33 несчастья

Последующие несколько дней Ривай ходит как в воду опущенный. Дело было не только в том, что у него накрылся секс с невероятной звездой танцпола, хотя данный факт огорчал просто неимоверно. Ему, конечно, оставили номер, но Ривай считал ниже своего достоинства звонить после случившегося. Да что там, ему просто было стыдно за то, что устроил Эрен и к чему это все привело в конечном итоге.

В общем, дело было в Эрене.

Естественно, Ханджи не могла оставить без внимания тот факт, что с ее другом творится что-то непонятное, и разными хитрыми методами пыталась произвести штурм бастилии, которой выступал Ривай. Когда запас хитростей постепенно начал иссякать, Ханджи решила использовать безотказный вариант.

— Дорогой, что ты делаешь вечером? — мурлычет она, наскочив на Ривая сзади и по-хозяйски закинув руку ему на плечи.

В любой другой день за подобную выходку она бы удостоилась нескольких минут уничижительных нотаций вперемешку с отборными ругательствами и взываниями к небесам, которые наказали одного несчастного мужчину наличием в его жизни Ханджи. Ну или какой-нибудь едкой реплики, вроде: «А что, на свидание позвать хочешь?». Чего она совсем не ожидает, так это того, что Ривай — Ривай! — поднимет на нее безразличный взгляд и вопросительно вскинет бровь, безмолвно вопрошая: «Чего тебе от меня надо, женщина? Оставь меня, я мертв внутри».

— Я тут нарыла восхитительный рецепт кеты под сливочно-сырным соусом… — в серых глазах мелькает тень заинтересованности, и Зое понимает, что рыбка заглотила наживку, — и надеялась, что один безумно талантливый доморощенный повар меня порадует за мою инициативу, претворив ее в жизнь.

— Я тебе что, общественная столовая? — ворчит Ривай, тщательно изображая незаинтересованность и раздражение. Губы Ханджи растягивает широкая улыбка — уж она-то знает, что он притворяется.

— Плачу за продукты, — коварно добавляет она, лишая Аккермана самого весомого аргумента.

Ривай вздыхает, так глубоко, что Зое всерьез опасается, что он хлопнется в обморок из-за перенасыщения кислородом. Но ее опасения не подтверждаются. Аккерман, пропустив мимо себя несколько сотрудников, поворачивается к Ханджи и с видом человека, делающего другому человеку огромное одолжение размером с небольшую галактику, произносит:

— Ладно, уговорила.

***

В супермаркете, выбирая продукты, Ривай чувствует себя немного лучше. Его аномальная зацикленность на наглой заднице Эрена за несколько дней успела разъесть мозг настолько, что он опустился до доставки еды на дом. Готовить не хотелось совсем, хотелось сидеть и проклинать Эрена, который совершенно не собирался покидать его мысли, выбешивая до красных кругов перед глазами нахальной самоуверенной улыбкой. Очень красивой улыбкой. Настолько, что на луну выть хочется. И что ты не делай, вытравить его из сознания не получается, равно как и из подсознания.

Сны были настоящим наказанием. В одном из снов Эрен сбил Ривая насмерть, так что последний отправился в ад, и, какой сюрприз, снова столкнулся с Эреном, который всем там заправлял. Его рельефный торс, при одном взгляде на который любой добровольно признал бы себя грешником, плавно переходил в козлиные ноги с громко цокающими копытами, а изо лба торчали два массивных рога. Что самое странное, менее привлекательным от этого он не становился. Более экзотическим, необычным — каким угодно, но все равно безумно влекущим, манящим, обещающим невероятное плотское наслаждение. Так вот, в этом сне Ривай варился в котле, что было существенной проблемой, но куда большей проблемой было то, что он вынужден был смотреть на Эрена, будучи не в силах отвести от него взгляд. Буквально.

В другом сне Ривай бесконечно гонялся за злорадно хохочущим Эреном, пытаясь его догнать, но постоянно хватал руками воздух. Зачем он это делал было неясно, вероятно, чтобы придушить, во всяком случае, бодрствующему Риваю хотелось думать именно так.

Был ещё сон, который пинал под зад почище любой реальности. Там Эрен был живым воплощением голубой мечты Ривая: весёлый, живой, пленительный, сводящий с ума своим бархатистым голосом, с глазами, как у лемура из Мадагаскара, которыми хотелось любоваться вечно. И вот эта дурацкая мечта Ривая стоит перед ним, и он на радостях спешит к ней, привлекает к себе и чувственно целует чётко очерченные губы… Чтобы в следующий момент Эрен его с силой отпихнул, а затем с жутким оскалом и отвращением в голосе спросил: «Ты что, педик?! Фу! Неужели я в твоём вкусе?».

Ривай мотает головой и повторно, с куда большим вниманием вчитывается в этикетку на пакетике с чипсами, который только что в тележку забросила Ханджи. Марка Риваю незнакома, и он просто обязан исправить это досадное недоразумение.

— Черт возьми, женщина, ты хоть читала, сколько дряни напичкано в этом надругательстве над кулинарным искусством? Да тут можно лабораторию для юного химика собрать, и это только из того, что написали.

— Не всем же быть такими переборчивыми, как ты, — отмахивается Ханджи, продолжая с сомнением смотреть на коробку с хлопьями, решая, брать их или не мучить тонкую натуру Ривая таким предательством. Покосившись в сторону друга, она приходит к какому-то заключению, на лице расплывается пакостная ухмылка, а потом, хмыкнув, она протягивает руку и медленно берет коробку, краем глаза наблюдая за реакцией Ривая. Тот пытается сохранять невозмутимый вид, но в глазах без труда угадывается жгучее негодование и откровенное возмущение богохульными действиями подруги.

— Знаешь, есть более простые способы покончить с собой, — словно бы невзначай сообщает Аккерман.

Ханджи, естественно, его слова игнорирует. Она тянется, чтобы забросить коробку в тележку, но Ривай хлестко бьёт её по руке, цокая языком.

— Хочешь это купить, неси в руках, — холодно ставит условие.

— Ты же помнишь, что плачу я? Значит, и музыку мне заказывать, — на эти слова Ривай скептично вскидывает бровь. — Ну же, Ривай, не будь букой, — канючит Зое. В такие моменты Аккерману кажется, что кто-то допустил серьезную ошибку и на самом деле Ханджи не больше семи лет.

Он остаётся глух к мольбам Зое, гордо разворачивается и направляет тележку в мясной отдел.

— Зараза мелкая, — ругается ему вслед Ханджи, показывая спине Аккермана язык.

— Я все слышу.

***

— Ну наконец-то, — выдыхает Ханджи, сгружая последний пакет на стол. — Какого черта ты живёшь так высоко? Неужели таким странным образом рост компенсируешь? Я где-то читала…

— Ещё слово, и ты поедешь домой. И да, не видать тебе кеты как своих ушей, — хмуро перебивает Ривай, принимаясь расставлять продукты.

— А для чего человечество зеркало изобрело, умник? Никогда не понимала этого дурацкого сравнения, — недовольно бурчит женщина, но о выматывающем путешествии на восьмой этаж больше не заикается.

Помогать Зое даже не собирается, потому что Ривай и сам отлично справится. У этого фанатика только попробуй не туда что-то положить — руки вырвет, в задницу засунет и даже не поморщится. Кроме того, кухня была его царством и за вмешательство в процесс огребали все. Правда, не то чтобы желающих много было… Зато на кухне Ривай по-настоящему расслаблялся. Настолько, что можно было получить ответы на вопросы, на которые в обычное время Ривай не задумываясь послал бы в пешее эротическое без права на апелляцию. В этом и есть ее коварная задумка.

Пока Ривай возится с продуктами и подготавливает необходимые ингредиенты, сверяясь с рецептом, который ему вручила Зое, сама Ханджи успевает засунуть свой нос в каждую комнату, выискивая хоть какую-то подсказку, которая помогла бы понять причину тоски Аккермана. Но предсказуемо ничего не находит, кроме идеальной чистоты. Ну ничего, в эту обитель порядка она привносит хаос своим присутствием, уравновешивает, так сказать, силы.

Потерпев неудачу, Зое не сильно расстраивается и возвращается обратно на кухню.

— Как там поиск компромата? — буднично интересуется Ривай, что-то взбивая венчиком в миске.

— Тебе стоит лучше прятать резиновые члены, — невозмутимо ставит его в известность Ханджи и тянется к телевизору. Сидеть в тишине не хочется, а так у нее будет возможность подумать.

Телемагазин заставляет Ривая напрячься — его движения становятся более порывистыми и резкими, скованными. Ханджи удивлённо выгибает бровь, догадываясь, где тут собака зарыта, но все же переключает канал на музыкальный, немного прикручивая громкость. На фоне потрясает воображение вокалом Бейонсе, но восхититься некому, все заняты своими мыслями.

— Так ты с ним снова виделся? — словно бы невзначай интересуется Ханджи, отправляя в рот очередную порцию чипсов. Ривай молчаливо не одобряет, показательно морщась от запаха, который чувствуется даже притом, что он сейчас готовит.

— Ты о ком? — Ривай занят тем, что выкладывает на сковороду пергамент и заливает его маслом.

— О твоей голубой мечте, — тон у Зое нарочито легкий, небрежный, самый обычный в общем, чтобы друг не сильно стремился вникать и отвечал на автомате.

— Ага, — Аккерман выкладывает на сковородку филе кеты и тут же переключает внимание на соблазнительно пахнущий на всю кухню соус в сотейнике.

— Где вы встретились?

— Он караулил под моей дверью.

— Ого, — искренне изумляется Ханджи. — Чего хотел?

— Я как-то забыл спросить, был занят тем, что пытался растолковать ему правила хорошего поведения, — Аккерман хмурится, сосредотачивая внимание на рыбе, при этом не забывая помешивать соус.

Зое смотрит на это и прямо-таки любуется. В такие моменты ей жуть как хочется нанять Ривая в качестве домработника — чисто, аж скрипит, вкусно, что готов язык проглотить, ну а что на мозги капает за неряшливость и чрезмерную активность, так все люди не без изъяна, такое и простить можно.

— И что произошло на этот раз? Он обломал тебе одинокий вечер в компании старого гея, то есть тебя самого?

— Не одинокий, — мрачно поправляет Ривай, кидая на Зое недовольный взгляд. Она же в ответ лучезарно скалится. — Он обломал мне секс с охрененным красавчиком.

Ханджи присвистывает.

— Он хоть жив остался?

— Клэр вмешалась.

— Какая проницательная женщина, — хвалит старушку Зое.

— Слишком, — недовольно бурчит Аккерман, снимая с огня рыбу и осторожно перекладывая её на белые тарелки.

— Так ты поэтому ходишь с этой постной рожей?

Ривай ничего не отвечает, молча выключает конфорку все еще помешивая соус, и подходит к окну, ставя его на подставку, чтобы остыл быстрее.

— Ну что ты молчишь, — упрекает Зое. — Рассказывай.

Аккерман со вздохом опускается стул и устало облокачивается на полированную поверхность столешницы.

— Я из-за этого засранца спать не могу, — тихо признается спустя пару минут. В голосе можно различить злость и раздражение, но все же в нем куда больше усталости. — Этот паршивец постоянно в голову лезет, вроде далеко, а все равно жить мешает.

Ханджи изумленно хмыкает, никак не ожидая подобного откровения. А затем ее осеняет догадкой.

— Да ты никак сохнешь по нему!

— И, вероятно, это могла бы быть правда, находись мы в параллельной вселенной, — прищурившись, язвительно огрызается Ривай. — Но, как ты видишь, это не так. Он все ещё самовлюбленный кретин, а я все ещё намерен его придушить.

— А может, ты просто путаешь «придушить» с «поцеловать»? — предлагает свою версию Ханджи, и со смехом уворачивается от брошенной в неё прихватки.

— Прямо завтра пойду предложение делать.

— И жили они долго и счастливо, — продолжает веселиться Ханджи, ловя уничижительные взгляды от Аккермана. — Правда, недолго…

***

Ривай ненавидел Рождество. Вся эта праздничная мишура, огоньки, тонны сладкого, выедающее глаза обилие красного, веселые улыбки и невероятный всплеск социальной активности, которые, как он подозревал, были вызваны переизбытком сахара в крови. Санты с фальшивыми бородами и накладными животами, от приевшегося «Хо-хо-хо, веселого Рождества!» которых хотелось блевать, рождественские песни, которые все как один пропагандировали человеколюбие, семейные ценности, снег и праздник… Нет, Ривай не переносил этот день. Ужасный день, в который ему довелось родиться.

— С Днём рождения, родной! — радостно заявляет Кушель Риваю в семь утра. Ривай отзывается мученическим стоном. — Ты у меня самый замечательный!

— Веселого Рождества, мам, — приглушенно и немного хрипло со сна отвечает Аккерман, не отрывая головы от подушки и продолжая лежать с закрытыми глазами. И как он вообще мог предполагать, что ему удастся выспаться? Глупость, да и только. — Как там Дин и Руби?

— Им не терпится тебя поздравить, — с улыбкой в голосе произносит Кушель. — Дорогой, ты же приедешь к нам на выходные? Ты обещал сходить с нами на каток, помнишь?

Ривай не помнит. Вернее, он помнит, что когда-то имел неосторожность рассказать Руби о том, что он в детстве здорово катался на коньках, вот только вряд ли он давал обещание демонстрировать свои навыки. Но на всякий случай он все же отвечает:

— Да, конечно.

— Замечательно, тогда ждем тебя в субботу. Можешь пригласить с собой Ханджи. Ну или своего парня.

— Ма-ам, — страдальчески тянет Ривай, пряча лицо в изгибе локтя.

— Ну что? Ладно, делай, как знаешь, в любом случае приезжай. Целую тебя и передаю трубку Руби. Я люблю тебя, малыш.

Прежде чем Ривай успевает что-нибудь ответить, телефон оказывается у младшей Риттер, и она радостно кричит в трубку так, что Ривай едва не остается глухим.

— С Днем рождения, Ривай!

Следующие полчаса уходят на то, чтобы поблагодарить родственников за гору пожеланий, среди которых «большой любви» и «семейного уюта» встречаются до раздражающего часто. Но Ривай стоически терпит, представляя, как приготовит себе завтрак и сядет смотреть какое-нибудь кино, которое не имеет никакого отношения к Рождеству. Но не тут-то было. Телефон снова разрывается, и Ривай поднимает трубку. Из динамиков звучит тошнотворно радостный голос Ханджи.

— Доброе утро, мой древний музейный экспонат! Поздравляю тебя с Днём рождения и жду через час у въезда на парковку. Если твоей задницы там не будет, то я приду и займусь твоими сборами сама. Выбор за тобой, сладкий. До встречи!

Риваю хочется забаррикадировать дверь и не выходить на улицу по меньшей мере неделю, пока вся эта праздничная суета не пойдет на спад. Он бы даже отстреливался от несогласных, но оружия в доме не держал из принципа. И сейчас очень об этом жалеет. Прокрутив в голове многообещающее «… не то я приду и займусь твоими сборами сама» в голове, Ривай содрогается и нехотя плетется в душ. Остается только надеяться, что после очередного сюрприза Ханджи он останется жив.