33 несчастья

— Ривай, дорогой, передай, пожалуйста, картофельный салат, — так и искрится наигранным радушием тетя Рози.

Ривай в очередной раз молча задается вопросом о том, что он вообще здесь забыл, встречается взглядом с понимающими глазами матери, вспоминает, и с покорностью благочестивого мученика передает тете миску с салатом.

— Ты такой внимательный, — продолжает разыгрывать тщательно продуманный спектакль тетя Рози, — небось все девушки на тебя заглядываются, такой завидный жених.

Ривай едва сдерживается от того, чтобы закатить глаза. Ну вот, началось, сводница Рози снова завела свою любимую песню. Дети, не прельстившись «взрослыми» разговорами, покинули стол при первой же возможности, убежав играть в гостиную, и, боги свидетели, Ривай сейчас отдал бы все на свете, чтобы оказаться там вместе с ними. Но, поскольку он формально считается взрослым, то ему остается незавидная роль гвоздя программы.

— Вы ошибаетесь, — он старается говорить как можно мягче и вежливей, но получается все равно резковато.

— Что ты, что ты, — энергично машет сухощавыми руками тетя Эвелин — сестра Дина, — такой красавчик не может быть обделен женским вниманием. Думаю, ты просто слишком занят работой, чтобы это заметить.

Ривай скрипит зубами, титаническими усилиями сдерживая все колкости в себе. Вместо этого он выдавливает из себя вежливую улыбку.

— Возможно, вы правы, — он может гордиться своими дипломатичными ответами.

— Конечно, милый, я права. Поверь моему опыту.

Ривай адресует скептичный взгляд ножке индейки в своей тарелке. Так и подмывает рассказать о том, как жадно на него смотрят коллеги мужского пола, какими взглядами провожают, как мечтают переспать с ним и в каких позах. И пусть это все вранье от начала и до конца, но об этом ведь знает только он. Зато он готов спорить на что угодно, что вид вытянувшихся лиц станет его любимым воспоминанием о родственниках.

— Моя Джинджер своего мужа-дурака встретила на работе, он работал в соседнем отделе. И теперь посмотрите, они женаты уже пять лет и у них три ребенка. Так что, Ривай, ты тоже присмотрись, вдруг и у тебя сложится.

Ривая так и подмывает уточнить: «Сложится с чем? С поисками мужа-дурака или с родами? Или и с тем, и с другим?», но он лишь хмуро ковыряет вилкой в тарелке.

— Лучше кто-то проверенный, — со знанием дела заявляет Элионор — жена двоюродного брата Дина. — Например, с той девушкой, которую ты как-то приглашал.

— Ханджи, — услужливо подсказывает тетя Рози.

— Да, ее, — покладисто соглашается Элеонор.

Ривая подобное заявление настолько шокирует, что он давится отпитым из бокала вином, начиная надсадно кашлять. За столом на пару мгновений повисает тишина, а затем Риваю заботливо передают салфетки и стакан с водой.

Жениться на Ханджи. Ханджи, мать твою! Большего бреда он давно не слышал. Нет, он по-своему любил Ханджи, она была его самым близким другом, еще и единственной, способной вытерпеть его колючий нрав. Но свадьба? Да ни за что в жизни. Надо будет потом рассказать ей, в каком отчаянии его родственники, что решили добавить и такой вариант. Вот она ржать будет.

— Они просто друзья, — мягко возражает Кушель тоном, не позволяющим усомниться в том, что разговор на данную тему окончен.

Ривай посылает матери благодарный взгляд. Став старше настолько, чтобы замечать подобные вещи, он не переставал восхищаться умению Кушель Аккерман быть доброжелательной, но в то же время четко давать понять окружающим что приемлемо, а что абсолютно нет. Несмотря на свое прошлое, никто бы не смог сказать, что Кушель работала проституткой, не зная этого наверняка. В ней чувствовались утонченность и изящество, гордость, которую она не потеряла даже после подобной работы. Ривай всегда восхищался Кушель, вероятно, настолько же сильно, насколько любил.

— Ты столько теряешь, парень, — огорченно вздохнула тетя Элеонор.

— Думаю, об этом стоит судить ему, — улыбается Кушель, а затем, словно ни в чем не бывало, спрашивает у Дина: — Тебе что-то положить, милый? Или ты продолжишь гипнотизировать салат? Согласна, он получился на редкость красивым, но пробовать лучше, чем смотреть.

На какое-то время за столом повисает дружелюбное настроение, созданное обменом последними сплетнями и нахваливанием кулинарных талантов хозяйки. И Ривай даже успевает подумать о том, что сегодня, быть может, впервые на его памяти, разговор не пойдет дальше и вечер останется на отметке «вполне сносно». Но чуда предсказуемо не происходит.

— А вы знаете, Аманда теперь свободна, — встревает тетя Рози, по праву получая приз разрушительницы душевного спокойствия. — Они с Джеком окончательно разошлись, и, сказать честно, я даже рада, он никогда мне не нравился.

Ривай тихо фыркает под нос, припоминая, как она расхваливала Джека на прошлом семейном собрании. Он ей виделся едва ли не идеальным вариантом мужчины в принципе, но, видимо, за целый год ему удалось доказать обратное. Риваю даже почти стало интересно, как ему это удалось, но задуматься об этом всерьез ему не позволили.

— Ривай, а давай я устрою вам свидание с Амандой? Она замечательная девушка — умная, красивая, одинокая.

«И последнее, очевидно, самое существенное ее достоинство», — мрачно думает Ривай. Все эти разговоры о его якобы обязанности перед обществом в общем и семьей в частности жениться на девушке, завести детей, посадить дерево рядом с построенным собственными руками домом давно уже набили оскомину. Более того, воспринимались скорее как часть какого-то непостижимого обязательного ритуала, и абсолютно не усваивались мозгом как нечто стоящее внимания.

— Ты не подумай, что я хвалю ее только потому, что она моя дочь, — тетя фальшиво смеется, словно кто-то рассказал ей забавную шутку. — И потом, мне кажется, у вас с ней могло бы что-то получиться.

— О да, я помню малышку Аманду. Ты всегда ей нравился. После знакомства она только о тебе и говорила все время, ходила, как привязанная.

Лично Ривай ничего подобного не помнил. Он видел Аманду всего несколько раз, и держались они оба довольно отстраненно, искренне радуясь, когда можно было покинуть некомфортную компанию друг друга.

— Сомневаюсь, что из этого может что-то получиться. Кроме того, я не намерен жениться, — в сотый, кажется, раз за вечность напоминает Ривай. И отсчитывает секунды до того, как тетушки громко разразятся негодованием. И три, два, один…

— Как же так, милый? Тебе уже пора остепениться и найти жену, — с укоризной в голосе произносит тетя Элеонор. И это снова пробуждает в Ривае клокочущий вулкан из раздражения. — Тебе уже тридцать, милый, и ты не молодеешь.

— Спасибо за то, что любезно напомнили мне об этом, — елейно улыбается Ривай, мысленно умоляя тетю, чтобы она заткнулась на данном этапе, потому что дальше сдерживать внутри тщательно раздуваемое пламя негодования и желания грубо расставить все по своим местам у него вряд ли получится.

— Пожалуйста, — тетя Рози к мысленным мольбам остается глуха. Впрочем, как и всегда. — Почему бы тебе действительно не сходить с Амандой на свидание? Может, после встречи с ней ты перестанешь быть… таким, — тетя неопределенным смазанным жестом обводит всего Ривая. Ривай ядовито щурит глаза.

— Каким?

— Милый… — пытается вмешаться Кушель, но Ривай не собирается останавливаться.

— Что же вы замолчали, тетя? Договаривайте, — командует жестким тоном, но Рози лишь выразительно молчит. — Вы хотели сказать геем? Так вот, у меня для вас новость, я не перестану им быть, нравится вам это или нет. Лично меня все устраивает, так что вам придется с этим смириться. И ни о каком свидании не может быть и речи, во всяком случае до тех пор, пока у кандидатки не появится член.

— Ривай! — возмущенно одергивает Кушель. Дин привстает, открывая рот, чтобы всех успокоить.

— Я все сказал, — твердо заявляет Ривай и встает из-за стола, подхватывая бутылку с вином. — Пожалуй, оставлю вас без своей голубой компании. Приятного аппетита.

Он больше не слушает, просто тупо идет по коридору, а затем выходит на улицу. Куртку не берет — мороз позднего ноябрьского вечера приятно холодит разгоряченную кожу, остужая голову. Ривай устало опирается о перила и рассеянно всматривается в подернутые томной туманцем кокетливые силуэты деревьев. Свежий воздух приятно щекочет ноздри запахом ореховых листьев и увядшей травы. Чувствуется морозец, изо рта вырываются и тут же растворяются облачка горячего дыхания. Ривай вдыхает поглубже и делает большой глоток из прихваченной бутылки. Вино не самое лучшее, да и Ривай предпочел бы что-то не такое кислое, но сейчас и оно сойдет.

Какое-то время он просто стоит, остывает. В голове крутится очень много мыслей, но в то же время он не думает ни об одной. На душе погано, он чувствует себя паршиво, потому что сорвался, снова, хотя давно уже должен был привыкнуть, за столько-то лет. Но легче не становится — ни тогда, ни сейчас. Даже наоборот, мысль о том, что за столько лет его не могут принять таким, какой он есть, заставляет чувствовать себя разбитым, неправильным, мерзким.

Ривай делает еще глоток, понимая, что, кажется, вино дало ему в голову, потому что как иначе объяснить эту внезапную идиотскую жалость к себе он не знает. Он тот, кто он есть. На этом все. Так что к черту их всех.

Внезапно дверь позади него хлопает, а в следующий момент рядом на перилах виснет Люк — младший сын Элеонор. Ривай помнил, что ему говорили, будто Люку пять, но, бросив на него короткий взгляд, понимает, что это точно было не в этом году. Черт, как же безумно быстро летит время. На мальчике только тонкая футболка, и Ривай недовольно морщится.

— Балбес, ты решил заработать воспаление легких? А-ну марш в дом.

— Но ты же тут стоишь, — с непрошибаемой детской прямотой возражает Люк.

— Вот будет тебе тридцать, тогда сможешь гробить свою жизнь как угодно, а пока — в дом, — командует Ривай, снова отхлебывая из бутылки.

— Но я спросить хотел, —объявляет эта маленькая головная боль.

Аккерману очень хочется незамедлительно спросить «Что?», но замечает у Люка на щеках морозный румянец и раскрывает его попытки тщательно спрятать стучание зубов.

— Пока на тебе не будет крутки и сапог, даже слушать не буду. Ты хочешь, чтобы твоя мама по кусочку вынула мне мозг?

— А она может? — с неподдельным восхищением в по-детски огромных глазах любопытно интересуется Люк.

— Даже не сомневайся, — фыркает детской непосредственности Аккерман и снова отпивает из бутылки.

— И ты будешь как мумия? — не отстает Люк.

— Я все еще не вижу на тебе куртки, — изгибает бровь Ривай.

Мальчик хмурится и исчезает за дверями, снова громко ими хлопнув. Вдалеке надрывно гавкает соседская собака, вовлекая в это друзей, и уже через полминуты уши вянут от нестройного резкого хора собачьих голосов.

Позади вновь хлопает дверь и на крыльце опять появляется Люк, на ходу пытаясь разобраться с рукавами куртки и шаркая расстегнутыми сапогами. Ривай с любопытством исследователя, наткнувшегося на новый, не изученный доселе вид, стоит и смотрит на напряженную работу юного мозга, но в конце концов устает наблюдать за мучениями и снисходит до того, чтобы помочь парнишке правильно надеть, а затем застегнуть куртку, и тщательно контролирует процесс застегивания сапог.

— А ты не заболеешь? — интересуется в процессе Люк с трогательной озабоченностью в голосе. Ривай даже почти тронут.

— Не заболею, — успокаивает ребенка Аккерман, а сам про себя добавляет: «Наверное».

— Хорошо, — констатирует он. — Дядя, можно задать тебе вопрос?

— Только если прекратишь называть меня дядей, — брезгливо морщится Ривай. — Так я чувствую себя занудным старпером.

Люк заливисто смеется, и краешек губ Ривая тоже трогает улыбка.

— Так что у тебя там за вопрос, который заставил тебя рискнуть отморозить собственные яйца? — интересуется буднично, радуясь, что никого нет поблизости, а потому за непотребную манеру речи ему никто не будет пилить мозг.

— Ты смешной, — с солнечной улыбкой радует умозаключением Люк, неловко взбираясь на перила и усаживая на них свой маленький зад.

— А ты приставучий, но я же тебе этого не говорил.

— Сказал! Только что сказал.

— Ага, — хмыкая, соглашается Аккерман. — Спрашиваешь, или я пошел?

— Кто такие геи? — Ривай сразу мрачнеет, благодушное расположение духа смывает холодной отрезвляющей реальностью.

— Почему ты спрашиваешь?

— Я услышал, как ты говорил это слово, и мне стало интересно.

«Ну кто бы сомневался, — думает Ривай, сжимая пальцами переносицу. — Сам наговорил, теперь отвечай».

— Ты же знаешь, что девочки любят мальчиков, а мальчики — девочек? — осторожно спрашивает Ривай, чувствуя себя максимально неловко. Но съехать с темы не позволяет хотя бы понимание того, что никто лучше него не объяснит, ведь тетя Элеонор с дядей Джорджем далеко не самые толерантные жители этой планеты.

— Да. Я даже знаю, откуда берутся дети, — радостно отвечает Люк.

— Молодец, — непонятно за что хвалит Ривай и снова делает глоток вина. Как хорошо, что у него нет и не будет детей, удастся избежать этих неловких объяснений, перед которыми тысячу раз промотаешь в голове причесанную и аккуратно уложенную правду, забрызганную нарочито нейтральным лаком человеколюбия и принятия мира во всем его цветистом разнообразии.

— Но бывает так, что девочке нравится девочка, а мальчику — мальчик.

— Как тебе? — Люк задумчиво хмурится, а затем неуверенно спрашивает: — А разве это не плохо?

— Разве плохо, что ты любишь свою маму или отца?

— Нет, — с явным сомнением в голосе отвечает Люк, не понимая, причем тут это.

— Это такая же любовь, как и любая другая. Просто не все люди это понимают, и поэтому боятся.

— И ты любишь какого-то мальчика, как маму или папу? — Ривай тихо смеется, болтая оставшееся в бутылке вино.

— Не совсем. Ты поймешь, когда немного подрастешь.

— Ну почему все взрослые так говорят? — возмущенно хохлится Люк.

— Спрошу, когда встречу, — с коротким смешком обещает Аккерман.

— А у тебя уже есть кто-то, кого ты любишь?

— Мама?

— Да нет, я о мальчике, — серьезно поправляет Люк, подаваясь вперед. Рука соскальзывает и в результате он едва не падает с перил, но Ривай успевает вовремя схватить того за куртку и усадить обратно.

— Давай ты прекратишь попытки угробиться на моих глазах.

— Отвечай! — пропуская его слова мимо ушей, требует Люк.

— С чего бы мне это делать? Это не твое дело, — Ривай легонько щелкает мальчишку по носу.

— Ну мне же интересно, — канючит Люк.

— Аргумент, — фыркает Ривай. — Нет, пока нет.

— Жалко, — шмыгает носом Люк.

— Вот вы где, — внезапно раздается мягкий голос Кушель. И Ривай, и Люк одновременно оборачиваются, глядя на женщину как два застигнутых врасплох ярким светом фар оленя. — Люк, там раздают торт, беги к остальным.

И Люка как ветром сдуло, Кушель и Ривай проводили его веселыми взглядами.

— Дорогой, ты как? — осторожно спрашивает женщина, набрасывая на плечи сына плотный шерстяной плед, и с улыбкой кивает, когда тот благодарит ее.

— Как обычно в этот день, — пожимает плечами Аккерман. От Кушель приятно пахнет корицей, шоколадом и уютом. Ривай на мгновение прикрывает глаза и снова оказывается в том времени, когда они с матерью были одни. Это были неприятные воспоминания, но он очень любил, когда они с мамой оставались только вдвоем и она его обнимала. Что-то он сегодня сделался отвратительно сентиментальным, аж от самого себя тошно.

— Родной, ты же знаешь, что они о тебе переживают и хотят, чтобы у тебя все в жизни хорошо сложилось, — Кушель плотнее кутается в свой плед и облокачивается на перила рядом с Риваем, касаясь плечом его плеча.

— Тогда почему бы им не спросить меня? — огрызается он, прижимаясь к Кушель поближе.

Они какое-то время молчат. Мимо гордым шагом идет соседский кот, не удостаивая людей даже взглядом, за забором шумит проезжающая мимо машина.

— Как дома? — тихо и непривычно мягко интересуется Ривай у матери, краем глаза наблюдая за ней.

— Руби недавно сообщила, что хочет записаться на каратэ, представляешь? — лицо Кушель озаряется светом, и она еле заметно, но безмерно тепло улыбается.

— И как на это заявление отреагировал Дин? — спрашивает Ривай, зябко кутаясь в плед. Холод наконец-то добрался и до него. Он делает еще глоток вина.

— Он купил ей костюм, и мы уже неделю смотрим фильмы с Джеки Чаном, — смеется женщина, и Ривай тоже улыбается. Внутри разливается приятное щемящее чувство невыразимой нежности. Он безмерно рад, что Кушель счастлива, она это заслужила.

Так, новость за новостью, они неторопливо обмениваются новостями, наслаждаясь каждой минутой. Кушель отбирает у Ривая бутылку и прикладывается к ней сама, морщась от кислого вкуса. Они смеются. У Аккермана на душе легко, он чувствует себя невесомым и счастливым. И Кушель, кажется, разделяет эти чувства. Потом Кушель зовут, и она уходит, а Ривай снова остается один, но это совсем не гнетет его. Он спускается с крыльца и проходит меж деревьев в небольшом саду. Голые ветки преобразуются в изысканные узоры, темным кружевом расползаясь по небу в лунном свете.

Внезапно в кармане начинает отчаянно вибрировать телефон. Ривай лезет озябшими пальцами в карман, а затем с трудом проводит пальцем по экрану — руки замерзли и потому плохо слушаются. Звонит его соседка, которой он на всякий случай оставил контакты. Домашних животных у него не было, но мало ли.

— Да? — сухо бросает он, немного нервничая. В последний раз Клэр звонила ему, когда его ограбили, так что надежд на то, что она звонит осведомиться о его здоровье, он не питал.

— Ривай, добрый вечер, — приветствует его дребезжащий высокий голос, и Аккерман буквально видит перед глазами невысокую миловидную старушку со строгими чертами лица и высокой, всегда безупречно уложенной элегантной прической.

— Что-то произошло? — не расшаркиваясь на формальности, тут же напряженно спрашивает он.

— Ничего страшного, не переживайте, — голос у женщины и правда спокойный, так что Ривай верит ее словам. Но тогда зачем она ему звонит? — У вашей квартиры несколько часов к ряду дежурил какой-то молодой человек, постоянно звонил в звонок и громко ругался. Я вышла, чтобы попросить его быть потише, и он спрашивал о вас. Я сказала, что вы уехали и я не знаю, когда вернетесь. Он просил позвонить, но я сказала, что не знаю вашего номера. Тогда он мне оставил пакет и попросил передать вам, когда вы вернетесь домой.

— Молодой человек? — хмурится Аккерман, стараясь сообразить, кто из его знакомых подходит под это описание и кому могло настолько срочно что-то от него понадобиться. — Как он выглядел?

— Высокий, стройный. Лицо привлекательное, как у телеведущего, смуглый, — перечисляет женщина по памяти. А Ривай понимает, что, кажется, нарвался на сумасшедшего сталкера. Ну да, он сам проигнорировал сообщение Эрена, но рассчитывал на то, что парень просто сдастся, бросив о нем думать. Но, очевидно, ошибся.

— А он ничего не говорил? — уточняет у Клэр осторожно.

— Кроме крайне нецензурных высказываний в ваш адрес, нет, — в голосе Клэр слышится неодобрение, и Ривай не может ее за это винить. Сейчас у него острое желание выбить дерьмо из одной лохматой самовлюбленной дылды. Вот привязался. И за какие невероятно страшные грехи прошлой жизни ему послали это несчастье на двух ногах?

— Хорошо, я понял, спасибо. Извините за беспокойство. Хорошего вечера, — прощается Ривай. Клэр желает того же и завершает вызов.

Ривай возвращает телефон в карман и озадаченно запускает пальцы в волосы. Кажется, после возвращения домой ему предстоит неприятное, но очень важное дело.

— Ривай, возвращайся в дом, простудишься, — окликает его с порога Кушель.

Аккерман вздыхает и возвращается и, подходя к матери, легко чмокает её в щеку. Лицо Кушель озаряет невероятно тёплая улыбка, и она мягко трепет волосы на голове сына, проводя пальцами по холодной щеке.

— Пошли, я заварила твой любимый чай.