду носить. Колготки черные надо, тогда не будет заметно, что оно короткое, и очень красиво выйдет.
Вирт посмотрел на ее перевернутое розовеющее лицо и так сильно захотел взять его в руки! Подержать, как луну, вот так, перевернутым, но не забрать себе, и просто смотреть, смотреть, смотреть — и смеяться.
— Хорошо, Кора. Будут тебе колготки.
— Ты лучший друг, Вирт! — улыбнулась луна. — Да вот, кстати! Дом ведь и про тебя сказал.
Вирт прекратил смеяться.
— Чего он сказал?
— Да он про тебя только хорошее! Он переживает просто. Как раз насчет тех расфуфыренных девчонок. Он сказал — я сейчас тебе точно скажу, ну, как запомнила, я сама так красиво не скажу — он сказал: «Твой друг, Сивэ, хороший человек и у него есть все шансы стать достойным мужчиной. Но ему нужно пересмотреть свое окружение. Сейчас он слишком беспечен. Девушки и женщины, с которыми он развлекается, хотят от него только наживы. Не пойми неправильно...» — он так и сказал, «не пойми неправильно», чтобы я точно правильно поняла, — «Не пойми неправильно, все мы подвержены слабостям, больше или меньше. Есть мужчины, которым нужно больше физических удовольствий от женщины, есть те, кто ищут глубоких чувств и готовы брать на себя ответственность. Но если он продолжит потакать своим плотским желаниям, то закончит, как...»
Тут Кора прервалась, как будто игла граммофона соскочила. Вирт знал, что там этот Доминик сказанул. «Как его беспечный папаша, заделавший ребенка неизвестно от кого и бросивший его, как только подвернулся случай». Хотя, такой зануда, как Дом, наверняка извернул словечки поумнее. И звучало бы еще обиднее.
— Вот уж Марьер меня жизни не учил, — Вирт поджал коленку и отвернулся.
Какое Марьеру вообще дело, с кем и чем Вирт занимается! И вокруг него не только «расфуфыренные девчонки», а если и расфуфыренные — то что с того? У каждой такой девчонки за макияжем и вырезом душа есть, блеск в глазах, словечки свои смешные, у каждой — своя история, свой характер, свое какое-то желание. Ну даже если и нажива — так что с того? Вирту что, жалко пару сережек перенести за одну милую улыбку?
— Так он же переживает! Ну Вирт, чего ты дуешься, он же это так, с высоты опыта. Не хочешь, не слушай. Я просто говорю, что он говорит. Ну! — Кора потянула его к себе. Вирт потянулся, и они вместе покачнулись на кровати.
Покачнулись — и рухнули, смеясь. И Кора смеялась. И Вирт смеялся, смотрел на нее, смеющуюся, с улыбчивым ртом со смазавшейся чуть-чуть помадой, с розовым прыщиком на лбу, со смешной морщинкой на носу, с комочком туши на ресницах, смеялся и думал: будь она даже самой расфуфыренной из расфуфыренных девчонок, будь у нее самый яркий макияж и самое короткое платье, он бы все равно так смотрел, как она смеется. И смеялся бы вместе с ней.
Кора вдруг прекратила смеяться и посмотрела на окно. Вирту стало немного тоскливо.
— А который час?
Вирт пожал плечами.
— Ну, горн к отбою уже где-то полчаса как отгудел. А что?
Кора снова посмотрела на окно, как будто хотела получить ответ и от него, похмурилась немного и легла обратно.
— Ничего, — она повернула голову, — но ты никому не говори, что я у тебя в комнате после отбоя сидела.
Вирт расхохотался:
— Да как будто в первый раз!
— Ну Вирт! Это другое!
Она замахала руками, но так и не смогла объяснить, что же это такое «другое». Вирт только понял, что это связано с Домиником. Опять смеяться перехотелось.
— Ты вечно теперь о нем болтать будешь?
— Ну Вирт!
— «Ну Вирт!» — передразнил он, и вышло, видимо, обидно, потому что Кора отвернулась. Вирт коснулся ее руки. — Извини. Просто, ну... не знаю. Честно, не нравится он мне.
— А он и не должен тебе нравиться. Он нравится мне! — она хихикнула — не обижается. — Мне, может, твои девчонки все тоже не нравятся, но я же ничего не говорю!
Вирт поводил плечами, как будто пытался что-то скинуть, но это что-то, липкое, намертво засело где-то под ключицами.
— Вот мне и не нравится, что он тебе нравится.
— А ты теперь будешь от меня всех парней гонять? — она смеялась только громче, и от ее смеха это липкое чувствовалось не таким гадким. — Я тогда так никогда замуж не выйду!
— Никого я не гоняю! — сказал Вирт.
А сам подумал: «Как я его сгоню, такую-то махину, он нас с Корой на голову выше. Да он один раз рукой махнет — обоих прихлопнет».
— Но вокруг так много парней хороших! Дэн вон. Или Гаст, он знаешь, как круто умеет палочками отбивать, лучшие барабанщики позавидуют! Или Базиль, он у меня книжки часто просит, тоже умный, наверное. Или Матиас, или Жуль, они тоже классные... И куда лучше этого, — Вирт сделал звук, как будто снова куснул того козьего сыра.
Кора надулась:
— Дэн твой изменщик, Гаст — придурок, Базиль — зануда, а эти двое — вообще тупицы. А Дом — он же совсем не как они все. Он авитар! Куда уж лучше? Лучше только мажортеста, но он уж совсем старый, ему почти тридцать, помирать через пару лет.
— А еще у него...
— Вирт! — Кора опять потянулась за подушкой, а Вирт захихикал. Но быстро прекратил, когда вспомнил про Доминика.
— Ну так ведь не только в звании дело. Было бы только в звании, женились бы только высшие чины.
Кора фыркнула, явно подумала что-то, но засмущалась своих мыслей и ответила:
— Ну мало ли, что там другие... И вообще, конечно, не только в звании! Он еще и высокий, сильный, красивый, а как говорит!..
— Красивый?
— Красивый! У него глаза такие, видел — как два колечка! Золотые!..
— Скорее уж желтые, как снег.
— Да Вирт!
— Ну прости, прости, что сравнения тебе порчу! Но правда, глаза у него, — Вирт поежился, — холодные какие-то. Ненормальные. Как будто что-то с ним не то.
— Это у Агаты твоей с глазами что-то не то!
— А Агата тут при чем?
— Ни при чем, — бекнула Кора и отползла на край кровати. — Но глаза у нее — ненормальные. А у Дома — очень даже нормальные. И очень даже красивые.
Вирт подпер голову кулаком и задумался. Кора шарила ногой под кроватью в поисках слетевшей туфельки.
— А у меня глаза красивые? — спросил он.
Кора повернулась:
— А ты тут при чем?
Вирт сам отвернулся.
— Ни при чем.
— Нет, при чем! Чего ты спросил?
— У нас же с ним одинаковые глаза. А мне ты никогда не говорила, что у меня красивые.
Кора снова забралась с ногами:
— Да ничего они у вас не одинаковые. Совсем не одинаковые! У тебя... — она помялась, — у тебя — как солнце. Как рассвет, как янтарь или как лучи в меду. Вот такие. А у него — золотые. Понимаешь?
— Понимаю. Чего тут не понимать? — вздохнул Вирт. — Золотые... как снег.
— Вирт!
Он захохотал, а она нашла-таки туфельку — и запустила в него.
Пока он смеялся, Кора спустилась с кровати, обулась и начала поправлять волосы — не очень длинные, едва ниже плеч. Кора говорила, ей длиннее неудобно, жарко. Она, наверное, скоро их снова обкромсает — и будет виден торчащий позвонок у основания шеи, когда она наклоняется. Вирта почему-то этот позвонок очень радовал.
— А ты куда так рано? — протянул он.
— Ничего себе рано — после отбоя.
— Ну вот именно. Осталась бы, чего до комнаты топать?
— Так я не буду топать, — она хитро улыбнулась, и Вирт лениво сполз с кровати. Намек понят! — Мне выспаться сегодня надо. А то завтра с мешками под глазами буду.
— Я бы тебе крем принес, — Вирт зевнул и потер веки.
— Ну нет, я еще слишком молода, чтобы кремами мазаться! Здоровая девушка просыпается свежей и изящной.
— Ты и проснешься свежей и изящной. И с мешками под глазами.
Кора скрестила пальцы, чтоб не было правдой, и дала Вирту щелбан. Вирт в отместку легонько ее щипнул за руку. Кора опять засмеялась.
— Синяк останется, — наигранно обиделась она. Вирт улыбнулся:
— А шоколадка спрячет этот синяк?
— Только если белая. И с орешками.
— Белая шоколадка с орешками для первой красавицы Инсива! — Вирт вытащил большую блестящую упаковку и с поклоном вручил Коре.
Года полтора назад к Коре прицепилось это звание — и с тех пор никто его не оспаривал. А чего спорить с правдой? Кора засмеялась, подпрыгнула и забрала угощение, завертела его в руках, облизнулась.
— Эх, как теперь до утра дотерпеть!..
— Так съешь сейчас.
— Тогда отеку. Так ты откроешь мне переход или все-таки пешком топать?
Вирт открыл дверь в ее спальню. Взгляд быстро метнулся внутрь, Вирт выдохнул — никого, кроме уже спящей соседки, опять новой. А кого он думал там увидеть? В комнате девушки, ночью...
Кора быстро его обняла, чмокнула в щечку и помахала шоколадкой. Вирт помахал ей в ответ и послал воздушный поцелуй. Кора его поймала и прижала к груди, а у Вирта внутри что-то почему-то стукнуло. От закрыл переход, дверь тоже стукнула. Тук-тук.
***
Тук. Что-то стукнуло. Сондра встрепенулась, Вирт резко поднял голову и отвлекся от игры. Это был уже седьмой или восьмой круг, за окошком даже начало темнеть.
Стукнуло опять, со стороны двери. Но как-то странно. Почему-то Сондра точно знала, что снаружи, с улицы, никто не стучит. Как будто кто-то хлопал дверьми за много километров отсюда.
— Ты кого-то ждешь?
Вирт мотнул головой и напрягся, как кот перед стаей псов:
— Нет. Чувствуешь?
Сондра прислушалась. Точнее, причувствовалась. Тем самым полу-зрением, полу-осязанием, полу-как-оказалось-слухом — магией. И действительно услышала: топ-топ, кто-то идет, за много километров отсюда. Быстро. Почти бежит. Кто это может?..
Вдруг дверь распахнулась, и в палату ворвалась Агата. За ее спиной мелькнул темный коридор. Сондру качнуло. На секунду в этой качке ей показалось, что глаза у Агаты неестественно большие и блестят.
— Ты... — Агата встала прямо. Сондра тоже выпрямилась — лицо у реммы было самое обыкновенное, — жив, чудесно. Мои скаппары не пропали бесследно.
— И тебе buenas noches, fos mou! — Вирт мигом развеселился. — Какими судьбами?
Агата скользнула взглядом по Сондре и скользнула сама — вглубь комнаты.
— Очевидно, по уже известной вам обоим, — она села на стул, как и в прошлый раз. — Вирт, судя по тому, что ты пребываешь в добром здравии, бывшие соратники до тебя еще не добрались.
— Насколько я в добром здравии на острове лекарей.
Сондра наклонилась ближе:
— Ты тоже знаешь про Доминика?
— И тебе добрый вечер, Сондра, — Агата перевела потяжелевший взгляд. Блин, походу она знает не только про Доминика, но и про то, откуда Доминик знает про Вирта. — А откуда про него знаешь ты?
— Я первая спросила.
— Это глупый вопрос, я на него работаю. Так ответишь?
Либо она не знает, либо знает — и хочет, чтобы Сондра призналась.
— Давайте без ссор, belle.
— Никто не ссорится, господин Сивэ.
— Ya veo. Агата, он что, говорил про меня?
— Он не называл имен, если ты об этом. Но у меня есть все основания полагать, что он как минимум догадывается о твоем местоположении, — она сверкнула взглядом в Сондру. — И есть основания полагать, из-за кого.
— Это случайн...
— Госпожа Марьер была очень неосмотрительна в своих визитах и поставила всех нас в затруднительное положение.
Сондра подумала секунду с открытым ртом и закрыла его. Не то чтобы Кора виновата, но Кора от Агаты далеко, а вот Сондра сейчас...
Вирт залез глубже на кровать и пробормотал что-то. Агата прикрыла глаза. Она выглядела бледноватой. Или это из-за дыма?
— Ну, — Сондра постучала по ногам, — раз за головой Вирта до сих пор не явились, все в порядке?
Оба опенула посмотрели на нее с каким-то одинаковым, семейным «Что ты несешь?» выражением.
— Я имею в виду, есть же это... Соглашение! До тех пор, пока Вирт пациент острова лекарей, Доминик ничего не сможет ему сделать.
Вирт приободрился. Агата же помрачнела только сильнее.
— Верно, — сказала она с лицом, говорящим «неверно». — Но в любом случае я бы рекомендовала покинуть остров лекарей в кратчайшие сроки. Не стоит рисковать.
— Да брось! — улыбнулась Сондра. — Доминик же не полезет провоцировать международный конфликт ради того, чтобы отомстить за частушки!..
Они опять посмотрели на Сондру с одинаковым выражением.
— Не полезет же?..
Вирт застонал и выругался на испанском, а Агата опять вздохнула.
— Сондра, — сказала она. — Если ты потеряла нить разговора, мы все еще говорим о Доминике Марьере. Этот человек за косой взгляд может сломать руку. За, как ты сказала, частушки, он размажет по стенке собственной спальни в качестве оригинального дизайнерского решения. Без обид, Вирт.
— Какие обиды, chouchoute, я приму это за комплимент! — отозвался Вирт, совсем не как на комплимент.
— И это я не говорю об иных, более серьезных оскорблениях.
— О каких?
— Сон, Сон, это сейчас неважно! — Вирт замотал рукой и вернулся на место. — Я понимаю, Агата, понимаю, но я же не могу пока уйти с острова лекарей. Я еще болею!
Он демонстративно покашлял. Сондра тоже покашляла, уже искренней. Даже Агата прочистила горло.
— Вирт. Ты не хуже меня оцениваешь риски. Я могу понять беспечность со стороны Сондры...
Сондра порадовалась, что Агата в эту секунду на нее не посмотрела.
— ...но ты должен понимать, чем чревата для тебя встреча с солдатами в рамках текущей политики Инсива.
— А что нынче у Инсива за политика, no me lo cuentas?
— Ты не знаешь?
— Я не был на острове четыре года, мог пропустить некоторые реформы.
— Ты не знаешь? — снова спросила Агата, как будто ответ бы поменялся. И так круглые глаза стали ну очень круглыми. Сондра присвистнула от такой круглой формы.
— Non. Che cos'è?
— Вирт, ты не знаешь, что ты на Инсиве вне закона?
Ого, новости.
— Ну, je m'y habitue. Не первое место, где меня объявляют вне закона.
— Но первое место, где тебя объявляют вне закона как опенула.
— И первое, где посмертно! Ну правда, fos mou, я для Инсива мертвец. Пусть Дом меня faire porter le chapeau — что с того?
— Ты ничего не знаешь о кампании по уничтожению неверных опенулов?
Вирт, судя по всему, ничего не знал и знать не планировал, и только как-то странно посмеялся. А вот у Сондры мурашки побежали. Уничтожению! Звучит жутко. А Сондра — неверный опенул? Она же и правда какая-то неправильная... Ее что, уничтожат?
— Вижу, Сондра оценила потенциальную опасность, — Сондра не знала, какая часть лица ее выдала, так что отвернула сразу все. — Не волнуйся. Тебе это не грозит. Если только Доминик Марьер не узнает о твоей природе.
«Не дай ему узнать, кто ты», — прозвучало в голове голосом Мора.
— Что это вообще за... уничтожение?
— Ряд распоряжений, которые дал Доминик Марьер на законодательном уровне спустя два года после исчезновения господина Сивэ...
— Fos mou! Mensonges, я не исчезал.
— ...И буквально через несколько недель после признания его мертвым. Подозреваю, что он ждал подходящего момента. Ведь в противном случае он бы очень расстроил свою жену, которая близко общалась с тем самым неверным опенулом.
— А что значит «неверный»?
— Неверный Инсиву, Сондра. Опенул, который не носит рыжий амулет, — она переложила руки, красный камень сверкнул.
Но Сондра обратила внимание не на камень. Что-то мелькнуло сразу за краем полуперчатки, на узкой полоске кожи между ним и рукавом. Что-то темное, неправильное и чужеродное. Пятна какие-то, что ли...
Агата одернула рукава.
— Ну Дом и зануда, ха! — Вирт потер грудь. — В лагере амулет на меня не нацепил, так решил угрожать.
— А почему ты амулет не носишь?
— Сон, ну а ты бы хотела его носить?
Сондра представила, как в нее огромными щипцами (именно щипцами!) вставляют рыжий камень с длинной чугунной иглой, которая достает аж до позвоночника... Бр-р-р!
— Ну, это же твоя...
— Родина? Ma chérie, мой дом — весь мир, я не хочу никому принадлежать.
— Свобода дорого стоит, милый друг, — заметила Агата.
— Je ne suis pas pauvre! — он подмигнул (Сондра не поняла, но хихикнула).
Агата веселье не разделила.
— Ничего смешного. Я предупредила тебя, Вирт. Доминик Марьер приказал своим солдатам без сожаления вырезать всех опенулов, которые откажутся присягнуть на верность Инсиву. А ты знаешь, что инсивы умеют забывать о сожалении.
Вирт выхватил из воздуха сигарету и той же рукой прищелкнул.
— Тогда я не дам им спросить! Сон, и тебе того же желаю.
Это прозвучало как тост, и он закурил. Агата молча наблюдала, как разгорается кончик сигареты.
— Я тебя предупредила, — повторила она.
Что-то опять стукнуло. Вирт замер с сигаретой в руке. Сондра обернулась на дверь. Да кто еще? Если Агата здесь, то кто еще из опенулов может прийти? А сколько на земле Лайтов вообще опенулов, интересно?
— Письмо, — сказала Агата, будто специально для нее.
Вирт нарочито медленно докурил (одной затяжкой) и достал из тумбочки шкатулку. Он побарабанил пальцами по крышке, зевнул, снова потянулся. Руки у него немного подрагивали.
— Предлагаю оставить адресата с его посланием, — Агата поднялась. — Сондра, раз такое дело, уделишь мне пару слов?
— Pourquoi? Говорите при мне!
— У тебя свой диалог. Сондра?
Сондра бы с радостью осталась с Виртом, продолжила болтать про Доминика Марьера, заглянула бы в шкатулку, залезла бы туда целиком, только бы не разговаривать с Агатой с глазу на глаз.
— Идите, Сон, я потом все расскажу, — Вирт снова вперился взглядом в шкатулку. Ясно, придется оставить их наедине. Его со шкатулкой.
Агата направилась к пристройке Сондры и, прежде чем кто-либо успел что-либо сказать, по-хозяйски вошла. Сама хозяйка потопала следом.
Солнце уже перекатилось, и сейчас в пристройке было темно. Красный амулет мигал, как аварийка.
— Сондра, я хотела бы уточнить у тебя пару вопросов относительно вашего с Домиником Марьером общения.
Сондра вдохнула, подумала, выдохнула и вдохнула снова:
— Сразу говорю, это правда вышло случайно, я не знала, что он там будет, я просто услышала шум, и...
— Что — «это»?
Сондра вгляделась в полутемное-полукрасное лицо. Так она не знает? Если честно, не поймешь.
Неуверенно, Сондра пересказала, что случилось днем. Агата выслушала молча.
— Теперь понимаю, — она что, реально не знала? — Благодарю, что не стала ничего утаивать. Ты же не стала, Сондра?
Сондра вспомнила про неловкую сцену с Акселем и... так, это же не имеет отношение к делу!
— Вы с Марьером больше ни о чем не договаривались?
— В смысле? О чем?
— О чем угодно. Может быть, он на что-то намекал, а ты двояко восприняла его намеки?
— На чт... фу!
— Не на это, Сондра.
— А!
— Я имею в виду рабочие соглашения. Может быть, он предлагал тебе что-то, звал на Инсив или угрожал?
Сондра прокрутила разговор в голове. Мысли валялись везде, как бумажки, так что пришлось повозиться, чтобы найти нужные.
— Кажется, нет. Он прашивал про Коралину и про пациента, которого я сопровождаю. Но лично мне он ничего не предлагал.
Агата нахмурилась и, задумавшись, коснулась подбородка. Рукав сполз. Сондра напрягла глаза. Ни черта не видно в этом освещении! Черные пятна, то ли чернила, то ли уголь, то ли...
— Вот как, — Агата резко опустила руку. — Благодарю за ответ. И за рассказ. Теперь мы знаем, что и тебе грозит опасность. К сожалению.
— Мне? Почему?
— Он назвал Вирта твоим братом, очевидно намекая на дар. Понимаешь, Сондра?
Сондра сглотнула. Блин, она даже не подумала! Но откуда Доминик мог узнать? Не мог же он... Коралина!
Нет, серьезно, как она до своих лет дожила с таким длинным языком?!
— Полагаю, наш друг имел достаточно времени, чтобы прочитать сообщение, — угадала мысли Агата. — А так как восторженных воплей или рыданий мы не слышим, то можем входить без опаски застать его в неудобном положении.
Так вот почему она пошла в пристройку, а не на улицу!
Агата шагнула к двери, но Сондра ухватила ее за рукав. Ткань приподнялась. Нет, не чернила, не уголь, больше похоже на...
— Что-то не так, Сондра?
Сондра смутилась:
— Н-нет, просто у тебя что-то на руке.
— Да, это синяки.
Нихрена себе, как откровенно!
— Ты... ударилась? Просто похоже на...
— Это синяки от пальцев.
Нихрена себе дважды! Сондра распахнула рот, но Агата жестом попросила его закрыть.
— Ничего удивительного. Но я не хочу, чтобы Вирт об этом слышал, он слишком переживает за женское благополучие и может совершить необдуманный поступок с целью меня защитить.
— Но...
Агата повторила жест.
— Я уже говорила: я не в восторге от идеи работать на Доминика Марьера.
И, не сказав больше ничего, она вышла в палату.
***
Где эта стерва?!
Доминик рассекал Инсив, как золотой нож масло. Он отцокивал по полу сапогами, чтобы успокоиться, но искры магии все равно слетали с пальцев и вихрились вокруг. Солдаты, проходившие мимо, отскакивали в страхе и прикасались к амулетам. Доминик глубоко дышал.
Да где же она? Он начинает терять терпение.
Будь его воля, он бы уже вышвырнул ее с Инсива за неповиновение. Но — как там Ант сказал? От нее сейчас зависит договоренность с ремма, а они Инсиву позарез нужны. Потеря союзника — о, северяне не упустят такой шанс. Но ничего, Доминик им его не даст. Пока он дышит, ни одна северная крыса не посмеет войти в дом его семьи.
Верно Ант сказал. Отношения надо налаживать. А как наладятся — там можно будет отыграться. Пробежавший мимо солдат поклонился. Искр стало меньше.
Надо успокоиться, на горячую голову переговоры не ведутся.
«Она» обнаружилась сразу за поворотом. Доминик переменил лицо, улыбнулся так радушно, как только позволяли мимические мышцы. О, это его талант! Стоило так улыбнуться — даже северяне шли на уступки. Помнится, как-то на переговорах с Лио — а он страшный сноб, этот Лио, только с Домиником на переговоры и пошел, — Доминик так его заболтал, что уже через десять минут получил приличную партию лайтовского минерала, на треть больше, чем планировал. Даже Ант тогда сказал, что никогда не чувствовал Лио в настолько благостном расположении духа. А еще как-то раз...
Агата даже не обернулась на его шаги и пошла дальше. Ей надо бы проверить слух.
— Агата! Госпожа Карви, подождите! — Дом распростер руки и нагнал ее в два шага. — Куда же вы так торопитесь? Я вас искал!
Карви остановилась и... вздохнула? Доминик стоически удержал улыбку на месте. Как же она его достала.
Ремма повернулась с вежливым выражением лица — отражением лица Доминика.
— Господин Марьер. Добрый день. Чем могу служить? Мне казалось, вы согласовали все запросы по обеспечению Инсива еще утром. Возникли новые потребности?
Дом посмеялся и положил руку на плечо Агаты.
— Вы как всегда проницательны, Агата! Потребности действительно возникли. Сущий пустяк, но, — он наклонился, — личного характера. Понимаете меня?
— Боюсь, что нет. И не могли бы вы убрать руку, господин Марьер? Мы с вами не любовники, чтобы обниматься.
Дом отдернул ладонь, ошпарившись. Какие к чертям любовники? Он?! С кем-то кроме жены?!
— Да что ты себе!.., — он вспомнил слова Анта — и оправился. — Вы правы. Мы с вами даже не друзья. Я ваш командир.
— Замечу, что, в отличие от детей с моего острова, я не ношу рыжий амулет, — она коснулась ключиц левой рукой. — Как и большинство моих соотечественников на данный момент.
— Это вопрос времени.
— Какого?
«Времени, когда ты...» Доминик протяжно вдохнул и протянул улыбку от уха до уха.
— Ха-ха-ха, очень остроумно, Агата, очень! Вот уж чего вам не занимать, так остроумия. Однако, все же, я хотел попросить об одной услуге.
— Попросить или приказать?
— А это, Агата, зависит уже от вас. Я исключительно с благими намерениями, но могу и настоять.
Агата издевательски долго оправляла юбку. Что ты там поправляешь, на юбке ни складки!
— Я слушаю, господин Марьер, — сказала она наконец.
— Отлично! — Доминик хлопнул в ладоши и снова потянулся к ее плечу, но вовремя остановился. — Агата, мне потребуется один маленький простенький переход. Вы даже прекрасно знаете это место! Так что, с вашими умениями, с вашим опытом, это не составит труда!
Лесть ее не проняла.
— Назовите место. Я не читаю мысли.
Еще бы ты читала.
— Всего-то остров лекарей.
— Вам нездоровится?
— Это личный вопрос.
— Так ведь это личная просьба.
Доминик улыбнулся еще шире. Насколько сильно ему нужно расположение ремма? Ант, конечно, прав, но...
— Я могу открыть переход в опенульский пункт, если это вопрос срочности, — Карви моргнула, она не шевелилась. — Раз вы не хотите воспользоваться лодкой.
Доминик остыл и понизил голос.
— В этом и дело, — он подмигнул. — Агата, мне нужно открыть переход вглубь острова лекарей. Понимаете, о чем я? Ну, Агата, вы понимаете, вы же так умны.
— К сожалению, не понимаю.
Как же тяжело вести переговоры с тупыми людьми.
— Мне нужно, как бы сказать, посетить остров лекарей, не проходя первичный контроль. Попасть непосредственно к палатам, в обход лекарей. Теперь вы понимаете меня?
В карих глазах что-то сверкнуло. Агата прищурилась. Хитро так, по-умному, как только умные женщины щурятся. Вот так! Доминик кивнул себе. Да, выманить такого смышленого опенула с Реммы было правильным решением. Инсив уже давно простаивал без регулярных поставок, и Доминик еще в начале карьеры пообещал себе решить этот вопрос — и вот, она здесь, верная, рассудительная и...
— Сожалею, господин Марьер, но я не стану этого делать.
Какая же тупая!
— Это нарушение закона, и мы оба это знаем, — она отступила. Доминик сжимал воздух и давил улыбку. — Я не собираюсь нарушать Соглашение о лекарях, и не советую вам.
— Благодарю за совет, Агата, но ты не в том положении, чтобы мне их давать. Хорошо, я хотел по-человечески, но ты вынуждаешь меня...
— Приказать?
Доминика начало потряхивать. Искры магии вспыхивали и долетали до ее наглого лица. Доминик сдержанный и мудрый, но если его так откровенно провоцируют!..
— Не перебивай командира.
— Прошу прощения, господин Ма... — она зависла на одном слоге и хлопнула губами, — ...рьер.
Никогда еще у Доминика не вызывала столько ярости собственная фамилия.
— Вы не мой командир. Напоминаю, ремма еще не сменили камни.
— Пока не сменили. Ты отбиваешься от коллектива, Агата. Договор уже подписан, и...
— ...И вы не можете заставить меня подписать его, — она, эта мелкая стерва, улыбнулась. — Но вы вынуждены считаться со мной, потому что иного варианта у вас нет. Оттого вы и злитесь. Вы забыли, каково это — считаться с кем-то. Быть может, вы вспомните даже такое слово как «компромисс». Или «проигрыш».
— Послушай ты! — Доминик схватил ее за руки. Искры метались и впивались в ее кожу. Она ему надоела! Она ему уже костью в горле стоит! Он командир, главный человек в лагере, а эта жалкая девчонка его так нагло провоцирует! — Решила, раз ты умеешь дверки открывать, так сразу стала неприкосновенной? Думаешь, я не сделаю ничего с тобой? Давай-ка напомню, — он дернул ее на себя, — ты здесь — никто. Я позволил вам жить здесь, но я так же легко могу вас отсюда выгнать, и мне абсолютно плевать куда ты и твой народ пойдете. Пока у вас нет рыжих амулетов, вы для меня — никто, и не думай, что ты какое-то исключение. Незаменимых нет, Карви, ты, бесполезная пустышка! — Доминик осклабился. — Инсиву не нужны пустоцветы.
Агата пошевелила синюшными пальцами. Как лапы перебитой птицы.
— Не ломайте мне руки, господин Марьер. Они вам еще понадобятся.
Доминик с огромным трудом разжал кулаки. Искры разлетелись от фиолетовой кожи.
— Ненадолго, — прошипел он. Агата молча растерла запястья и даже не отошла.
Доминик выпрямился, спина хрустнула. Агата пялилась на него пустыми глазками откуда-то далеко-далеко снизу. Если он поднимет ногу, но раздавит ее одним движением. Но вдруг Агата начала увеличиваться — уже не одним движением, уже придется давить сильнее, уже не поднять на высоко ногу, придется давить рукой, или двумя руками, или... Доминик глубоко вдохнул. Как там Ант говорил? Верно Ант говорил. Доминик мудрый командир. У Доминика всегда есть запасной план.
— Не буду больше отвлекать тебя от прямых обязанностей. Вечером жду официального отчета. И лучше бы никому из инсивов не иметь к тебе претензий.
— Надеюсь, никто из инсивов не имеет ко мне претензий, господин Марьер. Всего хорошего.
— И тебе, Агата. Здоровья и благополучия.
Доминик развернулся. Агата стала опять маленькой и незначительной — глупый пустой цветок под сапогом, — так что он оставил ее там, далеко внизу, и пошел, чеканя шаг. Из-за угла вывернули два солдата и покорно прижали руки к амулетам. Дом вдохнул, улыбнулся им и махнул. Агата затерялась где-то сзади, а Доминик продолжил рассекать лагерь золотым ножом, от склада до своего кабинета.
Все верно. У него действительно всегда есть запасной план.
***
До отбоя было еще несколько часов. Но, если Доминик пожелает, даже солнце сядет раньше. Он сказал, что рабочий день окончен. Он был окончен. Кора должна была быть в комнате. Она была.
Кора повела носом. Она чувствовала приближение катастрофы всеми органами чувств, даже теми, которым нет названий в умных книжках, но которые ощущают наиболее чутко. Перед катастрофой иначе пахнет воздух, он становится густой, вязкий, идти в нем невозможно, как в воде, как в киселе, как в расплавленном ледяном металле. Иначе вспыхивают в этом воздухе грозовые мысли, они сворачиваются шаровыми молниями и нависают над головой. Иначе сверкают глаза мужа. Иначе сжимаются его кулаки. Все иначе — и Кора знает, как.
И сейчас было иначе. Она сидела на кровати, не шевелясь, а Дом битый час рассматривал что-то за столом, перебирал бумажки. Он сам закончил рабочий день на несколько часов раньше, он сам задерживался. Дом, кажется, вовсе не заметил, как Кора вошла, разделась, юркнула под одеяло. Если не заметил, это хорошо. А если заметил? Что, если он заметил?! Тогда, выходит, он специально ее игнорирует? Неужели обижен? Или зол!.. Кора и без того едва дышала, а теперь даже запахи чувствовать перестала. Уж лучше она умрет сейчас тихонько от удушья, чем дождется, пока он поднимет голову.
— Коралина.
Он сказал это — иначе. Но иначе, как не было знакомо Коре. И это пугало. До дрожи в голосе:
— Д-да?..
Пугало.
— Подойди ко мне.
— Я н-не одета.
— Ты кого-то здесь стесняешься? Подойди.
Его руки не дрожали. Его глаза оставались на бумаге, светящиеся в пламени свечи. Кора подтянула одеяло и соскользнула на пол. Она почувствовала себя полупрозрачной и, одновременно, отвратительно огромной.
Будь ее воля, она бы не возвращалась в комнату вовсе, но со дня свадьбы воли у нее не было.
Кора несколько часов провела у Греты, иногда забирая к себе Анни, провести время. Но сил на дочь не хватало. Ни на что сил не хватало. Кора стала блеклой и неважной, руки одряхлели, она хотела просто лежать где-то в темном уголочке и покрываться пылью. Как шкатулка. Там и свернуться, рядом со шкатулкой.
Грета цокала и говорила много неприятных вещей о Доме, но у Коры не было сил даже на то, чтобы ей возразить. Все силы уходили на мысль: вечером ей придется вернуться, ей придется закрыть дверь их с Домиником спальни, придется раздеться и лечь в кровать, куда ляжет и он, придется оказаться возле него, кожа к коже, и никого кругом, только он с ней, и никого кругом. Эти мысли сжигали изнутри.
И вот Кора здесь. Идет, бесконечно долго, к столу. И Дом здесь. Бесконечно долго ее ждет.
Она остановилась в двух шагах. Дом читал документ. Что это? Донос? На что? На какой момент? О чем он сейчас спросит, о чем Коре невозможно будет соврать? Дом, скажи, скажи, пожалуйста, не молчи, не мучай! Лицо у него не менялось. Если бы оно поменялось хоть чуть-чуть, сердце стукнуло бы с этими изменениями — а так оно замерло, и Кору начало мотать, качать, как от недосыпа, как от крайнего истощения, она падает, падает, падает. А падать нельзя.
— Коралина, ты знаешь женщину по имени Сондра?
Он задал этот вопрос так, что Кора чувствовала: ответ может быть только один. Ответ может быть только правдивый. Он уже знает, какой будет этот ответ, и сейчас Коре жизненно необходимо его угадать.
Прости, Сондра!..
— К-кажется, слышала. Может, на острове лекарей пересекались?
Доминик положил документ. Кора бы рухнула рядом на стол.
— Может или пересекались?
— Ой, Д-дом, я плохо имена запоминаю, ты же знаешь. Но я что-то похожее слышала на острове лекарей... Да, припоминаю. Я подумала еще, может быть, все-таки «Сандра», такое имя необычное, знаешь...
— Хорошо, — Кора выдохнула. Хорошо!.. — Что ты знаешь об этой Сондре?
— Н-ни... ничего.
Доминик поднял глаза. Его зрачки, два черных кружка, начали удаляться, а вместе с ними удалялась душа из его глаз, улетала, как птица.
— Правда, Дом! Я... мы если и говорили, то парой слов только перебросились. Честно. Я даже не уверена, что точно помню, как она выглядит. Да, точно, я ее даже указать не смогу! А кто это?
Зрачки замерли на горизонте. Кора часто моргала, чтобы не отводить взгляд от этих двух точек. Вернутся или пропадут без следа? Если вернутся — тогда Кора сможет жить, оживет, как с возвращением... Она опустила глаза.
Бумаги на столе мужа начали темнеть, их затягивал ужас. А что, если Сондра виделась с Домом? Что, если они поговорили, и она все рассказала, про встречи, про путешествия на остров лекарей, про — про Вирта!.. Что, если Дом не обрушил катастрофу на нее, потому что катастрофа уже обрушилась на кого-то еще? И эта иная инаковость — просто отзвук уже отгремевшей бури?! Что, если...
Кора стиснула одеяло, как хотела сейчас стиснуть шкатулку. Чтобы почувствовать, за десятки километров — живой, живой, живой. Там, в деревянных стенках, его живое сердце.
— Не бери в голову, — Доминик откинулся на спинку и протянул руку. Свет заплясал на обручальном кольце и забился, заточенный в перстне с когтем.
Кора знала этот жест. Она обогнула угол стола и приблизилась. Дом положил ладонь на ее талию. Ровно, линия к линии, выемка к изгибу, шов ко шву, как и положено. Они же муж и жена, одно целое. Они же вместе четыре года.
Дом привлек ее к себе и уместил на колене. Кора прижалась к нему, большому, теплому и спокойному. Слушала сердце. Тук, тук, тук. Бьется спокойно. Бури нет. Катастрофы нет. Но где же она тогда?..
Сверху послышался свист — Дом зарылся носом в ее макушку. Кора улыбнулась. Все-таки какая она предусмотрительная! Она ведь специально еще днем начисто вымылась у Греты. И к тому же попросила у нее новые мыла и душистые настойки, которыми сама Грета еще не пользовалась — чтобы уж наверняка не пахнуть, как она. Сейчас от волос шел легкий аромат какой-то сладковато-горькой травы. Сама Кора такие запахи не любила, но Дому должен прийтись по душе.
Судя по сытому урчанию — пришлось. Она погладила его под амулетом.
— Ты прости, любимая, — проурчал Дом и поцеловал ее в ухо. — За ту сцену. Я сорвался без причины. Прости.
Кора выписала на его груди сердечко.
— Я не злюсь, Дом, — улыбнулась она. Она правда не злилась. Чего злиться? Сама ведь виновата. Заставила его подозревать, нервничать. Еще хорошо, что все так обошлось, и он сам взял себя в руки.
Обошлось ведь? Обошлось?!
— Я так тебя люблю, Кора. Как ты до сих пор меня терпишь, любимая! Красавица, моя терпеливая, любимая красавица.
Рука Дома заскользила под одеялом. Сегодня Коре нельзя оплошать, Дом только-только успокоился, а отказ может вернуть катастрофу. Тем более, он извинился, назвал ее любимой — это точно не худший вариант, возможно, он уделит ласкам больше времени. А свое нежелание Кора перетерпит. Она же женщина, в конце концов. Для женщин нормально хотеть близости меньше, чем мужчинам.
И все же, где она, катастрофа?
— А чего ты спросил? — шепнула между делом Кора. Пока Дом только начал, он еще может отвлечься и ответить.
— Не бери в голову, говорю же, — Дом проворчал между поцелуями в шею. — Не хочу, чтобы ты думала об этих пустяках. Я с ними справлюсь. Красавица. Я все сделаю, чтобы ты ни о чем не думала.
— Конечно справишься! Ведь ты такой умный и сильн... ах! — одеяло съехало. Кора мечтала его подтянуть, но нельзя. Надо начинать подыгрывать. Но Кора не сможет даже сыграть счастье, если не будет знать!.. — А что, м-м, за пустяки? Что-то у лекарей?
— Не думай, Кора.
— Ну-у-у!
Она по-детски надулась и провела пальцем по губам Дома. Он мгновенно заулыбался. Ему очень нравится, когда она так канючит в постели. Когда-то он сказал, что тогда чувствует, какая Кора маленькая и хрупкая, вспоминает, как ему надо ее беречь.
— Если у лекарей что-то плохое, как же я буду туда ездить! — звонко вздохнула она (Доминик погладил ее по груди, вздохнуть надо было именно звонко).
— Не переживай. Если ты так боишься, можем ездить вместе.
— Нет! То есть, ты же так много работаешь, я не хочу тебя отвлекать. Тем более, сидеть у палаты и ждать — такая скука! Я сама на осмотрах едва не засыпаю.
— О, так я могу предложить осмотр поинтереснее!
Он схватил ее и поднял, встал со стула вместе с ней. Кора вцепилась в плечи, обвила его талию. Одеяло упало совсем, и она почувствовала себя нелепо: абсолютно голая, тогда как муж полностью одет и даже обут. Она быстро повернула голову и со всех, откуда-то взявшихся, сил дунула. Свечка зашипела и погасла. Дом недовольно рыкнул:
— Зачем?
Кора не знала, что тут ответить, так что кокетливо хихикнула. Дом поцеловал ее, глубоко, жарко, с привкусом мяса, которое давали на ужин, и Кора была прощена.
Но неужели он теперь будет ездить с ней к лекарям? Руки бродили по коже. Нет-нет, нельзя! Даже если Кора будет очень осторожна, кто-то из лекарей может проболтаться, что у них лечится опенул. Доминик рычал что-то и кусал. Надо постонать. И откуда он узнал про Сондру? Скорее всего, она ничего ему не сказала. Под спиной оказалась кровать. Да, если бы сказала, Дом бы так просто не отступил. Значит, о Вирте он не зна...а... Кора зажмурилась. О Лермат! Нет, она не станет о нем думать, пока ноги разъезжаются под рукой мужа. Это же ужасно! Отвратительно!
Кора изогнулась и набрала воздуха для крика. Дело нехитрое, но самое сложное — подгадать момент. В остальном, тело уже движется само. Оно уже все выучило.
А сердце стучит и стучит, глупое, стучит и стучит по тому, по чему стучать нельзя. Стучит, как кулак по дверце шкафа, как каблуки отброшенных туфель, как крышка шкатулки, как сердце в этой шкатулке. Стучит. Живое, живое.
Нет! Кора крикнула. Дом довольно зарычал где-то в десятке километров от нее. Нет, нельзя, чтобы Доминик ходил с ней на остров лекарей. Придется от поездок воздержаться (Кора зажмурилась от этого нелепого каламбура; вышло удачно, как раз горло издало стон, а между ног стало привычно жарко, как на раскаленном песке). Но ведь, в конце концов, у нее все еще есть шкатулка. Она жила так два года. Она жила! И теперь она вновь будет жить, надо только...
Думать дальше было неправильно. Думать о другом во время секса с мужем вообще неправильно, Кора. Думать о другом мужчине прямо в секунду, как законный муж в тебя входит, — это неправильно, Коралина.
И Кора старалась не думать. Но он протискивался в ее мысли, проскакивал между ее крепко стиснутых пальцев, смеялся за ушами и щекотал подмышки. Где-то ниже сердца был муж, что-то там делал — Кора не смотрела, на что там смотреть, на свой жирный живот, на то, как колышется кожа на боках, на тупо подскакивающую уродливую грудь? А выше были мысли, мысли, мысли, и сердце стучало.
— Красавица, красавица!..
Кора зажмурилась. Ей нельзя плакать, она не заплачет!..
В глубине разгорелось чужое тепло, рыжий амулет Дома начал мигать перед глазами вдвое быстрее. Сейчас надо подгадать момент. Не слишком рано, но не опоздать. У Коры всегда настолько отвратительно липкая кожа во время секса? Как Дом ее терпит!.. Давно ли на балдахине эта дырка? Надо заштопать. Ох, Кора опять все пальцы исколет! Надо попросить Грету, у нее есть подружки, которые умеют. Не ждать, пока Дом заметит. Ждать? Или уже? Дом стиснул ее грудь, его поцелуи собрали липкость с шеи. Надо сосредоточиться, уже скоро.
— Красавица...
И что же теперь делать с островом лекарей? Когда она теперь сможет вырваться? Может, попросить Вирта открыть переход прямо... нет! Кора, Кора, пожалуйста, не думай, не называй это имя, даже в мыслях. Вдруг оно соскочит на язык, и Дом заметит, и будет катастрофа!..
— Кора!
Кора вскрикнула и изогнулась. Она все это время молчала. Вот глупая!.. Как же она так? Она же знает, что надо кричать! Кора принялась хватать ртом воздух. Пусть Дом подумает, что она едва дышать может.
Амулет вспыхнул раз, другой. Между ног уже саднило. Кора продолжала сжимать и разжимать мышцы, впиваться ногтями в широкие плечи мужа. Он замер. Кора почувствовала стремительно остывающее тепло в глубине живота. Дом выскользнул, и Кора почувствовала, что внутри она такая же, как снаружи — липкая.
Дом лег рядом, протянул руки и коснулся ее гадкой кожи. Пододвинулся, мурлыкнул и бережно прижал к себе. От него пахло близостью и любовью. Не катастрофой. Не бурей. Кора прижала ухо у его груди. Бьется, как пташка, как в первую брачную ночь.
От Коры пахло горько-сладкими травами.
— Я люблю тебя, — шепнул Дом и поцеловал в висок.
— Я тоже тебя люблю, — сказала Кора и потерлась о его кожу, влажную, но не липкую. Повторила несколько раз, чтобы наверняка, чтобы Дом не подумал, что она любит его меньше, чем он ее. — Я люблю тебя, Дом, люблю, люблю.
— Любимая...
— Я так тебя люблю.
Дом вздохнул, как большой конь, и подарил Коре несколько нежных поцелуев.
— Моя, моя...
— Я твоя, Дом, — Кора поцеловала его веки, и они закрылись. Поцеловала ямочки на щеках. — Я люблю тебя.
— Я тебя сильнее...
Кора улыбнулась. Дом сыто заурчал и заснул. Сейчас, растрепанный, в свете амулета, с улыбкой и закрытыми глазами, он был потрясающе красивым. До щемоты в груди — красивым. И Кора снова поверила, что она действительно сама, по собственной воле произнесла на свадьбе клятву в вечной любви и верности этому человеку.
Ямочки померкли, Дом задышал глубоко и ровно, с сопением. Точно заснул. Если бы притворялся, не стал бы сопеть. Кора поправила его светлые волосы — у Анни такие же, светлые, очень красиво, — и осторожно подвигалась. Рука мужа сжала ее бок. Кора улыбнулась. Даже во сне никуда ее не пускает. Она нашарила рядом подушку, подложила между их телами и выскользнула из объятий. Дом стиснул подушку и задышал еще глубже. Анни так же игрушки обнимает.
Кора поднялась и, едва ступая по полу, подошла к столу. Свет зажигать опасно, а шторы Дом задернул. К счастью, амулет светится. Кора переступила с ноги на ногу. Казалось, что за ней тянется след из липких капель. И бедра, как обычно, поднывали. А если Дом проснется? Она посмотрела вниз. Одеяло! Она просто хотела его забрать.
Кора обернулась на кровать — пока спит, — и склонилась над столом. Почерк Дома скачущий, сбитый, как у всех гениальных людей. Если бы Ант не переписывал его указы своими аккуратными округлыми буквами, инсивы бы не могли их разобрать. К счастью, тут были и документы, написанные другими людьми. И схемы. И списки. И имена солдат. И географические названия...
Кора едва дышала. Ее снова повело. Взгляд перескакивал со строчки на строчку. Что все это значит? Что все это?.. Дом спит. Кора сглотнула сухим горлом — и чуть-чуть подвинула одну из бумажек. Внизу лежали еще записи, идеи, планы. Планы...
Кора дрожащей рукой вернула документ на место. Дрожало все. Дрожал взгляд. Дрожали мысли. Дрожали мысли о шкафе, полке, шкатулке — о палате, о койке, о человеке на койке. Кора дернулась к кровати. Дом спит. Дом спит, но может проснуться, и тогда он спросит, «что ты делаешь, Кора» — «мне просто стало холодно, Дом, решила взять одеяло» — «возвращайся скорее, Кора» — «иду, Дом» — и она пойдет, отойдет от стола с документами, потому что она хорошая жена, она не лезет в личные документы мужа, зачем ей вообще туда лезть, она же ничего в них не понимает!.. Дом спит. Кора посмотрела на одеяло. Ноги дрожали. За ней все еще тянулся невидимый липкий след.
Она вытянула снизу бумажку для заметок, взяла ручку и быстро, пока все не покрылось ее липкими прикосновениями, пока Дом не проснулся, написала записку.
***
Сондра еще раз тупо хлопнула ртом. В груди горело, а еще горело под веками, и хотелось что-то сделать, а что именно — непонятно, и от этого горели уже ноги: бежать, бежать, куда-нибудь бежать. Сондра стояла на месте. Она знала, что Доминик жестокий. Но увидеть его жестокость так близко, на чужой коже, Сондра была не готова. Ее потряхивало.
Если Доминик ломает руки за косой взгляд, то чем его так оскорбила Агата? И единственные ли это синяки? А если...
— Сондра, все в порядке? Прошу, подойди, у Вирта для нас важное сообщение.
— Точнее, у Коры, — негромко добавил Вирт.
Сондра откинула жуткие мысли и вышла. Агата стояла, сложив руки так, чтобы рукава натянулись, а Вирт все еще сидел на кровати и крутил в руках бумажку, крохотную, как стикер. Шкатулка лежала у него на коленях.
— Отлично, — Агата отступила, чтобы дать Сондре место. — Вирт, будь добр, повтори, что сообщила госпожа Марьер.
Вирт усмехнулся. Шрам у него снова стал слишком заметен.
— En bref, — он махнул бумажкой, — Доминик собирается уничтожить Соглашение о лекарях.