12
– Что вы здесь делаете? – воспользовавшись моментом, процедила Алена вполголоса.
– Я приехал к себе домой, – угрожающе надвинул брови Вацлав.
– Почему не предупредили? Я весь день пишу сообщения, а вы молчите! – Алена еле сдерживалась, от ее внутреннего напряжения вино в бокале тряслось мелкими волнами, и казалось, тонкое стекло вот-вот лопнет.
– А почему вы не предупредили, что вчера не ночевали в гостинице?
– Откуда?.. – медленно начала Алена свой обескураженный вопрос и тут же осеклась.
– Алена, Дубровник – маленький город, здесь даже у стен есть уши, – он опасливо оглянулся в сторону кухни, Марина уже возвращались обратно в гостиную.
"Ванда! – догадалась Алена. – Охренеть, как у него все оперативно получается..."
В этот момент Марина уже раскладывала по столу приборы для Вацлава и расположила по центру главное блюдо с дорадой. Она изящно курсировала мимо вытянувшихся лиц сидевших вокруг людей, нагибаясь в своих коротеньких шортиках, над которыми то и дело подпрыгивал топик, оголяя верхнюю часть поясницы. Закончив сервировку, Марина села на диван на безопасном расстоянии от сидевшей там художницы и, улыбнувшись, жестом предложила начать трапезу. Без лишних церемоний Вацлав взял свою тарелку и спокойно стал накладывать себе еду. Марина аккуратно кашлянула:
–- Вацлав, – тихо произнесла она, переводя взгляд на Алену и обратно, – у нас ведь гость...
Ни слова не говоря, она переставил свою тарелку художнице, послав при этом убийственный взгляд, но на лице его сияла вроде бы совсем доброжелательная улыбка.
– Благодарю, – оскалилась Алена, пытаясь выдавить последние капли терпения, а про себя себя она подумала: – Надеюсь, ты не успел незаметно плюнуть, козел, – одним неимоверным усилием воли она заставила себя приветливо кивнуть и добавила уже вслух: – Марина, тебе принести еще вина? – решила она поиграть на нервах.
– О, и мне, будьте добры, если вас не затруднит, – тут же встрял Вацлав.
– Конечно, – скулы понемногу начинали уставать от натянутой улыбки.
"Вот тварь!" – ругалась Алена, выходя в кухню, гримасничая, пока ее никто не видит.
Она принесла початую бутылку, еще один бокал и стала разливать вино.
– За что выпьем? – Марина уже совершенно непринужденно улыбалась, позабыв все неловкости.
– Я предлагаю за знакомство, – Вацлав поднял свой фужер. – Марина мне много рассказывала о вас, вы вроде бы потрясающий портретист?
– Ой! – подскочила, будто что-то резко вспомнив, блондинка. – Мы же не показали тебе картину! Вацлав, она необыкновенная! – и уже совершенно забыв про вино, она опрометью кинулась на третий этаж.
– Что Вы задумали? – прошипела Алена, не в состоянии сдержать свое раздражение.
– Вы должны немедленно уехать, я больше не могу Вам доверять, – уверено заявил Вацлав.
– Вы с ума сошли? Все прекрасно шло, Марина только начала ко мне привыкать...
– Я не хочу, чтобы она к вам привыкала, – перебил ее мужчина. – Вы злоупотребляете моим доверием и можете дурно повлиять на мою жену. Так что наше соглашение отныне расторгнуто.
– Вы хоть понимаете, что, если я уеду, она впадет в еще большее уныние? Она за последние сутки улыбалась в несколько раз больше, чем за всю свою жизнь! – продолжала настаивать художница.
– Я совершил ошибку и хочу ее исправить, – Вацлав отпил из бокала и внимательно посмотрел на собеседницу. – В конце концов вы – всего лишь наемный работник.
– Э, нет, так дела не делаются, – запротестовала Алена. – Ошибкой было припереться сюда, когда вас тут никто не ждет!
– Это мой дом! – вскипел Вацлав, чуть было не повысив голос. – Меня всегда здесь ждут!
В гостиную вбежала Марина, трепетно держа в руках нарисованную недавно картину, она радостно оглядела беседующих, которые пристально смотрели друг другу в глаза и, кажется, совсем ее не заметили.
– О чем спорите? – живо поинтересовалась она.
– Да не о чем... – хотела было отболтаться художница.
– Мы разговаривали о влиянии индустриальной революции на мировую живопись. В частности Алена считает, что импрессионизм не был вызван упрощением процесса производства продуктов, а лишь являлся иррациональным ответвлением от классического искусства начала двадцатого века.
"Ах, ты сукин сын!" – чуть не вырвалось у Алены, и она, собрав всю волю в кулак, парировала: – Вы, очевидно не поняли мои слова, что ж, это простительно. Все-таки русский язык довольно непрост для понимания иностранца, – при этих словах она успела заметить, как Вацлав вцепился в свой бокал, очевидно, пытаясь совладать с чувствами. – Я лишь имела ввиду, что многие художники того времени не были классическими продолжателями традиций своих отцов, то есть появлялись из "рабоче-крестьянской" среды.
– Рабоче-крестьянской? – снова перебил ее Вацлав. – Может, и были подобные случаи, но я что-то не припомню. Но если вы по своему незнанию называете интеллигенцию крестьянами, то я бы все же сделал пометку в этих довольно разных понятиях, исключительно для расширения вашего кругозора.
– В том-то и фокус, – не унималась Алена, – именно в то время происходит активное смешение всех социальных слоев, и эти разделения на "рабочих", "крестьян", "интеллигенцию" отходят на второй план.
– Даже спустя сотню лет крестьянина и интеллигента разделяет непреодолимая пропасть, – Вацлав спокойно пригубил вина. – Как говорят в России, "Если девушку из деревни можно вывезти, то деревню из девушки – никогда".
– Вацлав! – все-таки не выдержала молчавшая все это время Марина. – Мне кажется, ты сегодня чересчур резок.
– Я прошу прощения, – он умиротворенно поднял брови. – Просто устал с дороги. Что у тебя в руках?
Марина подошла к столику и развернулась рисунок. На бледно-бежевой поверхности искрились зернышками пастельной пыли нежные краски. Плавно перетекая из одного оттенка в другой, складывался целостный сюжет. На картине, полной чувственной грации и тонкого эротизма, сидела одинокая девушка у окна, за которым тонкой бирюзовой полоской переливалось море. И взгляд этой девушки был неповторимо печален, но была в нем некая недосказанность. Возможно, она чего-то ждет? В неестественной позе в пол-оборота за тонкими реечками на спинке стула виднелась полуобнаженная спина в слишком театральном напряженном прогибе. И хоть большая часть стройного тела была покрыта светло-сиреневой тканью платья, за каждой складкой скрывался легко угадываемый силуэт. Вацлав молча рассматривал аленино творение, и было совершенно неясно, о чем он думает сейчас, увлеченный портретом собственной жены.
– Тебе нравится? – Марина решила нарушить застывшее молчание.
Вацлав поднял на нее глаза и с едва заметной грустью произнес:
– Да. Это великолепно.
Марина словно бы нервно выдохнула и уже было собралась относить картину обратно, но вдруг Вацлав добавил:
– Наверное, следует вызвать такси для Алены, чтобы она смогла спокойно добраться домой.
Марина остановилась.
– Вацлав, я уже предложила нашей гостье остаться у нас. Какой смысл ехать куда-то, если в доме полно места? – она укоризненно посмотрела на мужа, и, кажется, это довольно сильно подействовало на него.
– Конечно, moja vlastita ("моя родная" – хорв.), – примирительно улыбнулся он. – Если вы уже обо всем договорились, то я не против.
Марина удовлетворенно кивнула и вышла из гостиной. В это время Алена уже победно распивала вино, откинувшись на спинку дивана, на ее губах играла довольная улыбка.
– Поверить не могу, – пробубнил Вацлав. – Вы здесь всего неделю, а уже успели добиться расположения моей супруги.
– Ну, вы же сами сказали, что хорошо разбираетесь в людях. Так вот – во мне вы не ошиблись, я действительно прекрасно схожусь с людьми, которые мне нравятся.
– Алена, – Вацлав закрыл глаза. – Я не шучу, я продолжаю настаивать на том, чтобы вы уехали как можно скорее.
– А вы не пробовали спросить у жены? – решила съязвить, окончательно посерьезнев, художница. – Чего хочет она?
– Поверьте, я лучше вашего знаю, чего она хочет, – он сощурил глаза и твердо добавил: – Я завтра же куплю билеты и лично проконтролирую, чтобы Вы покинули Хорватию.
Дальнейшая часть ужина проходила все больше в молчании. Марина как-то пыталась разболтать своих немногословных собеседников, но ни у Алены, ни у Вацлава не было особо энтузиазма затевать болтовню. Ближе к полуночи все разошлись по комнатам. Алена отправилась в прежнюю гостевую спальню, где буквально сутки назад обнимала нежное маринино тело, а Вацлав с женой отправились на второй этаж в хозяйскую большую спальню.