Глава 10. Точка соприкосновения
— ...И-и-и двадцать одно!
Сондра разбросала карты по кровати.
— Так нечестно! Нельзя столько выигрывать!
— Tutto onesto, Сон, — Вирт перекинул остаток колоды из руки в руку.
— Семьдесят раз!
— Qui.
— За десять дней!
— Еще партейку?
Сондра фыркнула. За все время она выиграла только одну партию — и то, когда Вирт спал. И то с третьего раза!
— Спрашиваешь! — она собрала разбросанные карты и протянула ему. — Давай в техасский. Раздавай.
Вирт мурлыкнул на французском и принялся тасовать колоду, иногда покашливая.
Лекари заставили его остаться еще на неделю — легкие не до конца восстановились (возможно, из-за курения, но Вирт это отрицал). О, как Арно ругался! Сондра пару раз пыталась завести разговор, но диалог неизменно начинался с ее неловкого «Эм, здравствуйте, а подскажите...» и заканчивался «...и передай своему подопечному, что еще неделю мы его здесь держать не собираемся!»
На взгляд Сондры, Вирт выглядел здоровее опекающих его лекарей. Но ей-то что? Друг в порядке, их не гонят, даже больничной едой не приходилось давиться — Вирт притаскивал им лучшие деликатесы со всего света. Сказка! Если бы не парочка «но».
— На что играем?
Сондра быстро огляделась. На столе горой высились всевозможные ставки: от французских печений с непроизносимым названием до местных ягод, которые Сондра от скуки нарвала в округе (и не была уверена, что они съедобные, но цвет красивый, синий индиго).
— Давай на пластыри, — выбрала наугад она.
— Encore une fois, — застонал Вирт.
— Давай-давай, раздавай.
Первым «но» была невозможная скука.
Сондра так и не смогла разузнать ничего про Арно. У самого Арно выспрашивать смысла не было (причину смотри ранее). А у остальных... Ну, она пыталась, но лекари странно на нее косились, и Сондра решила не дожидаться, пока у них возникнет вопрос: «А откуда ты это все знаешь?» Так что скоро пришлось затолкать любопытство поглубже и поискать себе другие, более легальные занятия.
Сондра тихо радовалась, что они оказались тут с Виртом вдвоем — одной она бы полезла на стенку через день. Ну, через день бодрствования. Конечно, немного развлекали обходы: частенько заходила Иннес, она даже сказала пару слов про Акселя (слова были не очень цензурные). Самого Акселя тоже видела иногда, когда прогуливалась по округе.
Сондра, конечно, дурачилась с Виртом. Он даже показал ей пару фокусов с магией (и у Сондры даже почти получилось — если бы кое-кто не отвлекал ее смешными рожицами). Но если у Вирта были процедуры, и Сондре надо было «поторчать где-нибудь пару часов» — тут начиналась пытка.
Она истоптала весь остров лекарей вдоль и поперек. Почти. Чтобы не повторять ошибок с Реммы, Сондра первым же делом уточнила, куда ходить не стоит. Так что чахоточников и птичники она обходила стороной. Может, как раз там и хранилось что-то интересное и загадочное. Потому что из остального острова лекарей, кажется, все выкачали. Он был спокойным, тягучим, однообразным, аж стерильным. Ну, это ведь местная больница, она и не должна быть интересной. Но Сондра все равно выла.
Из хоть чего-то примечательного она нашла конюшни. Они располагались на другом склоне вулкана, возле пустых пашен («Зима», — объяснили ей). Конюшни выглядели... обычно. Крытые стойла, двадцать загонов. Даже Сондра, которая в жизни лошадей только на картинке видела, не удивилась. Сами лошади тоже не удивили. Без крыльев, без рогов, с двумя глазами, с четырьмя ногами — ну что это такое! Как будто Сондра не в стране магов, а у бабушки в деревне (у нее не было бабушки, а если бы и была, то вряд ли бы у нее была деревня, а если бы и была, то вряд ли бы Сондру туда пустили).
Лошади были нужны на пашнях и для грузов. Сондра спросила, можно ли на них кататься, и лекарь, который поймал ее за попыткой открыть загон (она просто посмотреть!) устало поднял брови: «А зачем?»
И правда — зачем? Тут весь остров за час обойти можно.
Вдоль берега, каменистого и пустого, тоже было мало интересного. В основном — простые пляжи (никто не купался, вода холодная). Но было четыре причала, на каждую сторону света. Они с Корой прибыли на западный, но между собой причалы отличались только положением теней в зените. Сондра нашла южный причал и долго смотрела вдаль. Дежурных лекарей на нем не было.
Хотя, интересное все-таки нашлось. Возле западного причала тянулась стена. Просто стена, без крыши или пола, но в ней было много дверей. Очень много дверей. Штук пятьдесят Сондра насчитала. И все — разные, разной высоты, ширины, одностворчатые и двустворчатые, открывающиеся наружу, к морю, и внутрь, к пляжу.
«Так это опенульский пункт, — объяснил Вирт, когда Сондра ему рассказала. — Удобная штука. Когда надо срочно перенести раненного, и времени искать подходящую дверь нет, переходишь через первую попавшуюся — скорее всего, в пункте такая есть».
Сондра попыталась вспомнить, через какую дверь перенесла Кору той ночью, но так и не вспомнила.
— Сет.
— Фулл-хаус.
Ну кто бы сомневался!
— Мог бы и поддаться хоть раз, — буркнула Сондра.
Она не представляла, как в покере можно поддаваться. Но она и не представляла, как можно выигрывать каждую партию!
— Какой мне raison, ma chère? — Вирт подгреб к себе пластыри. — Ведь это я тут больной.
— Тебя же не пластырями лечат. И вообще, может, я ногу натерла!
Вирт, без вопросов, протянул ей горсть выигранных пластырей.
Вторым «но» была Кора.
Она приезжала если не каждый день, то каждые два дня точно. И проводила на острове несколько часов, едва ли не до заката. Интересно, она работает вообще? Чем она занималась до того, как появился Вирт?
Сондра так и не знала, что между ними случилось. И против Коры ничего не имела. Но, завидев ее издалека, старалась спрятаться за ближайший домик и ретироваться на другой склон вулкана. Нет, Кора ничего ей не сделала, да и вряд ли собиралась делать! Но даже Сондре стало не по себе от:
«А как он?»
«Он лучше?»
«Мне можно его увидеть?»
«Он не говорил обо мне?»
«Лекари сказали, его задержат еще на неделю. Он что, умирает?!»
Каждый божий день, из раза в раз.
Но хуже всего были не сами вопросы, а ответы на них. Если Сондра чувствовала силы врать, она отвечала, что у Вирта сейчас процедуры, его беспокоить нельзя, конечно же он говорил про Кору, и только хорошее, и передавал ей привет, но пока лучше его не беспокоить. Глаза у Коры при этом делались такие, что Сондре свои выдрать хотелось — от стыда. И уходила после этого Кора на трясущихся ногах, едва не падая. Кто же ей так нервы расшатал? Ах да...
Если сил у Сондры не было, она мысленно просила у Вирта прощения и направляла ее к нему. По рассказам Вирта, она просто стучалась, ждала ответа (Вирт стойко молчал) и уходила. Звучало просто, но Сондра подозревала, что Коре лучше после встречи с ней, чем после таких безответных походов.
— Пара.
— Флеш.
Сондра уставилась на выложенные карты.
— Мы ставки забыли сделать, — заметила она.
— А, no importa, — Вирт зажал сигарету в зубах и одним движением собрал колоду. — Может, на деньги сыграем? Так, ради интереса! Все отыгранное верну.
— У меня нет денег. У тебя тоже.
Вирт прекратил тасовать и уперся взглядом в потолок.
— Ты чего?
— Вспоминаю, есть ли у меня деньги, — Вирт пожевал фильтр и продолжил перебрасывать карты из руки в руку. — А, вроде были.
— Откуда у тебя деньги? — рассмеялась Сондра. — Народ на площади обворовывал?
— Эй, между прочим, я работал!
— Работал? Ты? — Сондра послушала эти два слова, не поверила и повторила еще раз. — Работал? Ты?
Все равно не поверила!
Вирт оскорбленно фыркнул (у него из ноздрей вылетел дым).
— Да! А что такого? Думаешь, я четыре года предавался праздным удовольствиям в объятьях прекрасных дам?.. Ну, конечно, предавался, но не только ведь!
Сондра снова рассмеялась. Шутник!
— И где же ты работал?
— В казино.
И он снова перегнал колоду в воздухе.
Сондра даже не знала, пищать ей от восторга или от возмущения. Она просто запищала. Ну конечно! Как она сразу не догадалась? Вирт еще при знакомстве назвал себя мошенником — а где мошенничают больше, чем в азартных играх? Теперь ясно, почему его невозможно обыграть. А Сондра-то думала, что это из-за магии.
Ну точно! Из-за магии его невозможно обыграть!
— Меня наняли, когда я чуть не обчистил Монте-Карло, — Вирт закрутил колоду. Сондре показалось, что у карт сменились рубашки.
— Зачем тебе обчищать Монте-Карло?
— Сон, мне было скучно! Я хотел развлечься. Я же не знал, что у казино не принято выигрывать! Ну и сыграл пару-тройку партеек... Меня заметили и предложили работу. Не скажу, что я был enthousiasmé, но жить мне хотелось больше, чем не хотелось работать. Erano molto convincenti.
Да уж, вряд ли люди, владеющие казино, владели бы им, если бы позволяли его обчищать любому... а сколько тогда Вирту было? Шестнадцать? Как он вообще попал в казино? А, ну да. Словно бы его кто-то остановил.
— И ты работал крупье?
— Когда как! Было настроение, мог постоять. Но чаще садился за стол с игроками — и les ai enfumés! — он расхохотался. Видимо, вспомнил лица дядечек в костюмах, которые теряли свои миллионы. — Sí, fue muy divertido... Хорошие ребята. График свободный: за одну ночь можно было так отыграться, что потом неделю никто не позовет. The House always wins, но мне перепадал процент. На сколько же мы тогда договорились?.. А, не помню! Да и da igual.
— И долго ты так богатых раздевал?
— О, Сон, богатых я раздеваю до сих пор. И бедных. Не так важно, сколько стоит твое платье, если оно полетит на пол, — он подмигнул, и Сондра закатила глаза (и немного покраснела). — Что до казино... Год? Или пару? А, не помню. А потом, — он прекратил тасовать и потер щеку со шрамом, — стал слишком приметным.
Сондра постучала по бедрам от неловкости — и не сдержалась.
— Это тебя из-за твоих делишек так?
— Нет, — кратко ответил он. — Так, Сон, на что играем? Давай на раздевание!
— Ага, разбежался!
— Могу дать тебе фору.
— Вирт!
Они оба расхохотались.
Вирт закашлялся, и Сондра потянулась за лекарством — она уже выучила, какое где, несмотря на то, что Вирт их постоянно переставлял. Но он отмахнулся, постучал по горлу со смешным лицом и продолжил раздавать.
Третьим «но» был Мор.
С ним вышла ситуация, которую Сондра бы назвала неловкой, если бы Мор не сделал до этого кое-что более неловкое — не утопил целый остров и не оставил бы их с Виртом тонуть. А так — просто небольшое недоразумение. От которого немного подпекало щеки.
День на второй или третий своего присмотра за Виртом (на самом деле присматривали лекари, и за ними обоими), Сондра как раз дошла в прогулках до пляжа, когда ее окликнул Мор.
Нельзя Сондру винить! Во-первых, он окликнул ее достаточно громко. Во-вторых, бежал достаточно резво. В-третьих, Сондра была на взводе и испугана. Если бы не это все она бы... Ну, ладно, она все равно бы треснула его по башке и убежала, но выбрала бы для крика слова поприличнее. На них все окрестные лекари обернулись. Сондра вспомнила сейчас — и вся съежилась. Господи, ну какая дура!..
— Что такое, Сон? Холодно?
— Да нет. Подумала просто о всяком.
Вирт хмыкнул и подтянул к носу веер карт.
Они с Виртом эту тему не обсуждали. Ну, эту тему, голубоглазую. Кроме, собственно, того раза.
Когда Сондра примчалась к Вирту, пышущая праведным гневом, как взорвавшийся вулкан или, как минимум, как пачка разом зажженных сигарет, и сказала, что «этот козлина» их преследует, и почему лекари ничего с этим не делают, и что надо пожаловаться, и что он маньяк, но не тот маньяк, который убивает, а тот, который преследует по подворотням, хотя и с первым можно поспорить, — Вирт расхохотался.
«А ты что думала, bella, он просто так в местной vêtements ходит?»
«В чем?»
«В одежде, Сон! Ты что, не заметила? Он же здесь на лечении, как и я! Не заметила? Ах, Сон, и куда же ты так внимательно смотрела, если...»
Он хохотал так долго, что хохот пришлось прервать для сердечно-легочной реанимации.
А вот Сондре и ни капельки не стыдно! Вот вообще. Вот прям нисколечки. Ну... немножко совсем. Но только немножко!
Когда она в следующий раз заметила Мора (на расстоянии в двести метров), она убедилась: действительно, Мор был в такой же больничной одежде, как и Вирт. И правда, как Сондра не заметила? Он же стал ниже без своих дурацких каблуков.
Сондра не узнавала, в каком отделении он лежит, надолго ли, что с ним случилось и как он себя чувствует. Нет, не потому, что она после того случая убегала от него, сверкая пятками. Совсем не поэтому.
— Опять пара.
— Флеш-рояль!
Вирт рассмеялся, как Доктор Зло, и откинулся на изголовье. Сондра обреченно посмотрела на карты. Она одна — против лучшего шулера всех стран и его картонных приспешников.
— Напомни мне никогда не играть с тобой на деньги.
— C'est de la chance, Сон! C'est la fortune! Ну что, еще одну, пока меня не забрали на exécution.
Сондра вздохнула и позволила ему перетасовать карты.
Так и жили. И это было не так уж и плохо.
Иннес прервала их, когда Вирт пытался вспомнить, как называется комбинация из пяти тузов. Зеленое пятно у нее уже сошло, но лицо оставалось таким же недовольным. Наверное, Аксель ей еще пятен наставил, просто в местах, где не видно.
— Привет, — отвлеклась Сондра. Вирт мурлыкнул что-то на испанском. Карты с кровати пропали. — Как у Акселя дела?
— Чтоб он сдох.
Понятно, бодр и здоров.
Иннес поглядела на заваленный стол, на второй заваленный стол, вздохнула и поставила поднос со склянками на сиденье стула. Пахнуло чем-то теплым и травяным, типа щавелевого супа.
Вирт скривился, а Сондра поднялась. Она не знала, какие именно процедуры проводит Иннес, но раз уж Вирт после двух часов наедине с девушкой морщится, процесс не из приятных.
— Я прогуляюсь пока, — неизвестно кому сообщила Сондра. Вирт прекрасно знал, что она пойдет гулять, а Иннес не было никакого дела.
— Собирается дождь, — отметила она. Надо же, все-таки есть дело!
— Тогда пройдусь, пока он не начался.
— Куртка в шкафу, Сон! — весело крикнул Вирт, и это были последние его веселые слова на ближайшие два часа.
Сондра взяла ветровку (она понятия не имела, откуда Вирт их брал, — видимо, из какого-то магазина «D&G», Сондра такого в Дэнте не видела) — и вышла.
Воздух был стальной, холодный, колол руки тысячей игл и стекал по коже ртутью. Небо, низкое и кучевое, нависало намокшей ватой. Серые камни почернели, зеленые островки — посерели, белые дорожки приобрели оттенок мокрого камня. Сондра вдохнула холод и пошла вниз.
Наверное, погоду можно назвать четвертым «но». Островная зима оказалась затяжным ноябрем с волнами и порывами ветра, сбивающими с ног. Не Сондре жаловаться: в Дэнте климат предоставлял весь возможный спектр грязи и слякоти. Но даже там выпадал снег. А здесь — разве что верхушка вулкана сильнее поседела.
Она сбежала из дома в феврале. Три месяца местной осени провела на Ремме. И вот — опять холод и слякоть. Сондра чихнула. Так и заболеть недолго.
На Ремме было потеплее. Хотя, она располагалась южнее — а значит, дальше от экватора. Интересно, а сейчас, зимой, там было бы так же холодно? Там выпадал снег? Сондра представила: абсолютно белая низина, черные стволы с шапками-сугробами, прозрачные сосульки на крышах рабочих домиков. И вагонетки снуют, вверх-вниз, маленькие и быстрые. А потом наступает ночь, темная, звездная, фиолетовая — и по всей низине загораются огни.
Сондра остановилась. Теперь она уже никогда этого не увидит. Низины, вагонеток, огней — не увидит. И не увидит...
Ветер забрался за шкирку, и Сондра вскинула голову. Ну конечно, кто ж еще!
Мор стоял на соседнем холме и смотрел на небо. Он, белый в зеленом, резко выделялся на фоне черно-серых туч. Он не шевелился, и даже издалека Сондра увидела, как его глаза задернуло дымкой. Задумался о чем-то. Может, тоже о Ремме?
Мор вдруг повернулся к ней. Да черт! Сондра быстро зашагала прочь. Черт ее дернул остановиться! Надо было сразу драпать! Ветер донес шуршание гравия. Это под ее ногами? Или...
Не оборачиваться!
Сондра перемахнула через холм и помчалась вниз. Ноги запутались, споткнулись, Сондра приготовилась лететь кубарем...
Но пришлось остановиться, прямо в полете. Да за что ей это?!
У подножья стояла Коралина и говорила с лекарем. Лекарь, судя по выражению лица, болтал с ней уже больше двух минут — обычно на этой отметке они начинают вспоминать молитвы. Сондра тоже пару молитв вспомнила.
Вот уж из двух зол!.. Она сбежит от обоих. Сондра тихонько поднялась обратно. Камни шумели. Ветер свистел и приносил с того склона чьи-то шаги. О боже! Сондра остановилась. Огляделась, прикинула: до подножья шагов пятьдесят, и Коралина явно ее услышит; что происходит на другом склоне непонятно; до домика Вирта ведет одна тропа, и до развилки с ней надо возвращаться. Сондра покрутила головой. И, не доходя до пика, шагнула вбок с дорожки.
Трава тихо хрустнула под ногой. Сондра перебралась на каменный участок, чуть не поскользнулась и вернулась на промерзлую шершавую почву. Так. Нормально. Должно быть. Сондра быстро зашагала вдоль склона.
Никто никогда при ней не сходил с дорожек. Так вообще можно делать? Или тут земля ядовитая? Наверное, надо было подумать до того, как на нее наступать. Но Сондра, вроде, живая. И сирена не заверещала. И не прибежали дежурные с дубинками и электрошокерами. Наверное, если бы было нельзя, ее бы уже остановили, или хотя бы окликнули...
— Крыса!
Сондра чуть опять не свалилась. Откуда этот?..
— Крыса, крыса!
Не показалось. Ветер закрутил крик вокруг, и Сондра уже подумала, что это ей остров кричит. Во дела! Она-то думала, что остров лекарей будет хрипеть, как заумный старикашка, вроде Арно, но уж никак не пищать детским картавым голоском.
— Крыса! — долетело в третий раз и врезалось Сондре под коленку.
Сондра грохнулась обратно, на ту же примятую траву.
Девочка рядом с ней затрясла головой, как мультяшка — только звездочек вокруг не хватало. Сондра разглядела смазанное, но знакомое лицо.
— Привет! — Анни улыбнулась дырявой улыбкой. На месте провала уже появился край белого зуба. — Кр-р-рыса!
***
Из всех людей, к которым Коралина обратилась бы за помощью, Агата Карви занимала последнее место.
Прошедшие четыре года Агата выполняла обязанности опенула на Инсиве, поэтому не обращаться к ней было невозможно. Но Кора предпочитала передавать свои желания через мужа — который был рад ее радовать. Или через других инсивов — когда муж не был рад ее радовать. К счастью, никто не отказывал. Жена мажортесты — это статус!
Но сейчас Кора не могла обратиться ни к кому, даже к мужу. Особенно к мужу.
Она застала Агату в коридоре возле склада непродовольственных запасов. Лицо Агаты никогда не менялось, не белело и не розовело, под неживыми глазами не растекались круги или морщинки, она никогда не зевала — и Кора не знала, закончила она работать или еще не начала.
— Госпожа Карви!
Агата остановилась, обернулась и посмотрела на Кору без интереса. Красный камень в ее перчатке горел чужеродным огнем, жег глаза.
— Госпожа Марьер. Добрый день. Вы что-то хотели?
Она спросила так, что Кора на секунду забыла, чего хотела. Несмотря на разницу в росте, Агата нависала над ней тенью.
— Я хотела спросить кое о чем, — Кора сжала запястья. — Могу я задать личный вопрос?
Агата чуть-чуть наклонила голову. Неестественно для человека настолько чуть-чуть наклонять голову.
— Зависит от степени интимности вопроса. Насколько мне известно, госпожа Марьер, мы с вами не друзья и никогда ими не были, а потому вы не можете требовать от меня полной откровенности.
Руки снова вцепились друг в друга.
Кора знала. Кора понимала. Кора никогда не пошла бы к ней, если бы не... не...
Прошло уже две недели. За две недели она увидела его только один раз, переговорила только единожды — в самом начале, на третий день после возвращения. Кора готова была кричать. Бить кулаками по полу, рвать волосы, раздирать глотку — так ей больно, больно, больно! Так ей радостно и больно!
Он вернулся! И она его видела, она говорила с ним, она прикасалась к нему, он прикасался к ней, у него были все те же глаза, все тот же голос, все те же пальцы. А потом он отшатнулся и...
Кора глубоко вдохнула. Спокойно. Если до своего возвращения он появлялся на Ремме, то Агата должна была знать. Она не могла не знать. Кора надеялась, что она не знает — и все равно пошла именно к ней.
Почему он отшатнулся? За что?
— Это касается одного нашего... общего знакомого.
Агата чуть-чуть наклонила голову в другую сторону.
— Учитывая высокие положения нас обеих в политической жизни и обширные социальные связи, склонна полагать, что у нас достаточно общих знакомых, чтобы я не угадала с первого раза. Не могли бы вы назвать имя?
Кора зажмурилась. Она чувствовала пятками, как топают в соседних коридорах солдаты. Нет ведь ничего такого в том, чтобы говорить с опенулом? Конечно нет. В этом нет ничего подозрительного. До тех пор, пока в разговоре не прозвучит это имя — его имя.
Никто не должен знать. О боги, если кто-то узнает!.. Кора закрыла рот, чтобы имя случайно не соскользнуло с языка. Оно крутилось на нем, как танцовщица, щекотало горло полами длинного платья и смеялось.
Вирт, Вирт, Вирт. Сивэ — ха-ха — Сивэ — ха-ха — Сивэ — ха-ха.
— Я не умею читать мысли, госпожа Марьер.
Кора отняла руку ото рта. На ней осталась кровавая помада.
— Это... вы знаете, о ком я. Нас с вами связывают не так много людей.
Агата знала. Агата понимала. Кора видела это по ее ненастоящим глазам. Она это печенкой чувствовала. И чувствовала, как эти ненастоящие глаза выворачивают ее кожу наизнанку и покрывают мурашками внутреннюю сторону, красную, кровоточащую, бугристую и уродливую.
Агата шагнула вперед.
— У нас с вами, госпожа Марьер, — она улыбнулась на фамилии, — только три точки соприкосновения. Брат, друг и лечащий врач. Подозреваю, вас интересует не последний, учитывая ваши частые визиты на остров лекарей.
Внутренняя сторона кожи покрылась коркой.
— Потому я и хочу уточнить, о каком человеке речь.
— Я про... — голос осип, и это было к лучшему. Никто же не поймет, если она просто скажет слово? Это же не имя. Она едва слышно шепнула, — ...друга.
— Вашего или моего? — мгновенно ответила Агата в полный голос.
Кору будто хлестнули. Она вся — нарыв, мозоль, по которой елозит жесткий ремешок туфли, и не снять, надо терпеть, дотерпеть до комнаты, там можно будет снять, а до тех пор терпи, терпи, терпи.
Ради него, неудобные туфли — ради него, бежать через весь Инсив — ради него, терпеть — ради него, него, него, него... Как иначе доказать, что он для нее важен!
— Моего, — обреченно шепнула Кора и закрыла лицо.
Это слово эхом разлетелось по всему Инсиву. Он слышал! А если не услышал, ему сейчас доложат — и все, и он поймет, и будет катастрофа!
Что-то разбилось. Кора зажала рот, чтобы не закричать. Осколков не было. Ничего не разбилось. Это Агата отступила назад и стукнула каблуком.
— Я удивлена вашим интересом, учитывая текущий статус этого человека.
— Статус?
— Согласно моим источникам, последние два года он не менялся.
Кора зажмурилась — ее откинуло на два года назад, на эти страшные дни-недели-месяцы-года, протащило по ним, как груз на хвосте коня, по всем ямам и камням, изодрало душу, раздробило моральные силы; протащило до самого настоящего момента, бросило здесь, искалеченную, но живую. Живую, живую. Она всхлипнула и через силу подняла веки. Агата сдержанно зевнула.
Видимо, все-таки заканчивает работу.
— Госпожа Марьер, если вы не собираетесь продолжать разговор...
— Мы обе знаем, что это не так.
— О чем вы?
— Вы понимаете.
Ее нарисованные глаза превратились в две закрытые портьерами декорации.
— Боюсь, что нет, госпожа Марьер. Ведь, если бы я понимала, то возник бы закономерный вопрос, откуда понимаете вы.
У Коры нутро похолодело.
— Я... просто...
— Вероятно, вашему мужу будет интересно узнать, насколько тесно вы общаетесь с ремма на острове, раз предполагаете подобное...
— Нет! Я не общаюсь с ремма! Ну, то есть, не больше, чем требуется.
Если Дом решит, что она общается с новичками, а если решит, что общается слишком близко, а если... а если... Но ведь никто ничего не докажет! Из ремма она общалась только с Мором — которого в лагере нет. Ну и с Агатой. Больше ни с кем! Никто не подтвердит! «Дом, давай поспрашиваем ремма — они скажут, что я ни с кем не говорила. Зачем им врать, правда?» А если кто-то решит соврать? Если Агата их подговорит? Но разве Дом им поверит? А если...
Через темноту сверкнул красный амулет.
— Я все еще не умею читать мысли, госпожа Марьер. Полагаю, как и вы. И вам просто неоткуда получить подобную информацию, если только не от ремма. Или не напрямую от...
— Агата!
Кора подпрыгнула вся разом, как капля каучука, и приземлилась такой же, застывшей и тугой. Голос прилетел первым. А за ним, верной свитой, последовали шаги. Тук-тук-тук — ровно в такт с ударами сердца. Оно за четыре года уже подстроилось.
— Милая, как ты? Все в порядке? — голос обволок, лег на плечи, окутал шею. Кора согнулась. — Обычно ты в это время в комнате, я даже не ожидал тебя здесь увидеть.
— Д-да я... привет, да, я решила пройтись.
Она боялась поднять глаза. И не поднять не могла. Если не поднять, муж решит, что она что-то скрывает. Если поднять, муж увидит, что она скрывает.
— Дорогая, ты бы сказала. Мы бы с тобой вышли вместе.
— Ты же работаешь.
— Для любимой жены я всегда найду время.
Он только сейчас подошел. Дом поцеловал ее в щеку и погладил по плечу. Стоять стало проще.
— Тогда бы к тебе не цеплялись всякие личности, — Доминик бросил в Агату тяжелый взгляд. — Агата, ты закончила все дела?
Агата посмотрела прямо на Кору — и улыбнулась. О боги!.. Зачем Кора вообще к ней пошла? Она же знала, чем все кончится!
— Я как раз направлялась к следующему складу, но госпожа Марьер, — улыбка растянулась еще сильнее, будто эту фамилию иначе, как с улыбкой, произнести было невозможно, — остановила меня с просьбой.
Пальцы мужа на плече сжались.
— С просьбой, — надо поднять глаза, надо, надо, но Кора не могла себя заставить, и наверняка делала ситуацию еще хуже. — Милая, что-то случилось? Если тебе нужна помощь опенула, ты могла бы попросить меня. Ты же знаешь, я передам в ту же минуту.
— Д-да я... я не хотела тебя отвлекать. Там дело-то пустяковое. Мне, наверное, уже не надо, я так подумала, да, ну точно не надо.
Пальцы мужа сжимались и сжимались. Агата улыбалась и улыбалась. Кору трясло. Сейчас. Сейчас будет катастрофа. Сейчас, сейчас, сейчас...
— Ваша супруга собиралась сделать вам сюрприз, господин Марьер. Потому и обратилась ко мне напрямую
У Коры внутри стало пусто и просторно. Пальцы на плече разжались. Кора испугалась, как бы она, такая пустая и просторная, не улетела под потолок.
Она послала Агате благодарный взгляд, но Агата на нее уже не смотрела.
— Сюрприз? — Дом редко переспрашивал, голос у него в такие моменты становился легким, сверкающим. — Милая, совсем не стоило.
Он поцеловал ее — коснулся улыбкой губ. На щеках у него горели ямочки.
— Д-да вот... да, захотелось тебя чем-нибудь порадовать. Ты столько работаешь, столько проблем в последнее время, вот... н-но теперь-то сюрприза не получится.
— Брось, милая, какие это проблемы! — он махнул рукой, и вдруг глаза у него закалились, зрачки сжались до точек. — Но да, Агата, кто тебя тянул за язык? Женщина просит тебя об услуге, а ты ни в грош не ставишь ее просьбу! Я не просил тебя разбалтывать!
— Прошу прощения, господин Марьер, впредь буду осмотрительней с чужими секретами, — и она снова посмотрела на Кору. — Однако уверена, что сюрприз вас все равно очень удивит.
И Кора рухнула обратно на землю, набитая холодом и кипятком.
— Нам подачки не нужны. Верно, милая? — Кора кивнула; она все равно не понимала слов, но она понимала интонацию и что надо кивнуть. — Да, именно. А ты, Агата, иди работай, а не болтай языком. Я не хочу повторять за недоумками, но идея лишить тебя выходных не такая уж и глупая. Если ты всегда так отлынивала, придется держать тебя в черном теле.
— Нет нужды, господин Марьер. Я немедленно вернусь к исполнениям своих обязанностей. Обращайтесь, если потребуется помощь. До свидания.
Кора услышала, как рядом, в груди мужа, зреет рычание.
Агата ушла в потемневшее поле зрения. В темноте она продолжала что-то разбивать об пол.
— Дай мне терпения выдержать эту стерву, — на одном дыхании проговорил Доминик, непонятно к кому обращаясь. — Кора, она тебе сильно надоела?
— Порядком.
— Вот и мне. Неудивительно, что авитар Реммы чокнулся, с такой-то гадюкой.
Рука, поглаживающая плечо Коры, остановилась, и пальцы сомкнулись ровно на том месте, где смыкались раньше.
— Кора.
— Да?..
— Мне ведь не нужно объяснять, чтобы ты не общалась со своим, с позволения сказать, «братом»? Ты меня понимаешь.
Кора натянула улыбку. Она натягивалась тяжело, как платье из юности.
— Конечно, Дом. Я не стану общаться с преступником. Как я могу! Да и... разве он не погиб?
Рука продолжила гладить и прижимать к груди.
— Ох, если бы, если бы... Но не волнуйся, он нам не угроза. Веришь?
Кора кивнула в ответ на интонацию. Дом рассмеялся, поцеловал ее в макушку и пошел по коридору, прижимая к себе.
— Ладно, милая, давай вернемся в комнату. Я скоро сам с ума сойду с этими чертовыми «красными». Нет, ну надо же думать, требуют равные права! Мои люди с детства боролись за Инсив, умирали за него, лишались магии, каждый день рисковали — а они, эти изнеженные пакли, хотят с ними в один ряд! Кора, ну представляешь?..
Кора только успела поддакнуть — она совершенно не разбиралась в политике, но в ней разбирался Дом, так что все, что он говорит, правильно и хорошо для Инсива. Он пустился в рассуждения о законах и положениях, об Уставе, о военной службе, а Кора просто ловила момент, когда надо кивнуть или воскликнуть «Не может быть! Как они посмели!». Самое сложное было не перепутать. Но Кора уже наловчилась.
И как раз надо было ахнуть «Как ты здорово придумал!», и Кора уже открыла рот — но послышался совсем другой крик.
— О, Кора, ну вот ты! Черт тебя поймаешь!
Кора захлопнула рот, чтобы Дом не подумал, что это она выругалась.
Глаза у него снова начали темнеть. Нет! Все ведь только чудом обошлось, он только отвлекся от Карви! Но Кора уже понимала, что сейчас будет.
Голос, окликнувший ее, принадлежал женщине, которую Доминик ненавидел сильнее, чем Агату Карви. Наверное, в мире в целом не нашлось бы женщины, которую он ненавидел сильнее.
Он развернулся вместе с Корой.
— День добрый, — процедил он, прижимая жену к себе. Кора пискнула:
— Привет, Грета.
Грета вывалилась из-за угла и подкатилась к ним серо-костлявым комком. Кора только взглянула на нее — и возвела глаза к небесам. О Лермат, дай ее мужу столько терпения, сколько у тебя есть на всех мужчин мира! Ему нужнее. Грета, о боги, неужели ты хотя бы сегодня не могла подобрать наряд поприличнее! Они же ей дарили. Не боги — Марьеры.
— Здрасть, — отмахнулась от Доминика Грета. — Кора, где ты пропадаешь постоянно? Я как ни выберусь к вам, тебя нет!
Доминик молчал. Кора чувствовала, как его взгляд прожигает в ее макушке маленькую дырочку, высматривает, какие мысли собираются подойти к ее языку.
— Я была занята, Грета, — настолько отстраненно, насколько возможно, ответила Кора.
Дом хмыкнул. Правильно.
— Случилось чего? Тебя и в детском не выцепить, и в комнате нет...
Грета, пожалуйста, замолчи, замолчи, замолчи!
— Я... стала чаще гулять в последнее время. Свежий воздух благотворно влияет на...
— Не нужно оправдываться, Кора. Грета, откуда у тебя столько свободного времени, что ты шастаешь по чужим комнатам? Нет, если ты так скоро справляешься со своими обязанностями, так я добавлю!
Грета закатила глаза — две блекло-серые луны описали круг по краю желтоватых век. Кора зажмурилась. Она слышала, ощущала кожей, ловила по поджилкам, насколько Дом в бешенстве, она не хотела это еще и видеть.
— Я же не к тебе бегаю, что ты завелся опять? К подруге сбегать нельзя. Да и куда мне еще работы? Я с ребенком сижу!
— У твоего ребенка есть отец, и если надо...
— Ты этого отца в хвост и гриву гоняешь. Я-то его не вижу! Что уж о сыне говорить.
Доминик очень долго выдыхал. Кора услышала тот звук, с которым ветер бьет по раскаленному листу металла — звенящее шипение.
— Не перебивай меня.
Судя по тому, что вдох повторился, — Грета еще раз закатила глаза.
— Ой прости-прости! Так это, Кора, пойдем! Мне с тобой обсудить надо...
— Никуда она не пойдет!
Кора на свой страх приоткрыла глаза. Доминик возвышался перед ней горой мышц и ярости, форма натянулась у него на спине. Грета мышкой выглядывала сбоку. Коре хотелось кричать. Она держалась.
— ...кое-что. Пять минут, туда-обратно, женские штучки.
Доминик двинулся назад, чуть не задавил Кору и отпихнул ее на пару метров от Греты.
— Никуда она не пойдет! Ты с первого раза не услышала?!
Грета провела пошло-красным языком по зубам.
— Ну услышала. Слух пока в порядке.
Грета, ну пожалуйста, не надо!..
В воздухе пахло грозой, густым электричеством и штормом, приближающейся катастрофой. Кора перестала дышать. Если не вдыхать, может, катастрофы не будет. Если, может... Доминик сжимал и разжимал кулаки. Кора поблагодарила Лермат, что она сейчас не видит его лица. Увидела бы — сердце бы остановилось, как у мышонка при виде клока лисьей шерсти, само, только бы быстрее умереть, только бы не переживать мучительную гибель в пасти.
— Я тебе сейчас!..
— Доминик.
Кора услышала удары по полу. Быстрые, четкие удары. Голова закружилась, кровь отлила. Это — ветер, уносящий грозовые тучи. Это — выстрел, убивший лисицу. Это — тишина и спокойствие. Катастрофа миновала.
Ант оказался рядом быстро, но не суетливо, а размеренно, как всегда. Будто это не он ускорился, а все вокруг решили его подождать. Он потянул Дома за плечо. Кулаки Дома сжались.
— Ант! — и разжались. — Ну наконец-то ты здесь.
Будто он его звал. Но Дому и не надо звать, Ант сам приходит.
— Будь добр, угомони свою жену!
Ант посмотрел на Грету сверху вниз, как птица на птенца.
— Она не моя жена. Мы официально не...
— Ну ты понял! Угомони свою с... ш... ж...женщину!
Ант снова посмотрел на Грету. Грета распутно ему подмигнула.
— Что случилось?
— Да ничего. Я просто хотела перекинуться с Корой парой слов, а он на меня накинулся.
Ант нахмурился.
— Накинулся?
— Орать начал! Ну ты посмотри!
— Как на тебя не орать, с... — Дом выпустил негодование с воздухом на долгом «с-с-с». Кора отошла, он не заметил. — Ант. Передай своей... кем бы она себя ни считала, что я не требую ничего сверхъестественного: банального человеческого уважения. Я верю, что у любого человека, который носит желтый камень на груди, есть хотя бы капелька мозгов, чтобы это понять.
— А я-то как верю, не представляешь, — цокнула Грета и осклабилась.
Дом дернулся, но Ант снова положил ему руку на плечо. Дом выдохнул.
— Грета, — сказал Ант, — к мажортесте надо обращаться на «вы».
И сказал настолько ровно, без укора, что даже Кора, обижающаяся на всякую ерунду, не могла представить, как на такое можно обидеться
— Ладно, — Грета сунула большие пальцы в карманы недопустимо-низко-сидящей-и-недопустимо-короткой-юбки и шевельнула недопустимо-красными губами. — Доминик, могу я поговорить с вашей женой? Это не займет много времени, мне нужно обсудить вопрос, связанный с нашими детьми.
Ант убрал руку, и Дом остался на месте. Как он это делает каждый раз! Если бы Кора так умела...
— С детьми... Что там с детьми?
— А вам интересно слушать про режущиеся зубы и цвет...
— Я понял! Черт с тобой, обсудите, что вы там хотели. Кора!
Коралина скользнула под его рукой и оказалась в его поле зрения ровно тогда, когда он ожидал ее увидеть. Дом обнял ее и поцеловал в ухо.
— Как поболтаете, возвращайся в комнату. К тому моменту мы уже... Ант! — крик ударил по голове. — Ант, что там с ремма?
— Они рассматривают компромиссное предложение. Попросили несколько минут. Эмоциональное состояние — положительное.
Дом улыбнулся. Хоть какие-то хорошие новости.
— Хоть какие-то хорошие новости! — он еще раз поцеловал Кору и отпустил. — Тогда вечером я буду свободен, и мы наконец-то проведем время вместе. Согласна, милая?
— Конечно! Жду не дождусь!
Дом повернулся к Анту, и Кора была свободна. Грета сцепила пальцы на ее запястье — пальцы у нее костлявые, колючие, но не злые, — и потянула за собой.
— Погнали, в детский сектор, — сказала она и добавила, понизив голос. — Там не подслушают.
— Не подслушают что? Разговор о зубах?
Но Грета подмигнула и прибавила шаг. Кора от этого подмигивания перестала улыбаться.
Грета молчала всю дорогу по основному корпусу, как мышка. Мышью ее, конечно, прозвали не из-за этого — даже наоборот, обычно Грета болтала без умолку (даже с теми, с кем болтать не стоило). А из-за невзрачных серых волос и выпирающих из-под накрашенных губ желтых резцов. Они мелькали, когда Грета говорила — что происходило часто, — и Коре по началу общения казалось, что Грета подтачивает об нее зубы. Наверное, где-то на душе Коры до сих пор есть рубцы.
— Как Грэг? — спросила Кора, только бы не думать дальше.
— А! Заболел, прикинь? Мы у него посидим, не против? Не хочу его одного надолго оставлять. Мало ли, жар опять.
— У него? А мы не заразимся?
Грета выставила вперед зубы и прыснула:
— Кора, если б эта дрянь была заразная, я б уже вас всех обчихала. Твоего мужа — в первую очередь.
А Кора подумала, что Дом бы на это сказал: «дрянь к дрянь не липнет». И стало немного стыдно. Она замолчала.
Они прошли по стеклянному мосту, поднялись на нужный этаж детского корпуса, и Грета по-хозяйски открыла дверь:
— Залетай.
Как и Анни, Грэг жил в отдельной комнатке. В отличие от Анни, он оставил комнате вид комнаты, а не аванпоста во время штурма. Кора бы подумала, что тут Грета постаралась, но она видела комнату Греты. После нее бы Грэгу тут еще убираться пришлось.
— Проходи, проходи, — Грета скинула обувь, села на выглаженную кровать и подтянула пятки прямо на покрывало. — Ну, как ты тут, маленький?
Грэг открыл глаза. Это было первое движение, которое он совершил, и, если бы не оно, Кора бы его даже не заметила. Грэг как будто с комнатой слился. Лежал под одеялом так тихо, голова — серая, как у Греты, — точно на подушке, ни единой лишней складки. Как положили, так и лежал куколкой.
Грэг молча посмотрел на Грету и моргнул своими смешными длинными ресницами. Кора улыбнулась. Вспомнила, как Доминик, няньчась с первенцем друга, причитал: «Ну и куда парню такие длинные ресницы? Вот у нашего с Корой сына...» Улыбка сползла.
— Ну-ка, — Грета шлепнула ладонь Грэгу на лоб с влажным звуком. — Так-так... Ну, так и держится. Ну что ты будешь делать!
— Может, к лекарям отвезти? — Кора подошла и села рядом, на уголок.
Грета отмахнулась:
— Да ну еще с простудой к лекарям не гоняли! Сильнее разболеется, пока по морю везти буду. Я тут в лазарете поспрашивала — мне свечки дали. Во такие! — Она широко расставила большой и указательный палец. — Говорят, выбивают любую болячку за ночь!
Грэг побледнел так, что Кора встревожилась:
— Не надо, он боится.
— Да-да, вот такие! Возьму целую пачку — ну, чтоб наверняка. И — р-р-раз!
Грета схватила ноги под одеялом, и Грэг зажмурился, только пушистые ресницы остались торчать.
— М-мама!
— Грета, ну прекрати, ты его пугаешь.
— Не пугаю, а тор-мо-шу, тор-мо-шу, — она заелозила его ногами под одеялом, и Грэг широко распахнул глаза. Он пару секунд смотрел в потолок, а потом начал осторожно отбиваться. — Во! Давай-давай, а то совсем закиснешь.
Грета хватала его за руки и за ноги со звонким «оп!». Грэг молча изворачивался, только иногда кряхтел от натуги. Кряхтений становилось все больше, щеки раскраснелись, глаза заблестели. У него же и так жар! Грета его доведет сейчас, бедный мальчик! Грэг кряхтел, кряхтел, уже почти кашлял и вдруг — засмеялся.
Грета щипнула его за живот и тоже засмеялась. Одеяло смялось так, что наружу теперь торчала детская ступня.
— Во-о-от! — Грета поправила одеяло и щелкнула сына по раскрасневшемуся носу. — Хоть на ребенка стал похож! А то куксишься все, невозможно с тобой.
Грэг улыбнулся — в эту секунду он стал очень похож на маму. И, испугавшись этой похожести, закрыл лицо одеялом. Грета потрепала его по торчащей макушке.
Кора выдохнула. Обошлось.
— Брось. У тебя чудо, а не ребенок.
Грэг осторожно выглянул, одним глазом, и сразу же закутался обратно. Грета откинулась. Она заняла половину кровати, но кровать была настолько большая, что с ней поместился бы еще и Ант. У Анни была такая же, но на ней сама Анни с трудом помещалась.
— Ага. Копия отца.
— Так это же хорошо!
— Так нахрена мне второй? — Грета рассмеялась и важно подняла палец. — Ребенок должен быть ребенком. А этот мелкий огурец, — она тыкнула в живот, и Грэг хихикнул, — даже спит солдатиком! Ну разве это дело? Я, когда с ним ночевала, каждый час подрывалась, проверяла — дышит ли? Ант хоть дышит глубоко — видно, как грудь двигается.
Кора потерла бедро. Когда Анни спала с ними, оттуда не сходили синяки.
— Ты обсудить что-то хотела, — осторожно напомнила Кора. А то Грета уже начала глаза закрывать.
— М? М! — Грета поднялась и улыбнулась резцовой улыбкой. — Ага, хотела.
— Это по поводу здоровья Грэга? У Анни было немного другое, у нее не поднималась температура, да и...
— Об Анни-то и речь. Точнее, не только об Анни.
Кора старалась не шевелиться. Грета смотрела на нее, прищурившись, со своими выдвинутыми зубами, до уродливого костлявая, безгрудая, колкая и острая, как палка или шипастая раковина, — и Кора чувствовала, как ее измученное за сегодня, едва сшитое нутро, снова расползается.
— Мама.
Рука Грэга показалась на фоне материнской мягкой и пухлой. Грэг не схватил, а коснулся, сжал короткий рукав. Смешной такой со своими ресницами.
В мире Коры девочки должны быть такими: мягкими, покладистыми, округлыми и с пушистыми ресницами. А мальчики, наоборот, бойкими, громкими, хватающими за руки и кричащими свое имя. Но в мире Греты и Грэга все было по-другому. В мире Анни и Грэга — все по-другому.
— Мам, — он осторожно потянул.
Грета наклонилась, и Грэг зашептал ей что-то. Опрометчиво. Сделай так с Анни, и она ухо откусит.
— Анни пригласить? — ахнула Грета. — А ты уже выздоровел?
Грэг закивал и сильнее сжал рукав. Кора тоже сжала. Свой.
— А давай проверим, — Грета снова шлепнула Грэга по лбу ладонью. Грэг даже на подушку не откинулся. — Так-так-так... Ну, кажется, и правда, жар спал. Мы можем пригласить Анни в гости?
Кора не сразу поняла, что спрашивают ее.
— А? Д-да... Жар спал, да? Тогда да, можно. И это же не заразно, ты говорила. Если Грэг хорошо себя чувствует, можно пригласить. Ненадолго. Да?
Грэг сел так прямо, насколько позволял детский позвоночник, оттянул край теплой кофты, коснулся амулета и что-то снова зашептал.
Через десять секунд в коридоре послышался топот табуна лошадей. Если Кора что-то знала про свою дочь, то это она.
— Ура!!! — Анни влетела, сверкая улыбкой, амулетом и глазами. Пролетела ураганом по выглаженной комнате, снесла все, что не приколочено, и залетела на кровать. — Грэг!
Она навалилась на друга, и они оба пропали в одеяле.
Грета сунула руку в комок из ткани и детских визгов и безошибочно вытащила своего. Анни потянулась за ним, как побег цеплянки.
— А что сказать надо?
Анни отцепилась и плюхнулась на кровать.
— Здравствуйте, тетя Грета, — бойко отрапортовала она. — Привет, мам! Грэг, давай играть во вражеский пост! Ты будешь дежурным, а я буду разведчиком! Давай, давай, давай!
Грета отпустила Грэга, и его тут же схватила другая пара рук, утащила на пол. Комната наполнилась шумом.
— Может, не стоило? — Кора подсела ближе, чтобы Грета ее услышала.
Грета довольно наблюдала, как ее сына испытывают на растяжение.
— Да пускай побесятся. Грэгу полезно. Да и Анни тут от скуки вянет. Кстати об Анни.
Кора сглотнула и посмотрела на пол. На нем уже образовалась крепость из подушек и ящиков.
— Лучники готовьсь! — вопила Анни. — Объявляю даннебойный злап!
— Дальнобойный залп, — поправила Грета, наклонилась и забрала из-под ее рук карандаши. — Давайте без лучников, мне ваши глаза целыми нужны.
Анни тоже рассудила, что глаза ей нужнее, и объявила пехотную атаку. Кора вернула Грету к разговору:
— Ты что-то хотела спросить. Про Анни.
— Ага. Обсудить кое-что. Ты же недавно приходила в детский сектор. А к Анни не пошла.
Сердце екнуло.
— М... не помню такого. Может, задумалась и зашла не туда?
— Ты была не одна.
Кора смотрела, как Анни навешивает на Грэга какие-то тряпки и что-то говорит, говорит, говорит, но все слова превращались в высокий звон, вроде комариного писка прямо в голове.
— Я н-не знаю. Просто кто-то зашел следом, эт-то же не значит, что он шел со мной.
— А потом у Анни появилась новая игрушка. Миленькая такая шхунка. Здорово сделана!
Кора помертвела. Дети кричали и возились, но перед Корой возникла стена из стекла в два пальца толщиной — не слышно ни звука, только гулкое уханье, как из-под воды. Она оказалась на дне, на потонувшем корабле, здорово сделанной шхунке.
— Дом подарил, — жалко пискнула она. На губах лопнул пузырь.
Плеча коснулись пальцы. Стеклянная стена тоже лопнула, как пузырь, Кора поджала ноги, чтобы не порезать ступни.
— Кора, я знаю, с кем ты виделась.
Вот и все. Катастрофа. Вот и все. Кора закрыла лицо руками.
— Эй! Ты чего, да не дрейфь! Думаешь, я выдам кому? — Грета потрепала ее, руки упали. — Я тебя просто предупредить: если с южным чудищем еще встречаться соберешься, будьте аккуратней. В этот раз с ребенком сидела я. А если в следующий у кого-то еще сын заболеет, и она выглянет на шум?
Голова едва держалась на помягчевшей шее. Грета улыбалась мышиными зубами, еще более желтыми на фоне смазавшейся красной помады. У Коры задрожали губы — и она крепко обняла подругу. Грета похлопала ее по спине. Кора попыталась прислонить подбородок, но кости так торчали, что никак не получалось.
— Спасибо. Спасибо, спасибо, спасибо.
— На плаху детерзиров!
— «Дезертиров»! Да ладно тебе. Как будто я крыса какая, болтать на каждом углу. Вот что, — она отстранилась. — Захотите снова пошушукаться — зови меня. Я вам комнатку организую. А совсем припрет, так могу и свое тело предоставить.
— Грета!..
— А что? Да слушай, что полоскать потом будет — так мне лишний выходной! А ты хоть поговоришь спокойно. Если кто и заметит, вопросов не возникнет.
— А если...
— А если и возникнут, то что мне твой муженек сделает, а?
Она рассмеялась. Дети рассмеялись с ней.
Кора искусала губу. Грета была громкая, острая и распущенная, она носила непотребную одежду (даже линию живота под майкой видно, как же так можно!), обращалась к мажортесте на «ты», цокала, смеялась, хватала мужчин за руки и плечи, не выходила замуж и ругалась. А еще — жила с Антуаном.
И для Доминика этот последний недостаток перекрывал все предыдущие. И связывал руки. Грета была неправильная, непотребная и — неприкасаемая.
Тела лучше для Мора не найти. Разве только Ант, но Ант немедленно доложит, а Грета — как мышка.
Кора сухо всхлипнула. Она хотела сказать так много, но так мало могла придумать!
— Спасибо, — повторила она.
Грета махнула рукой.
— Я тебя отхомутаю!
— Охомутаю, Анни... Так, — Грета повернулась. — Кого ты там хомутать собралась?
Анни замерла за секунду до того, как взобралась бы Грэгу на спину. Возможно, с ногами. Возможно, без согласия Грэга.
— Вот, — она ткнула на спину друга (друг сел). — Отхомутаю и ножки свешу, и поеду!
— Охомутаю.
— Охомутаю!
— Не на моих же глазах, девочка, имей совесть! Лучше скажи, ты где такого жаргона понабралась?
Анни гордо выпрямилась:
— Так папа говорит! Он говорит, тетя Грета — потаскуха, подставляла жопу за кусок хлеба, а потом дядю Анта от... охомутала, на шею села и поехала! Тетя Грета, а что такое потаску...
— Анни! — Кора зажала рот себе, как будто это у нее сейчас вырвалось. — Анни, милая, нельзя это слово говорить, оно плохое!
Грэг по-отцовски нахмурился.
— Плохое... плохое, Анни.
— Но его папа говорит!
Кора закрыла глаза. Если Дома спросить, он скажет, что дочку научила ругаться Грета, или Кора, или ремма, или самолично богиня Любви Лермат — но только не он. Ему же говорили, хотя бы при ребенке сдерживаться!..
— А что оно значит?
— Ничего, Анни, просто не говори его больше, хорошо?
— Потаскуха, потаскуха!
— Анни!..
Анни заорала только громче. Кора не знала, куда деться, хоть под кровать заползти, хоть на занавесках повеситься. О боги, какой ужас!.. Грета сейчас их выгонит, и знаться не захочет, а потом и Дом узнает, и тогда...
— Это работа такая, — сказала Грета.
Анни перестала кричать и села с открытым ртом. У Коры тоже рот открылся. О нет, неужели Грета сейчас всерьез расскажет?..
— Хлеб с кухни таскала, вот и потаскуха, — разулыбалась Грета.
— Воровать плохо, — сильнее нахмурился Грэг.
— Ага, поэтому и слово плохое. Так что не воруйте и не будете потаск... кхм. Короче, не воруйте и слова такого не говорите. Ясно? А то придется жопу подставлять — а у меня во-о-от такие свечки есть! Правда, Грэг?
Грэг снова побледнел, схватился за Анни и начал нашептывать на ушко — видимо — все ужасы этого вида пыток. По лицу дочери Кора не могла сказать, она напугана или в восторге.
Кора едва скосила к Грете глаза — голову повернуть сил не нашлось. Грета покачивала ногой, следила, прищурившись, за детьми. И выглядела спокойной. Как будто ничего не случилось. Как будто ее не назвали... ну...
— Извини за это.
Грета снова отмахнулась.
— Дети!..
Но Кора извинялась не за детей. Даже не за Дома. Она извинилась за мелькнувшую только что мысль: «Грету назвали именно той, кем она и...»
— Извини.
— Да забей ты, Кора, чер... — она похлопала себя по губам — при детях не ругаться.
— Тетя Грета, а что такое оттра...
— Так, что-то вы совсем свой пост забросили! А ну-ка, на вас нападает морское чудовище! Кто не спрятался, я не виновата, ар-р-р!
Дети снова взорвались смехом (смеялась в основном Анни), и Грета как-то незаметно оказалась на полу. Ее голые ноги залезли в форт, и Анни, с радостным визгом, начала оборону от щупалец морского чудовища. Грэг подавал ей все, что Анни могла использовать как оружие — то есть, почти все, что физически можно было подать.
Грета злобно заурчала и заболтала в воздухе руками. Кора смотрела, как они болтаются, эти руки — нескладно-длинные, изломанные, костлявые, с обломанными ногтями и росчерками шрамов; смотрела на такие же длинные и жилистые ноги, торчащие из-под короткой юбки; смотрела на мышиные серые волосы, распушившиеся от трения о покрывало. Смотрела — и глаза пекло, к горлу ком подступал, и хотелось обнять ее снова, крепко-крепко, и повыть.
Смотрела и не могла вспомнить, когда же потаскуха-Грета, охомутавшая приличного человека, распутная, неприличная, «не подходи к ней, Коралина, от нее несет безнравственностью и помойкой»-Грета — стала ее самой надежной подругой. Единственной подругой.
***
— Какой он прикольный! Кора, да ты посмотри!
— Видела.
— Как он морщится, ха-ха! Ему что, снится что-то, да?
— Ты просто над ним орешь.
— Кора, ну что ты в самом деле?
— Да ничего.
Кора хотела пнуть ножку люльки, но вовремя сдержалась. Скрестила руки на груди, забралась на кровать и нахохлилась. Вирт продолжил курлыкать над кроваткой. «Что ты в самом деле?» Да ты что!
— Короче, нужна пара новых пеленок и эти, костюмчики на все тело. Ты понимаешь. Он опять вырос!
«Серая мышь» Грета показала в воздухе силуэт детского костюмчика, и Вирт понятливо закивал. Ну еще бы непонятливо, он эти костюмчики ей уже пару месяцев таскает! Сам уже наверное разбирается лучше, чем новоиспеченная мамочка. Кора фыркнула. Вирт продолжил пищать над пищащим комочком. Кора фыркнула погромче. Вирт не заметил, а вот Грета заметила.
— Да чего куксишься, Акри, — серая мышь показала свои уродливые зубы. — Давай, тоже подойди. У самой когда-нибудь такой будет.
— Да никогда! — Кора отвернулась. От ребенка пахло чем-то сладковато-кислым, а еще детской присыпкой. Воняло на всю комнату! — Чего ты его вообще притащила?
— А где мне его оставить? Его отца опять на тренировку вытянули. А если я еще неделю прожду, Грэг вообще из всего вырастет.
По мнению Коры, да и пусть бы валялся голышом. Какая младенцу разница! Он все равно только в кроватке лежит и пищит, его можно в пеленку замотать и оставить так, пока не заползает.
— В общем, Вирт, принесешь? — Грета зевнула. — Я бы раньше попросила, да тебя хрен поймаешь.
— Извини, — Вирт рассмеялся и потряс перед люлькой откуда-то взявшейся погремушкой. — А ты какая-то совсем уставшая. Не высыпаешься?
Серая мышь рассыпалась в описаниях, как ей тяжело каждую ночь подрываться, чтобы кормить и проверять своего мышонка, как его отца гоняют, почем зря, а другие девчонки помогать отказываются. «И правильно делают», — закатила глаза Кора.
Она раньше думала, что Грету так не любят, потому что она совершенно несимпатичная. Даже уродливая! Никто не знал наверняка, сколько ей лет (а сама Грета почему-то это скрывала), но фигура у нее была никакущая, а на лицо без смеха не взглянешь. Когда у Греты появился этот просто отвратительно огромный живот, на нее без тошноты вообще смотреть нельзя было. Вот Кора и воротила нос. А потом узнала — девочки-соседки, хихикая и ахая, рассказали, — чем Грета на самом деле занимается. Кора не до конца поняла, но догадалась, что это что-то ужасно мерзкое и неприличное. Конечно же, никто не хотел ей помогать!
Грета раззевалась, выпячивая свои желтые зубы. Вирт задумчиво потряс погремушкой.
— А ты оставь его нам! На пару часов. А сама хоть выспишься.
Грета захлопнула рот. Кора его раскрыла.
— Какое еще «нам»?! — вспылила она. Комочек запищал громче.
— Ну, Кора, мы всего пару часиков с ним посидим! Нам несложно, а Грета отдохнет. Один раз!
— Блин, — Грета потерла затылок с мерзким таким звуком, — а вы справитесь?
Кора хотела крикнуть «нет», хотя они, конечно же, справились бы, просто ей не улыбалось торчать тут с этим комочком, но Вирт опередил:
— Конечно! Я смогу достать, что угодно. Молочную смесь, если он проголодается, игрушки, если заскучает, теплое одеяло, если замерзнет, воду, если ему станет жарко, подгузники, если...
Вирт перечислял так долго, что даже Грете стало скучно. Она все еще морщилась, и Кора едва сдерживалась, чтобы не морщиться в ответ. Ну давай, давай, говори, что думаешь — что Вирту и взрослого доверить нельзя, не то что младенца. Да за ним самим присмотр нужен!
— Ну... лады. Только на пару часов.
Да черт! Неужели ей настолько спать хочется, что она готова спихнуть ребенка на двух подростков? Зато Вирт просиял. Подпрыгнул на кровати, ухватился за край люльки, как будто там не ребенок лежал, а новая книжка или коробка шоколада, и рассыпался в благодарностях. Грета все еще зыркала на младенца. Под глазами у нее и правда темные круги.
— Он вообще мирный, и в это время спит обычно. Но если проснется...
Она начала рассказывать, что делать, если то, что делать, если это, и Вирт слушал с таким вниманием, будто ему какое-то великое знание открывают. Кора цыкнула. Она не собирается этот бред слушать! Ей-то какая разница?
— И Кора, это, если что вдруг, — Грета постучала по амулету. — Зови через поток. Если я не отвечу, зови Антуана.
Кора вспыхнула. Да что за чертовщина! Ей теперь обязательно рядом с этим комком сидеть?!
— А если Антуан не ответит?
— Ответит. Он сразу примчится, — Грета опять зевнула и улыбнулась. — Он отец хороший. Мне с ним очень повезло.
Кора едва не захохотала. Еще бы, повезло! Антуан Штейн, между прочим, один из лучших солдат, опытный маг и участвовал в целой куче сражений! А еще он взрослый, высоченный и победить его на тренировке может разве что Марьер. И то, наверное, потому что Антуан поддается. Да такого мужа себе половина лагеря бы хотела! А его охмурила непонятно кто. Хорошо еще, что он ее в жены официально не берет! Лермат бы такого святотатства не выдержала.
Вирт поднялся, достал из кармана что-то и сунул Грете в руку. Кора вся вытянулась, но так и не разглядела, что это такое.
— Это Анту с тобой очень повезло, — улыбнулся Вирт и вернулся к ребенку.
Грета, зевая, ушла.
И Кора уже не выдержала.
— «Это Анту с тобой очень повезло»! Бе-бе-бе!
— А чего?
— Ничего! Ты вообще знаешь, что она делает? — Кора пододвинулась ближе и с придыханием зашептала. — Вирт, она же с мужчинами спала!
Вирт недоуменно прыснул:
— Ну и что?
— Как ну и что! Вирт, ты понимаешь, она со многими спала. К ней ходили, как к, ну... понимаешь, чтобы это... — Кора густо покраснела. ей даже говорить такое стыдно! А Грета ведь таким занималась!
— Да ну ходили и ходили. Что ей теперь, выспаться нельзя?
— Да как ты не понимаешь!
— Да я понимаю, Кора, — Вирт посмеялся. — Но правда — ну и что? Мне ее теперь за человека не считать? Ей помощь нужна была, вот я и помог. Мне же несложно. И ребенок у нее вон какой замечательный.
— Ребенок этот! — Кора поморщилась и снова зашептала. — Знаешь, а может, он вообще не от Антуана этот ребенок. Мало ли, перед кем она хвостом виляла! А его облапошила, он и поверил, и теперь...
— Да чего ты сегодня такая вредная, Кора?
— Я вредная? — Кора вспылила. — Ну конечно, я — вредная! Раз я такая вредная, то и иди к своей Грете, раз она хорошая, и ты ей помогаешь! А я вредная!
— Чего ты к ней прицепилась? Грета-то тут при чем?
— При нем, — Кора кивнула на люльку и спряталась за спиной Вирта. — Сидеть теперь с ним, фу!
— Да ладно тебе, это же ненадолго. А Грэг очень милый. Смотри.
— Да видела я!
— Нет, ну посмотри! — Вирт отогнул покрывальце и посмотрел на ребенка с таким обожанием, что еще немного — и расплачется.
Кора тоже посмотрела, но смогла только поморщиться. Из мотка ткани торчала розовая голова в белесом пушку, вся какая-то морщинистая, неправильной формы, без бровей, но со странно длинными ресницами, шлепающая губами и пускающая из носа пузыри.
— Правда классный? — спросил Вирт и погладил голову по этому пушку. Так нежно, что младенец даже не проснулся.
— Ребенок как ребенок, — Кора отодвинулась. — Они все одинаковые. Сморщенные такие. Пока не подрастут, вообще непонятно, красивый будет или нет.
Вирт пожал плечами, как будто для него этот комочек уже был красивый. Неужели и у Коры когда-нибудь будет такой комочек? А для нее он будет красивым? Ну, наверное, для Вирта он все равно будет. И от этой мысли Кора перестала дуться.
Она прижалась к Вирту со спины и положила голову ему на плечо, чтобы смотреть на ребенка. Вирт гладил младенца по голове, покачивал переносную люльку на подножках — между прочим, тоже он подарил, — и тихо-тихо мурлыкал колыбельную. Так сладко, что Кора начала засыпать.
— Когда я вырасту, — вдруг шепнул Вирт, Кора открыла глаза, — у меня такой же будет. Ну, — он поправился, — не точно такой же. Но тоже — вот такой, маленький сын.
Кора хмыкнула. У Вирта — ребенок? У Вирта, который пропадает на несколько дней, когда захочет, который поесть забывает и спит до полудня? О, тогда у ребенка должна быть очень терпеливая мама.
— Зачем тебе? — Кора ткнулась ему в шею холодным носом. — Одна морока с этими детьми. Будешь вот, как сейчас, сидеть. Только не пару часов, а несколько лет. И подгузники менять, по ночам подскакивать, а потом у них еще зубы режутся, они орут, как будто это их режут. А потом следи за ними...
— Ну и что? И посижу. И менять буду, и подскакивать, и следить.
— Ты-то? Вирт, да я ж тебя знаю, ты его через неделю бросишь!
Вирт перестал гладить ребенка по голове и ухватился за край люльки. Спина у него стала такая жесткая, что ее больше не было приятно обнимать.
— Я его не брошу. Я как отец не буду, я своего сына никогда не брошу.
Голос у него захрипел, и Кора испуганно заглянула в его лицо.
— Вирт!.. Ты чего? Я же не хотела тебя обидеть, я не про это...
Но то ли Вирт качнул кроватку, то ли Кора крикнула слишком громко, но младенец Греты начал хныкать и кряхтеть. Вирт выпрямился, подхватил погремушки и принялся отвлекать его. А Коре стало гадко. От самой себя гадко и от своих мыслей. Может быть, маленький Грэг и правда не такой гадкий — он хотя бы не думает.
***
— Привет, — ответила Сондра. Подниматься смысла не было, Анни все равно снова ее уронит.
— А чего ты не мертвая? Тебя же казнили!
— Не успели пока.
Анни надула губы. Ответ ей не понравился.
Сондра как-то между делом заметила, что Анни без шапки — светлые волосы торчали, как грива львенка (а есть ли у львят грива?). Холодно же. Мама бы за такое отвесила подзатыльник и натянула шапку на набитую шишку. А потом еще раз бы отвесила — за то, что бегает без присмотра и прохожих сбивает. Что Анни вообще тут делает? И куда ее мама смотрит?
О нет.
Сондра почувствовала загривком, что мама Анни сейчас смотрит как раз на дочь.
— Анни! О боги, я же всего на пару минут отвернулась, ну что же...
Кора подбежала удивительно резво для себя. У Сондры не было и шанса. Пришлось все-таки подняться. Невежливо встречать пытки сидя.
— Ну как же ты... О, Сондра. Надо же, как здорово!
Сондра ни на секунду не поверила, что Кора удивилась. Она же видела, куда бежала.
— Привет. Давно здесь? Я думала, ты не приедешь, недавно же была.
— Ты не рада? — Кора сжала свои запястья так, что пальцы посинели.
— Нет-нет, рада, конечно! Просто погодка такая — не располагает к прогулкам по морю.
Как назло именно в эту секунду ветер перестал. Ну что такое! Сегодняшний день решил над Сондрой поиздеваться? Она даже в покер ни разу не выиграла!
— Да. Да. Просто, — Кора опустила глаза, заметила Анни и подтянула ее за плечи. — Вот, Анни нездоровится опять. Решила показать.
— У меня грипп!
— Не грипп, Анни, а обычная простуда.
— Нет, грипп! Это меня Грэг заразил!
— Ну не грипп, сказали же, и дежурные в лазарете еще... Вдруг хроническое, надо тогда магией вылечить, а то дежурные так... Они хорошие, конечно, просто...
Кора что-то забормотала про дежурных в лазарете, а Сондра посмотрела на румяное светящееся лицо Анни, которая бодро вырывалась из материнских рук.
— Ага, — протянула Сондра. — Ну, я тогда не буду задерживать! Здоровье — это не шутки, надо поскорее показаться.
— О, мы уже показались.
Да блин!
— Лекари сказали, ничего страшного. Сезонная простуда. Но море сейчас неспокойное, мы пока не можем поплыть обратно.
— Мы на лодке!
— Да, милая, на лодке. Начинается шторм, и в такое время лучше не выходить...
— Так вас перенести может?
— О, — Кора натянуто улыбнулась. — н-нет, нет. То есть, это очень мило, спасибо, но я не хочу тебя беспокоить, мы на лодке, просто через пару часов, может, или вечером, да и лекари хотели нам рецепт дать, надо попросить...
— А как ты нас перенесешь? На плечах? Ты сильная?
— Анни, пожалуйста, не надоедай Сондре вопросами.
— Дядя Ант может меня на плече унести! И меня, и Грэга, и тетю Грету, но тетя Грета тощая селедка, так папа говорит. И папа может меня на плече унести! И дядя Мо...
Кора схватила Анни за голову и зажала ей рот. Судя по лицу Анни, девочка начала кусаться. Судя по лицу Коры, она терпела.
Понятно. Значит, Вирт был прав. Что ж, у Сондры появилась одна причина недолюбливать Кору — ее брат по дару.
Кстати о нем. Сондра прислушалась — больше шагов не было слышно. Зато было слышно, как скрежещет по небесному своду туча.
— Дождь собирается, — пространно заключила Кора.
— Ага, — кивнула Сондра.
Помолчали немного — только Анни фырчала в мамину руку и била ножкой по камням.
— Наверное, не стоит долго стоять на свежем воздухе, да?
— Ну да, не стоит.
— Надо, наверное, куда-нибудь пойти?
— Да, было бы здорово.
Они не двигались. Коралина посмотрела на небо. Сондра тоже посмотрела, но ничего нового не увидела. Интересно, а что там рассматривал Мор?..
— Может, — Кора тихо кашлянула. Скорее болезненное «кхе», чем вежливое «кхе», — может, дойдем до... ну, до палаты?
— Там процедуры.
Кора сейчас наверняка извинится, возьмет Анни и уйдет на своих дрожащих ногах к лекарям или к причалу.
— Может, они уже закончились?
Сондра от удивления аж на небо пялиться перестала.
— Да только начались, вроде. И получаса не прошло.
— Ну, может, в этот раз они закончились пораньше?
— Вряд ли.
— Ну вдруг.
Это точно Коралина? Сондра пригляделась к ее глазам — тот же травянисто-зеленый оттенок окиси хрома. Когда Мор вселялся, у Вирта глаза цвет поменяли. Значит, в Коре никто не сидит? Или сидит кто-то с тем же оттенком глаз, что и у нее? Интересно, а...
Коралина отвернулась и потерла нижние веки. Блин, Сондра что, минуту так пялилась, не моргая?
— Что-то не так? — спросила Кора. От растирания глаза у нее немного покраснели.
— Да нет, просто... о, у тебя руки свободны!
— Что? А, ну да.
Сондра опустила взгляд. Кора, догадавшись, опустила тоже. Рядом с ними никого не было.
Через секунду со стороны домика Вирта раздался детский крик:
— Еще одна крыса! Мама, мама, смотри!