Берегись смерти

Спустя 6 лет.

Я стою перед зеркалом и почти не узнаю себя.

Тонкое атласное платье чёрного цвета ложится по телу так гладко, будто нарисовано на коже. Длинная линия выреза на бедре открывает ровно столько, чтобы казаться смертельно опасной, но не слишком доступной. Пальцы дрожат, когда я поправляю тонкую бретель, будто не платье, а собственную судьбу натягиваю на плечо.

Шесть лет.

Шесть бесконечных, тягучих лет.

Сзади раздаётся тихий шаг, и я чувствую, как тёплое дыхание касается моей шеи. Массимо. Он всегда появляется бесшумно, как тень, как напоминание о том, что мои долги перед ним слишком велики, чтобы от них сбежать.

Он целует мою макушку, медленно, почти ласково. Но в этой ласке сталь. Я её чувствую кожей.

—Ты прекрасна, Эмилия, — шепчет он мне в волосы и смотрит на меня сквозь зеркало. — Сегодня твой день, amore. Сегодня ты убьёшь его и принесёшь мне его сердце.

Я закрываю глаза.

Убить.

Маттео.

Слово обжигает горло, словно я произнесла его вслух.

Я поднимаю взгляд на своё отражение. На губах — красная помада, на висках лёгкий блеск, в глазах... что-то темное, рвущееся наружу. Это уже не та девочка, что мечтала о любви. Не та, что рожала сына в холодной палате. Не та, что верила в спасение.

—Ты готова? — Массимо обнимает меня за талию, его пальцы скользят по ткани, будто он примеряет меня на роль убийцы. — Он будет там. Кто знает... Может он придёт с новой женой?

Новой женой.

Я вдыхаю глубоко, медленно.

Я увижу его. Наконец-то увижу его.

Маттео. Его силуэт. Его взгляд. Его дыхание, которое когда-то было моим единственным воздухом. Его руки, которыми он держал меня как что-то дорогое, а потом отпустил. Или я отпустила? Или нас разорвали?

Я скучала. До боли. До безумия.

Но я не могу... Не могу простить того, что у него другая. Другая девушка. Жена. Её имя давно вонзилось в меня как шип. Я слышала о ней, видела фотографии, наблюдала за их счастьем со стороны, словно через стекло, которое царапает пальцы при каждом прикосновении.

Он жив. Смеётся. Любит. Держит её за руку так, как когда-то держал меня.

А я... я стала оружием в чьих-то руках.

—Эмилия? — Массимо касается моего подбородка, заставляя меня посмотреть ему в глаза. — Ты знаешь, что делать. Ты сделаешь это. Ради сына. Ради себя.

Ради себя.

Иронично.

Я холодно улыбаюсь и киваю.

Да. Сегодня я увижу Маттео. Сегодня я посмотрю ему в глаза. Сегодня я либо умру вместе со своим прошлым... либо убью его.

И когда Массимо берёт меня за руку, выводя из комнаты, платье будто становится тяжелее. Потому что под ним не просто нож. Под ним — шесть лет боли.

Мы выходим из дома, и ночной воздух обволакивает кожу прохладой. Машина уже ждёт, чёрная, глянцевая, с открытой задней дверью, словно пасть, готовая проглотить все, что я в неё отдам: сомнения, страх, остатки нежности.

Слева от меня Риккардо. Как всегда рядом. Не навязчиво, не показно, но так, будто он здесь не по приказу, а по выбору. Его ладонь на мгновение касается моей спины молчаливый жест поддержки.

Справа мой сын.

Викензо держит меня за руку. Его пальцы маленькие, но хватка уверенная, взрослая не по возрасту. В тёмном костюме он выглядит слишком серьёзным для шестилетнего мальчика, будто жизнь уже успела научить его лишнему.

Я наклоняюсь, чтобы поправить ему воротник.

—Удобно? — спрашиваю тихо.

Он поднимает на меня глаза — тёмные, внимательные. Такие знакомые, что внутри что-то болезненно сжимается.

—Мам, — говорит он вдруг, совершенно спокойно. — Если человек причиняет тебе боль, это не значит, что он должен умереть.

Я замираю.

Риккардо тоже останавливается. Даже водитель у машины будто перестаёт дышать.

—Иногда, — продолжает Викензо, чуть пожимая плечами. — Достаточно, чтобы он увидел, какой ты стала. Это страшнее.

Я чувствую, как сердце сбивается с ритма. Шесть лет. Шесть лет я учила его быть сильным, но не жестоким. И он сказал это.. сейчас.

—Кто тебе такое сказал? — спрашиваю, с трудом удерживая голос ровным.

Он чуть улыбается — той самой мягкой, почти джентльменской улыбкой, от которой хочется плакать.

—Никто, — отвечает он. — Просто... если бы кто-то разбил твоё сердце, я бы не хотел, чтобы ты пачкала руки. Ты слишком красивая для этого.

Я опускаюсь перед ним на корточки, прижимаю его к себе, вдыхаю родной запах — детский, живой, настоящий. На секунду мир перестаёт существовать.

Золотые слова. От моего мальчика. От того, ради кого я вообще еще дышу.

Риккардо тихо говорит за моей спиной:

—Он умнее многих взрослых, Эмилия.

Я закрываю глаза.

Может быть... Может быть, мой сын прав. А может, он просто еще не знает, что такое любовь, которая превращается в войну.

Я встаю, беру Викензо на руки, сажаю в машину. Перед тем как закрыть дверь, он наклоняется ко мне и шепчет:

—Мам... будь королевой. Даже если они этого не заслужили.

Королева...

Такое родное и больное прозвище.

Дверь закрывается.

А я остаюсь стоять еще секунду с мыслью, которая впервые за долгие годы заставляет усомниться: а действительно ли сегодня кто-то должен умереть?

Машина плавно останавливается у ресторана. Огни отражаются в чёрном капоте, будто город сам затаил дыхание.

Риккардо выходит первым. Он открывает дверь со стороны Викензо, наклоняется к нему, что-то тихо говорит. Я ловлю их взгляды, короткий кивок, молчаливое обещание.

—Через служебный вход, — шепчу я сыну. — Я скоро.

Викензо послушно сжимает мою ладонь в последний раз и уходит с Риккардо, не оглядываясь. Как будто знает: если обернётся, мне станет сложнее.

Я остаюсь с Массимо.

Он кладёт ладонь мне на спину — жест собственника, привычный, холодный. Не поддержка. Контроль. Его пальцы слегка надавливают, направляя меня к главному входу, туда, где музыка, смех и чужие судьбы переплетаются за бокалами вина.

Двери распахиваются.

И я вижу его.

Маттео.

Строгий костюм сидит на нём безупречно, будто сшит специально для него. Плечи прямые, челюсть сжата, взгляд хмурый, тяжёлый, пустой. Такой взгляд бывает у людей, которые давно похоронили себя внутри, но продолжают ходить, говорить, жить по инерции.

Он стоит среди людей и все равно один.

На секунду мне кажется, что воздух исчезает. Что шум зала глохнет. Что шесть лет сжимаются в один удар сердца.

И вдруг он поднимает глаза.

Наши взгляды сталкиваются.

Зелёные. Родные. До боли знакомые.

От них хочется плакать. Кричать. Бежать к нему, как будто между нами не было крови, лжи, смерти и чужих имён. Как будто он все еще мой.

Но я не плачу.

Я не имею права.

Я не могу продолжать любить его, зная, что у него другая. Жена. Возможно, ребёнок. Новая жизнь, в которой для меня не осталось места.

Он выбрал не меня.

Или мир выбрал за него, в общем..

Массимо чуть сильнее прижимает ладонь к моей спине, наклоняется к уху:

—Улыбайся, Эмилия. Ты пришла сюда не вспоминать прошлое.

Я улыбаюсь.

Медленно.

Холодно.

Маттео смотрит на меня так, будто увидел призрака. Будто не верит, что я настоящая. Его взгляд скользит по платью, задерживается на лице — и в нём на мгновение вспыхивает что-то живое. Что-то опасное.

И именно в этот момент я понимаю: я ненавижу его.

За то, что он жив. За то, что он все еще способен так смотреть на меня. За то, что даже сейчас моё сердце предательски помнит ритм его имени.

Я отворачиваюсь первой. Потому что если не сделаю этого сейчас — проиграю.

Я подхожу к нему медленно, не спеша. Каблуки отзываются глухо, размеренно, как отсчёт до выстрела. Массимо остаётся позади, даёт мне пространство, но я чувствую его взгляд и он прожигает во мне дыру.

Маттео поворачивается ко мне полностью. Теперь между нами всего несколько шагов. Слишком близко. Опасно близко.

Он смотрит прямо, внимательно, будто пытается понять: настоящая ли я или плод его воображения. И все-таки на его губах появляется едва заметная тень улыбки.

—Ты... — он делает паузу, будто подбирая слово. — Выглядишь потрясающе.

Комплимент. Спокойный. Сдержанный. Такой, каким он всегда умел их делать — без лишнего, но точно в цель.

Во мне что-то дёргается. Старое. Живое. Я давлю это в себе без сожаления.

Я ухмыляюсь.

Медленно. Нагло. Почти лениво.

—Всего лишь потрясающе? — склоняю голову набок. — За шесть лет ты мог бы подобрать что-нибудь поинтереснее, Маттео.

Я вижу, как у него напрягается челюсть. Попала. Хорошо.

—Впрочем, — продолжаю я, окидывая его взглядом снизу вверх, демонстративно оценивая. — Ты тоже неплохо держишься. Семейная жизнь тебе к лицу.

Я знаю, что бью туда, где больно. И мне плевать.

Он чуть прищуривается.

—Ты злишься, — говорит он тихо.

Я коротко смеюсь.

—Нет, — делаю шаг ближе, нарушая дистанцию. — Я просто больше не та девочка, которую ты мог ранить и уйти.

Мой взгляд холодный, колкий. Я наслаждаюсь этим. Тем, как он теряет контроль, как в его глазах вспыхивает раздражение, смешанное с чем-то куда более опасным.

—Расслабься, — добавляю я, почти шёпотом. — Сегодня я здесь не ради тебя.

И, ухмыляясь еще шире — уже откровенно, вызывающе, прохожу мимо, оставляя его стоять посреди зала с этим выражением лица.

Таким, какое бывает у мужчин, которые только что поняли: они потеряли женщину окончательно.

Я делаю всего два шага и он хватает меня за запястье.

Резко. Не больно, но так, как он всегда умел: уверенно, властно, без сомнений, имеющий право прикоснуться. Внутри что-то срывается, как тонкая струна.

—Эмилия, — его голос низкий, напряжённый и холодный. — Не смей так уходить.

Я оборачиваюсь.

—Отпусти, — говорю спокойно, с ледяной вежливостью. — Ты не имеешь права.

Его пальцы сжимаются сильнее. Я вижу, как в зелёных глазах вспыхивает злость — та самая, настоящая, живая. Значит, он все еще чувствует. Прекрасно.

—Шесть лет, — цедит он. — Шесть лет, и ты думаешь, что можешь появиться вот так, смотреть на меня, как на чужого, и уйти?

Я усмехаюсь. Холодно и жестоко.

—А ты думал, я появлюсь и упаду тебе в объятия? — наклоняюсь ближе, почти касаясь его лица. — Прости. У меня теперь другие привычки.

Он резко отпускает руку, будто обжёгся.

—Ты изменилась, — глухо говорит он.

—Нет, Маттео, — я выпрямляюсь. — Я просто перестала ждать.

На мгновение между нами повисает тишина — тяжёлая, давящая. Я чувствую взгляды, шёпот зала, но для меня существует только он. Его дыхание. Его растерянность, которую он пытается спрятать.

—У тебя кто-то есть? — спрашивает он внезапно.

Я смеюсь. Коротко. Ядовито.

—А это теперь важно?

Он смотрит на меня так, будто хочет встряхнуть, прижать к стене, заставить говорить правду. И, возможно, раньше ему бы это удалось.

Но не сейчас.

Я делаю шаг назад.

—Наслаждайся вечером, Маттео, — бросаю напоследок. — И береги свою идеальную жизнь.

Я разворачиваюсь и ухожу — на этот раз он меня не останавливает.

Но я чувствую сердцем: он смотрит мне вслед.

И впервые за шесть лет я понимаю — эта встреча сломала не только меня.

Я успеваю сделать всего несколько шагов, когда чувствую это — воздух меняется. Он становится плотнее, холоднее.

Массимо появляется рядом слишком быстро. Его ладонь снова ложится мне на спину, но теперь это уже не жест сопровождения. Это предупреждение.

—Ты играешь опасно, — шепчет он, не улыбаясь. — Мы здесь не ради твоих чувств.

Я не оборачиваюсь. Не хочу видеть его лицо.

—Я контролирую ситуацию, — отвечаю так же тихо.

Он усмехается — коротко, безрадостно.

—Нет, Эмилия, — его пальцы слегка сжимаются. — Ситуация контролирует тебя.

Мы идём дальше вглубь зала. Я чувствую взгляд Маттео на мне и Массимо, почти физически. Он не сводит с меня глаз. Я знаю — он уже что-то понял. Не все, но достаточно, чтобы насторожиться.

Массимо наклоняется ближе к моему уху.

—План меняется, — говорит он. — Не позже, чем через двадцать минут. Без разговоров, без драматических сцен. Ты возьмешь пистолет и сделаешь это.

Моё сердце пропускает удар.

—Здесь? — шепчу я.

—Здесь, — спокойно подтверждает он. — Публичное место. Лучшее алиби. Несчастный случай, вспышка, паника. Ты исчезаешь. Я — забираю своё.

Его своё. Сердце Маттео.

И мою душу в придачу.

Я чувствую, как внутри поднимается волна — не страх. Ярость. Отвращение. И вдруг... ясность.

Я снова смотрю на Маттео. Он стоит чуть в стороне, разговаривает с кем-то, но взгляд его все равно возвращается ко мне. Он хмурый, напряжённый, словно зверь, почуявший ловушку.

И в этот момент я понимаю: я не ненавижу его. Я ненавижу то, во что меня превратили.

—Ты дрожишь, — замечает Массимо. — Не подведи меня, Эмилия. Ты слишком далеко зашла.

Я медленно выдыхаю. Выпрямляюсь и улыбаюсь ему.

—Не переживай, — говорю спокойно. — Я не подведу.

Но он не знает главного.

Где-то в этом же здании мой сын. Риккардо. И правда, которую Маттео еще не успел узнать.

А значит... финал сегодня будет. Но совсем не тот, который он запланировал.

Я отхожу к бару так, будто мне просто нужен бокал. Каблуки стучат ровно, дыхание спокойное, я слишком хорошо научилась притворяться. В отражении тёмного стекла ловлю взгляд Риккардо. Он стоит у колонны, неприметный, собранный. Ждёт.

Я беру телефон. Одно касание. Короткое сообщение, без лишних слов и без эмоций.

ЭМИЛИЯ: План Б. Сейчас. Забери Викензо и жди сигнала.

Экран гаснет.

Риккардо не кивает и никак не реагирует. Но я знаю, он понял. Он всегда понимает. Это пугает и одновременно спасает.

Я делаю шаг назад, туда, где рядом нет Массимо. Он уверен, что держит меня под контролем. Ирония почти смешная.

Маттео я чувствую раньше, чем поворачиваюсь. Его присутствие натягивает пространство, как оголённый провод. Он тоже что-то понял. Поздно, но понял.

Моя ладонь скользит к бедру под ткань платья. Холод металла встречает пальцы, знакомый и успокаивающий. Я выдыхаю.

—Не двигайся, — говорю я.

Музыка продолжает играть. Люди смеются, разговаривают, живут. Никто не замечает, как мир сужается до нескольких метров.

Маттео медленно оборачивается.

И, конечно, он уже держит пистолет. Направленный прямо на меня. Ровно, без дрожи, так, как держат оружие те, кто стрелял не по мишеням и не один раз.

—Я всегда знал, что ты придёшь не просто так, — говорит он тихо. — Но не думал, что с оружием.

Я ухмыляюсь, по-настоящему, зло.

—А я не думала, что ты наставишь его на меня, — отвечаю. — Раньше у тебя были другие привычки.

Его челюсть сжимается.

—Опусти пистолет, принцесса.

Он все еще называет меня принцессой. Это мерзко и приятно. Он женат. Но почему-то не вижу кольца на пальце.

—Сначала ты.

Мы стоим друг напротив друга, как отражения в треснувшем зеркале. Два пистолета. Два взгляда. Шесть лет боли между нами.

—Это Массимо, — говорит он внезапно. — Я видел его. Он держит тебя. Скажи, что это не так.

На одну короткую секунду мне хочется сказать правду. Про угрозы. Про сына. Про то, что я больше не принадлежу себе.

Я вспоминаю Викензо. Его голос. Его слова: будь королевой.

—Ты опоздал, Маттео, — говорю я холодно. — Как всегда.

Его взгляд темнеет.

—Если ты выстрелишь, — говорит он. — Ты уже не сможешь вернуться.

—А ты правда думаешь, что мне есть куда и я этого хочу? — шепчу я.

В моих глазах собираются слёзы. Я скучала, слишком скучала. Я дни считала, когда смогу быть рядом с ним. Вдохнуть его родной запах. Зацеловать его всего. И узнать, почему он поступил так со мной?

Почему он женился на другой? Да, меня считали мертвой... Но он здесь. Передо мной. Я и он живы. Почему он изменил? Почему?! Я не могу больше сдерживать слёзы, они хлынули вниз по щекам.

Хочу обнять его, хочу прижаться к его груди, как сломанный и брошенный котёнок. Но я не могу! Почему? Я должна ненавидеть его. Он обещал, что всегда будет рядом со мной, но бросил.

Или прикрывается тем, что его тоже похитили и сам решил таким образом покончить со мной. А может... это мои больные фантазии? И он правда бы похищен? Боже, боже, боже... Голова раскалывается от мыслей. И ни на один из них не могу дать ответ.

Я готова все бросить, подбежать к нему и обнять. Но я не могу! Почему так сложно?! Почему? Я не хочу быть той девушкой, которую контролируют и заставляют делать то, чего я не хотела в этой жизни. Это не моя жизнь. Это не мои мечты.

Моя мечта, это быть с Маттео. Родить ему сына. Что я и сделала. Но он не знает об этом. Я должна ненавидеть его.. Но я не могу. Я делаю вид. И меня заставляют делать этот вид ненависти к нему.

Прости меня, amore mio...

Прости, если сможешь.

Я правда не хочу тебя ненавидеть.

Но я вынуждена.

Иначе убьют нашего сына.

Ты скоро познакомишься с ним, прости, но я должна буду тебя от него огородить.

За нами будут следить его люди, здесь не все они. Но они будут.

Ведь мне ввели имплант под кожу предплечья, ближе к внутренней стороне руки, там, где его невозможно заметить при беглом взгляде. Это не был укол в привычном смысле. Процедура потребовала хирургического вмешательства: небольшой разрез, точная работа инструментов.

Устройство закрепили в мягких тканях, так, чтобы оно не смещалось и не вызывало внешних изменений. После аккуратный шов, почти незаметный, словно след от старой травмы.

Имплант не ощущался как инородное тело. Он не болел, не напоминал о себе, именно в этом и была его опасность. Меня могут отследить, показывать координаты и время.

Не было больно, только моральная боль, что я не могу жить, как жила раньше.

Где-то в стороне с резким звоном падает бокал. Люди начинают оборачиваться. Секунды тянутся вязко, почти болезненно.

Наши пистолеты все еще направлены друг на друга.

Любовь.

Ненависть.

Выбор.

И я понимаю, следующий вдох изменит все.

Крик разрезал воздух.

Мужской, резкий, чужой.

—Пора.

Я даже не успеваю вдохнуть.

Выстрел.

Маттео стреляет первым.

Удар приходится в плечо, тупой и жгучий, будто в кость вбили раскалённый металл. Платье мгновенно темнеет, кожа горит, рука на секунду немеет. Я не вскрикиваю и даже не вздрагиваю. Только сжимаю зубы так сильно, что во рту появляется металлический привкус крови.

Он задел меня.

Совсем немного.

Недостаточно.

Я смотрю Маттео прямо в глаза. Он видит, как я бледнею, но не падаю. В его взгляде на долю секунды вспыхивает не расчёт и не ярость, а чистый, необработанный ужас.

Я считаю про себя.

Один.

Два.

Три.

Киваю.

И все срывается с места.

Я резко ухожу вправо, позволяя боли прошить плечо, но не замедлить меня, и стреляю, не думая и не колеблясь, в того, кто привёл его сюда, в того, кто кричал, в того, кто решил, что управляет этим вечером.

Выстрел тонет в шуме зала.

Тело падает.

Почти одновременно Маттео уходит влево.

Он стреляет один раз.

Точно.

И попадает.

Массимо не успевает понять, что происходит. Пуля входит прямо в грудь, туда, где у него никогда не было сердца, но где оно все-таки оказалось. Он замирает, смотрит на Маттео с неверием, словно хочет что-то сказать, и падает.

На пол.

На мрамор.

Навсегда.

Шум накрывает зал волной. Крики, паника, звон разбитого стекла, хаотичные шаги. Я слышу только собственное дыхание и стук крови в висках.

Маттео смотрит на меня.

Долго и тяжело.

Между нами дым, мёртвое тело Массимо и шесть лет ада.

Он медленно опускает пистолет.

Я тоже.

Плечо горит, но я все еще стою.

—Ты... — начинает он и замолкает.

Он спас меня. И убил того, кто держал меня в клетке.

Я делаю шаг к нему и впервые за этот вечер позволяю себе дрожать.

Маттео подходит сам. Не резко и не осторожно, будто боится спугнуть реальность. Он останавливается слишком близко, поднимает руки и кладёт ладони мне на лицо, тёплые, знакомые, дрожащие сильнее, чем мои.

—Посмотри на меня, — тихо говорит он.

Я смотрю.

Его пальцы скользят ниже и замирают. Он замечает кровь, расползающуюся по ткани платья, тёмное пятно на плече.

—Черт... принцесса, — выдыхает он, и в этом голосе больше боли, чем было во всех выстрелах. — Ты ранена.

—Жива, — отвечаю я. — Этого достаточно.

Он сжимает моё лицо чуть сильнее, словно проверяет, настоящая ли я.

—Я думал, что опоздал.

—Ты всегда опаздываешь, — шепчу я. — Но сегодня успел.

Он закрывает глаза на секунду и прижимает лоб к моему. И я понимаю, теперь все действительно кончено. И все только начинается.

Я слышу его раньше, чем вижу.

—МАМА!

Этот крик пробивает все. Сирены, шум, панику, кровь на полу. Он режет воздух сильнее любого выстрела.

—Мама!

Викензо вырывается из бокового прохода, выскальзывает из рук Риккардо и бежит ко мне. Маленький, испуганный, с широко распахнутыми глазами. Он не смотрит по сторонам, не видит оружия, тел и хаоса. Только меня.

—Викензо! — мой голос срывается впервые за весь вечер.

Я опускаю пистолет. Он выскальзывает из руки и глухо падает на пол. Мне все равно. Я делаю шаг навстречу и боль в плече накрывает волной, но я удерживаюсь. Ради него.

Он врезается в меня, обхватывает за талию так крепко, будто боится, что я исчезну. Лоб упирается мне в живот, маленькие пальцы дрожат.

—Мам... ты... ты кровь... — шепчет он, заикаясь.

—Тише, — прижимаю его к себе, ладонью закрываю затылок, прячу лицо. — Я здесь. Все хорошо. Я с тобой.

Я чувствую, как он плачет. Тихо. Сдержанно. И это ломает меня сильнее, чем пуля.

—Я же говорил... — всхлипывает он. — Я же говорил, чтобы ты была королевой...

Я закрываю глаза.

—Я старалась, — шепчу ему в волосы. — Клянусь, я старалась.

Я поднимаю взгляд и натыкаюсь на Маттео.

Он стоит в нескольких шагах. Оружие опущено. Лицо застывшее, словно мир внезапно сорвался с оси. Его взгляд прикован не ко мне.

К Викензо.

Он смотрит на его волосы. На глаза, которые такие же зелёные. На линию лба. На то, как мальчик держится, упрямо и инстинктивно закрывая меня своим маленьким телом.

Я вижу момент, когда он понимает.

Не сразу.

Но достаточно.

—Эмилия... —хрипло говорит он. — Это..?

Я делаю шаг назад, машинально закрывая сына собой.

—Не смей, — тихо говорю я. — Даже не смей.

Викензо поднимает голову и смотрит на Маттео внимательно. Без страха. С той самой серьёзностью, от которой у меня каждый раз сжимается сердце.

—Вы тот самый мужчина, — говорит он спокойно. — Который заставил мою маму плакать?

Тишина падает тяжело, как приговор.

Маттео будто получает удар под дых.

—Малыш... — Риккардо наконец подходит, кладёт руку мальчику на плечо, но не уводит. Он тоже все понял.

—Риккардо, я просила тебя уйти с ним, — начинаю я. — А если бы Викензо раньше выбежал и пуля попала в него?!

—Прости, ласточка, моя вина. Он плакал и очень сильно хотел к маме. Как я мог ему отказать?

Я смотрю на Викензо и обнимаю его еще крепче.

Маттео делает шаг вперёд. Медленный. Осторожный.

—Как тебя зовут? — спрашивает он почти шёпотом.

—Викензо, — отвечает сын. — Но маме больно. Так что, пожалуйста, отойдите.

Джентльмен.

Мой мальчик.

Маттео смотрит на меня. В его глазах смешиваются ужас, вина, правда и что‑то еще. То, от чего хочется кричать, но нельзя.

—Шесть лет... — выдыхает он. — Шесть лет, Эмилия...

—Ты не имеешь права, — повторяю я. — Ни на него. Ни на меня.

Сирены уже совсем близко.

Я обнимаю Викензо крепче и понимаю, чтобы ни было дальше, обратной дороги больше нет.

Я стою чуть в стороне, держа руки почти опущенными, но напряжение внутри натянуто, как струна, которой достаточно одного неверного движения, чтобы лопнуть. Шесть лет. Шесть проклятых лет, прожитых с ощущением, что я потерял все, что имело вес.

А теперь она здесь. С ним. С этим мальчиком.

Я смотрю на него дольше, чем должен. Складываю в голове все, как шахматист, у которого на доске остались лишь три фигуры и слишком много вариантов проиграть. Шесть лет жажды, боли, бессонных ночей и навязчивых воспоминаний. И теперь этот ребёнок внезапно становится частью уравнения, в котором нет правильного ответа.

Ему примерно столько же. Примерно столько, сколько могло бы быть моему сыну.

Эта мысль разрывает изнутри.

Я ловлю его взгляд и чувствую, как что‑то неприятно сжимается под рёбрами. Глаза. Зелёные. Чистые, упрямые, слишком живые для этого зала, залитого кровью и дымом. Такие же, как у меня. Не оттенок, не случайность, а именно тот цвет, который невозможно спутать.

И почти сразу я замечаю другое. Риккардо стоит чуть позади, напряжённый, собранный. Его глаза холодные, голубые, внимательные, как у человека, привыкшего все замечать и ничего не упускать. А у Эмилии карие. Тёплые, тёмные, сейчас почти чёрные от ярости и боли. Я помню их слишком хорошо.

Эта разница режет. И одновременно пугает.

Я вспоминаю, как она тогда, до похищения, говорила о беременности. Слишком вскользь, слишком осторожно, будто проверяла почву. Тогда мне это показалось игрой, провокацией, опасной шуткой. А если нет?

А если это был не намёк, а признание, на которое я не решился ответить?

Но прошло шесть лет. Шесть лет, черт возьми. И сейчас мне приходится смотреть на мальчика и допускать мысль, что он может быть не моим. Или может быть. Массимо. Риккардо. Кто угодно. И я не имею права даже задаваться этим вопросом.

И все же, когда он смотрит на неё, когда держит её за руку, когда зовёт её мамой, внутри меня что‑то необратимо ломается. Шесть лет пустоты, и вдруг передо мной стоит живое доказательство того, что могло принадлежать мне.

Какого чёрта она пришла сюда с этим Риккардо? Зачем привела его? Подружились, неужто доверилась. Или это я все вижу грязно и неправильно, потому что иначе не умею.

Она смотрит на меня холодно, с откровенным презрением, но в этом взгляде есть еще что‑то. Защита. Она держит мальчика между нами, как щит, как последнюю границу, за которую мне нельзя заходить.

И это мерзко. До тошноты мерзко.

Потому что я понимаю, она могла уйти. Могла спрятать его. Могла не пускать меня сюда.

Но он здесь.

И теперь решение за мной.

Шесть лет.

Один взгляд.

И мысль, крутящаяся в голове, как лезвие у виска: а если это мой сын?

Я сжимаю кулаки и понимаю, что ответа не будет сразу. Что право быть рядом я потерял еще тогда. А сейчас, возможно, мне дают шанс. Или окончательно добивают.

Я смотрю на них обоих, на Эмилию и на мальчика с зелёными глазами, и думаю только об одном.

Что я сделаю дальше.

Она стоит напротив, напряжённая, раненая, с этим взглядом, от которого когда‑то у меня сносило крышу. И первое, на что она смотрит, не кровь, не хаос, не мёртвое тело за моей спиной.

Она смотрит на мои руки.

—Странно, — холодно говорит Эмилия. — А где кольцо?

Её губы дёргаются, почти в улыбке, почти в оскале.

—По новостям говорили, что ты женился. На другой.

Слово другой бьёт сильнее, чем пуля в плечо.

—Её больше нет, — отвечаю глухо. — Она умерла. Покончила с собой... после того как наш сын не родился.

Я не успеваю договорить.

Я вижу, как в ней что‑то ломается. Не красиво, не драматично, а с треском, как старая кость. Шесть лет, собранные в одну хрупкую конструкцию, рассыпаются у неё внутри.

—Ты трахнул... Подожди, шутка, да? — усмешка выдалась с огромной болью.

—Принцесса... - она не дала мне продолжить.

—Ты трахнул другую девицу, ты, блять, целовался с ней! — кипела Эмилия от ревности, злости и... возможно ненависти? — Ты сволочь, Де Лука! Ты настоящая сволочь! Я ненавижу тебя. У тебя был ребёнок! От другой.

Я схватил её за подбородок и заставил посмотреть на меня, больно сжимая щеки. Весь гнев, злость и мучительная тоска по ней переполняли меня, сжимая грудь до боли.

—Да, я признаю, что трахнул ту девушку, которая забеременела от меня. Я каюсь, я много раз и много лет жалел об этом. Но, что я мог? Что? У меня была надежда на то, что ты жива. Блять, да в конце концов, я любил тебя! И всегда буду любить. Ты можешь ударить, можешь убить, но никогда не разговаривай со мной так. Не разговаривай так, будто я для тебя ничего не значу, — я взглянул в её карие, но такие родные глаза, — Пожалуйста, скажи, что ты тоже скучала и любишь меня. Принцесса, прошу. Я могу перед тобой на колени встать, — я встаю на колени перед ней, обнимая её и упираясь лицом в живот. — Прошу, скажи, что ты любишь меня...

Слёзы сами нахлынули меня, ведь я сильно виноват перед ней. Какой верный мужчина станет изменять своей любимой девушке? Правильно, никакой.

Эмилия вспыхнула. Звонкая пощечина прошлась по моей щеке, она взяла в руки пистолет и приставила к моему лбу.

—Стреляй, — приказал я ей, сам не зная, для чего.

—Я выстрелю, ты знаешь.

—Стреляй, — повторил я строже. — Стреляй!

И она выстрела. В меня.

—Что за...

В ответ лишь сухой щелчок. Пистолет был пуст.

—Что за цирк?!

—Готова была меня пристрелить? — усмехнулся я, а слеза скатилась вниз. — Признаю. Ты смелее и сильнее, чем я думал.

Принцесса стояла передо мной, красивая, моя красивая, безумно. Я люблю её.

И в этот момент, несмотря на кровь, смерть, ненависть и шесть потерянных лет, я понимаю одно: Я люблю её. Сильнее и навсегда.

Она смотрит на меня так, будто видит впервые. Не мужчину, не того, кого когда‑то любила, не прошлое, а нечто сломанное и потенциально опасное. Как на зверя, который слишком долго жил в клетке и вдруг оказался на свободе.

—Ты псих, — выдыхает она. — Больной псих.

Слова ложатся точно. Не с криком, не с истерикой, а холодно и выверенно. Именно так, как ранят сильнее всего.

—Нормальный человек не встаёт на колени посреди крови, — продолжает она, голос дрожит, но она не даёт себе сорваться. — Не просит любви после того, как признался в измене. Ты не видишь границ. Ты... ненормальный.

Я криво усмехаюсь. Не потому что смешно. Потому что если не сделаю этого, задохнусь под тяжестью того, что она говорит вслух.

—Возможно, — отвечаю тихо. — Но ты всегда знала, какой я.

Она качает головой и отступает на шаг, будто боится, что я снова прикоснусь, что я нарушу еще одну черту, которую она пытается удержать.

—Ты пугаешь меня, Маттео, — её глаза блестят, но слёз нет. — Ты готов разрушить себя только потому, что я не сказала тебе то, что ты хотел услышать.

—Я готов умереть, — говорю честно. — Потому что без тебя я уже шесть лет как мертв.

Она замирает. Это слово цепляет её сильнее, чем все предыдущие.

—Не смей, — шепчет она. — Не смей перекладывать на меня свою болезнь. Не смей делать из своей зависимости мою ответственность. Любовь — это не так. Это не колени, не оружие, не кровь вокруг.

Я медленно поднимаюсь с пола, не отрывая от неё взгляда. Встаю не как победитель и не как мужчина, который прав. Скорее как человек, которому больше нечего скрывать.

—Для меня любовь всегда была войной, — отвечаю я. — Я рос в мире, где чувства либо подчиняют, либо убивают. И ты была единственным местом, где война внутри меня на секунду замолкала.

Она закрывает глаза, словно эти слова проникают слишком глубоко, туда, где она давно старалась ничего не чувствовать.

—Ты больной псих, — повторяет она уже тише. — И я... я не знаю, что с тобой делать.

Я смотрю на неё. На женщину, ради которой стал тем, кем стал. Ради которой потерял контроль, репутацию, иллюзии о нормальности. Ради которой все еще стою здесь, среди хаоса, вместо того чтобы уйти.

—Ничего не делай, — говорю я. — Просто не уходи сейчас. Никогда не уходи.

Она молчит.

И в этой тишине, плотной и страшной, я наконец понимаю правду.

Она боится не меня.

Она боится того, что все еще чувствует.

Сирены уже ревут совсем близко. Скорая подъезжает к ресторану. Красный и синий свет режут стены, пол, лица. Мир снова становится слишком реальным.

Парамедики действуют быстро и без задаваемых вопросов. Раненые, живые, мёртвые. Тела Массимо и Джованни, а так же их людей накрывают белыми простынями.

Холод накрывает внезапно, уже после адреналина. Глубокий, липкий.

Эмилию направляют к машине скорой.

—Вы ранены? — спрашивает медик, осматривая её плечо.

—Проверьте, — говорю я вместо неё, спокойно, почти сухо. — И следите за ней.

Она смотрит на меня коротко, колко, но не спорит. Только слегка кивает. Плечо пульсирует, кровь проступает сквозь ткань, но она держится. Всегда держится. Даже когда не должна.

Скорая уезжает.

И только тогда я понимаю, что остался с Викензо и Риккардо.

Мальчик жмётся к Риккардо, прячась за его плечо, будто за щитом. Риккардо напряжён, оглядывается, словно впервые не знает, как правильно поступить. Его голубые глаза слишком внимательные, слишком живые для этой сцены.

—Куда теперь? — спрашивает он тихо.

Я смотрю на них. Маленький джентльмен с зелёными глазами и мужчина, который привык исполнять приказы, но сейчас ждёт их.

—Ко мне домой, — отвечаю ровно. — Пока не решим, что делать дальше.

Викензо поднимает голову.

—В ваш дом? — осторожно уточняет он.

—В мой, — говорю я. — И пока я не скажу иначе, вы будете там. Это ясно?

Риккардо кивает сразу. Он понимает язык власти. Викензо улыбается едва заметно, будто пробует доверие на вкус.

—Хорошо, — говорит он просто.

Мы садимся в машину. Город за окнами пустой, будто вымер. Я веду, не торопясь, но уверенно. Мысли роятся в голове, цепляются друг за друга. Эмилия. Я ранил её. Сын. Правда, которую нельзя сказать сразу.

Но одно ясно.

Я их не отпущу.

Дом встречает тишиной и светом.

Алессия и Илэрайо в гостиной. Они слишком близко к друг другу. Их взгляды разлетаются в разные стороны, когда я захожу.

Я вскидываю брови.

Ничего не говорю.

Этот разговор подождёт. Сегодня слишком много крови и откровений.

Алессия. Глаза полны слёз. Все внутри неё вырывается наружу.

—Маттео! — кричит она, почти не контролируя голос. — Ты живой!

Она бросается ко мне, и я чувствую, как её тело бьётся о моё, сжимается, будто боится, что я исчезну снова. Руки обвивают меня вокруг шеи, плечи дрожат. Слёзы стекают по щекам, горло застревает в хрипе. Она плачет, а моё сердце больно сжимается от боли.

Я замер. Ничего не говорю. Просто обнимаю её крепко. Чувствую сердце, которое сжимается еще сильнее, чем когда Викензо был в моих руках.

—Я... я думала, — шепчет она. — Что потеряла тебя навсегда.

Я провожу ладонью по её волосам. Светлые и вкусно пахнут кокосом. Все это так реально. Так больно. Так важно.

—Никогда, — отвечаю почти бесшумно. — Никогда тебя не потеряю.

Она прижимается ко мне сильнее. Я чувствую, как все напряжение последних часов, лет, жизни сосредоточено в этом моменте, в её руках, в её слезах, в моём сердце.

—Это Викензо и Риккардо, — говорю коротко. — Они останутся у нас.

Алессия улыбается мальчику мягко и тепло. Илэрайо кивает.

—Он спит?

—Уже, — отвечаю.

Мальчик действительно уснул на диване, свернувшись, с поджатой рукой под щекой. Я наклоняюсь, осторожно беру его на руки. Он лёгкий. Слишком.

Поднимаюсь наверх, укладываю в своей комнате. Поправляю плед. Его зелёные глаза на секунду приоткрываются.

—Мама? — шепчет он.

—Она в порядке, — отвечаю тихо. — Спи.

Он засыпает снова.

Моя ладонь сама скользит по его волосам. Мягким. Тёмным. Слишком знакомым.

И сердце вдруг сжимается так, что на секунду перехватывает дыхание.

Боль накрывает волной. Настоящей.

Я отхожу, достаю таблетки, глотаю их без воды, прислоняюсь к стене, закрывая глаза. Несколько секунд просто стою. Считаю вдохи.

Потом выхожу.

Спускаюсь на первый этаж и понимаю, что это только начало.

Я присаживаюсь на край дивана, руки сжаты на коленях. Викензо спит неподалёку, его маленькое тело спокойно и уязвимо. Риккардо сидит молча, плечи чуть напряжены, взгляд быстрый, как у охотника, который вынужден ждать команды. И это создаёт странное чувство ответственности. Не хозяин дома, а тот, кто должен держать всех на линии фронта, кто должен держать порядок там, где раньше был хаос.

Я медленно перевожу взгляд на Алессию и Илэрайо. Они стоят рядом, чуть смущённые. Не просто друзья, что-то между ними висит в воздухе, тяжёлое, почти заметное. Я чувствую это сразу. Сердце дергается, словно предчувствуя конфликт.

—Что между вами? — спрашиваю ровно, но внутренне напрягаюсь, будто держу в руках линию напряжения.

Алессия вздыхает, глаза опускаются. Лёгкая дрожь в плечах, но голос твёрд:

—Мы... мы встречаемся, — тихо признаётся она. Осторожно, будто боится, что я сорвусь на крик или просто разрушу все одним словом.

Я моргаю. В голове щёлкает: Ты серьёзно? Вы... Они?

Сначала пошло раздражение. Категорически против. Одиннадцать лет разницы, ребёнок, еще мы и жизнь, которую я считал своей. Мои губы сжимаются, горло сжимается. Хотелось сорваться, рвануть словами, ударить в стену, чтобы напряжение рвануло наружу.

—Алессия... — начинаю строго. — Ты понимаешь, что разница между вами..

—Я понимаю, — перебивает она. В её голосе столько твёрдости, что я внезапно замираю. — Я не маленькая. Я могу сама решать.

И на мгновение сердце дергается странно. В голове щёлкает мысль: она права.

—Хорошо, — выдыхаю тихо. — Решать будете сами.

Алессия кивает. Улыбка на секунду смягчает лицо. Она берёт Риккардо за руку и ведёт его на кухню, чтобы сделать чай. Илэрайо остаётся. Его взгляд тяжёлый, серьёзный, как если бы он пытался прочитать меня и понять: насколько далеко я могу зайти.

—Она страдала все эти шесть лет, — говорит он спокойно. — Не была готова. Каждый день ждала хоть малейший шанс узнать, что ты жив. Жила этой надеждой.

—И тебя не подпускала? — спрашиваю ровно, глаза сужаются.

Он качает головой.

—Не доверяла. Боялась, что ты будешь против. Что не одобришь наши отношения. Даже ко мне она держалась стеной.

Я закрываю глаза на секунду. Чувствую, как эта боль пробивает грудь. Шесть лет. Шесть лет, чтобы кто-то выжил, чтобы кто-то дышал надеждой, чтобы кто-то не сломался.

—И все это... — выдыхаю я. — Пока я думал, что потерял её навсегда.

Илэрайо молча кивает. Он тоже понимает: иногда любовь, настоящая, растёт в самых непростых условиях. Даже когда твой мир рушится, даже когда теряешь контроль.

Я вспоминаю спящую фигуру Викензо. Мысль бьёт прямо в грудь: если они так будут держаться друг за друга, может, он вырастет сильным. Честным. И не сломается так, как сломался я.

Дом тихо дышит. Внутри меня впервые за этот день появляется ощущение не власти, не контроля, а чего-то более человеческого. Что-то тяжёлое, сложное, но живое. И это чувство остаётся со мной, пока ночь не накроет все вокруг.

Утро приходит тихо. Мне тяжело без Эмилии, без его смеха, радостного, счастливого, искреннего и такого родного.. Полупрозрачный свет просачивается через жалюзи, режет воздух на линии, холодные и острые. Я сижу за столом на первом этаже, ладони сжаты на деревянной поверхности, чашка кофе уже холодная, таблетки лежат рядом, на случай, если станет хуже.

Сверху раздаётся скрип ступеней. Такой лёгкий и детский.

Я поднимаю голову раньше, чем успеваю понять, что происходит.

Викензо появляется на лестнице. Растрёпанный, в пижаме, которую я ему переодел, глаза полузакрыты, волосы спутавшиеся. Он держится за перила, чтобы не упасть.

—Папа! — малыш спускается по лестнице, еще в сонном состоянии.

—Проснулся, малыш, — замечаю я.

—Ты не мой папа, мой папа Риккардо, — хмурится он, а моё сердце пропускает удар, словно в него ударили ножом.

Риккардо берет Викензо на руки, а я смотрю на эту картину и не могу поверить. Мой сын. Но он назвал папой другого.

—Все хорошо, — тихо говорит он мальчику. — Ты просто не до конца проснулся.

Викензо утыкается ему в плечо, зевает, обнимает за шею. Доверчиво. Спокойно. Кажется, ночь не кончилась, и он ещё в безопасности.

Я смотрю на эту сцену и не могу поверить.

Мой сын.

Мой.

Но он назвал папой другого.

Внутри поднимается злость, глухая, медленная. Не на ребёнка. Не на Риккардо. На время. На шесть лет, которых не было. На то, что моё место заняли, пока меня не было, пока я был мёртв не телом, но душой. Я думал, что смогу спасти Эмилию, я не знал, что у меня есть сын...

Алессия появляется в дверях кухни. Она видит меня, понимает без слов. Подходит и кладёт ладонь на мою руку.

—Маттео... — тихо шепчет она.

Я не смотрю на неё. Взгляд прикован к мальчику, к этой сцене, к тому, что я потерял и что могу вернуть только частично.

—Он не виноват, — говорю наконец. Голос ровный, ледяной, но внутри горит болью. — Он просто знает того, кто был рядом.

Риккардо кивает. В его глазах нет вызова. Только усталость и что-то похожее на вину.

—Я никогда не пытался занять твоё место, — говорит он тихо. — Я просто не мог оставить его одного.

Я медленно выдыхаю. Сжимаю пальцы, потом разжимаю.

—Я знаю.

И правда остаётся — знание не лечит рану, не возвращает то, что украдено временем.

Викензо засыпает на плече Риккардо, он убаюкивает его. Риккардо осторожно усаживается на диван, держит его так, чтобы ни одно движение не потревожило покой.

Я отворачиваюсь к окну. Солнечные полосы режут взгляд, отражаясь в стекле, но внутри нет свет, а тяжесть.

Это утро не про уют.

Это утро про реальность, где мой сын уже имеет другого отца.

И теперь мне придётся понять, кем я могу быть для него — хозяином, тенью, защитником, или кем-то, кто слишком поздно вернулся, чтобы исправить все.

Тишина дома давит. Каждое дыхание кажется громким. Каждый шаг Риккардо по ковру, как стук сердца, которого мне не хватает.

Я сжимаю кулаки, но не для угрозы. Для себя. Чтобы держать себя в руках. Чтобы не рухнуть.

Я отрываю взгляд от окна.

—Нам нужно к Эмилии, — говорю тихо, ровно, но без колебаний. — Узнать, как она.

Слова звучат почти как приказ, хотя внутри все бурлит. Шесть лет без неё, шесть лет без возможности дотронуться, увидеть, услышать. И теперь... сейчас есть шанс. Сердце колотится, как будто пытается выбраться из груди, а ладони сжаты настолько, что в пальцах выступают жилы.

Риккардо поднимает голову от дивана, где Викензо мирно спит на его плече. Его голубые глаза встречаются с моими. Я вижу понимание и смирение одновременно с осознанием ответственности.

—Я останусь с ним, — говорит он твёрдо. — Ты не переживай.

Я киваю. Слова лишние. Он понимает, что доверие — не обсуждение, а выбор.

—Хорошо, — выдыхаю я. — Он с тобой в безопасности.

Алессия и Илэрайо мгновенно подхватывают ситуацию. Алессия наклоняется к Викензо, мягко проводит ладонью по его волосам, словно пытается прочувствовать, что он цел. Маленький джентльмен ворочается, сонно шмыгает носом, но не просыпается. Илэрайо стоит рядом, слегка напряжённый, плечи сжаты, взгляд острый. Он всегда считывает угрозу быстрее, чем слова.

—Мы присмотрим, — говорит он низко, уверенно, почти шепотом. — Не беспокойся.

Мальчик уже доверился этим людям. Это облегчает мне часть тяжести, которая сжимает грудь, давит на рёбра и горло.

Я делаю шаг к двери, останавливаюсь на мгновение. Смотрю на них всех. Сцена тихая, но насыщенная. Тишина не пустая, а плотная, как дым, пропитанный ожиданием и страхом.

—Тогда поехал, — выдыхаю медленно. — Пора узнать, как она.

Алессия кивает, прижимает Викензо к себе взглядом, словно даёт понять: Мы тебя не подведём. Илэрайо делает шаг вперёд, открывая путь к машине, плечи напряжены, руки готовы к любому движению.

Я последний раз оглядываюсь на спящих, на тех, кто остаётся здесь. На мальчика, который зовёт её мама, и на человека, который взял на себя его защиту. Сердце колотится так, будто боится того, что ждёт нас впереди, дыхание застряло в груди, плечи тянет, кровь стынет.

Сейчас все начнётся заново. И уже не будет возврата.

Я сижу за рулём, пальцы впиваются в руль так, что костяшки белеют, будто кости вот-вот треснут. Машина едет ровно, почти бесшумно, но в голове ад. Не шум, не хаос — ебучая мясорубка. Каждый светофор, каждый поворот будто орёт мне в лицо: ты был там, ты нажал, ты выстрелил.

Я виню себя без пауз. Без попыток оправдаться. Без скидок.

—Какой же ты идиот, Маттео... — выдыхаю сквозь зубы. — Ты, блять, стрелял в неё. В Эмилию.

Слова липкие, мерзкие, как кровь на руках. В груди сжимается так, будто кто-то сдавливает сердце кулаком. Дыхание сбивается. Перед глазами снова её лицо — злое, бледное, упрямое. Эти глаза, которые не сломались ни от Массимо, ни от плена, ни от шести лет ада. И я, я стал тем, кто причинил ей боль.

—Да что со мной не так?! — кричу я. — Как я вообще посмел?

Руль скрипит под пальцами. Я сжимаю его сильнее, будто могу задушить собственные мысли.

—Грёбаная сволочь, — шепчу. — Ты должен был её защищать. Ты был её стеной. А стал тем, кто нажал на спуск.

Внутри все переворачивается. Я видел, куда попала пуля. Видел кровь. Видел, как она не закричала, и это пугает сильнее всего.

—Я мог её убить, — голос срывается. — Одним, мать его, одним движением пальца! Черт бы меня побрал, я мог оставить Викензо без матери.

От этой мысли мутит. По-настоящему. В горле поднимается тошнота, и я на секунду боюсь, что просто не доеду.

Город за окнами пустой, стеклянный, отражает красные и синие огни патрулей. Все выглядит фальшиво спокойным, будто мир не заметил, что я только что чуть не уничтожил свою собственную жизнь. Эмилию.

—Все из-за моей тупости, — бормочу. — Из-за ебаного контроля, которого у меня никогда не было. Всегда думал, что держу ситуацию, а на деле — просто псих с оружием.

Как и говорила принцесса.

Каждая секунда до больницы — пытка. Каждый метр дороги — напоминание: ты почти убил её. Почти похоронил то, ради чего дышал шесть лет. Ради чего выжил.

Я не думаю о прошлом. Оно жрёт меня и так. Я думаю только о настоящем. О том, жива ли она. О том, как посмотрит на меня. Если посмотрит вообще.

В голове бьётся один и тот же голос, мерзкий, правдивый:

Ты убийца.

Тебе этого не простят.

И ты сам себе — тем более.

Я на секунду закрываю глаза, резко вдыхаю, собираю себя по кускам. Нужно быть сильным. Нужно приехать и выдержать. Не сломаться. Не сбежать, как последний трус.

Но в каждом ударе сердца — вес пистолета. В каждом вдохе — её кровь. В каждой мысли — вина, от которой не отмыться.

Машина сворачивает к въезду больницы.

Сердце в горле. Ладони мокрые. Я готовлюсь увидеть её. Готовлюсь к взгляду, который может добить меня быстрее любой пули.

Но я еду.

Потому что, как бы ни было больно, как бы ни было страшно, я должен быть там. Для неё. Со всей своей виной. Со всей своей любовью к ней.

Я вхожу в больницу через раздвижные двери, и воздух здесь другой. Стерильный. Холодный. Равнодушный. Ему плевать, кто я, сколько людей за моей спиной и сколько крови на моих руках. Здесь я никто. Просто еще один мужчина с лицом, которое не умеет выглядеть спокойным.

Подхожу к стойке. Голос ниже, чем должен быть. Сухой.

—Вчера поступила раненая. Девушку зовут Эмилия.

Медсестра щёлкает мышью, не поднимая глаз. Для неё это статистика. Очередная фамилия.

—Фамилия?

Я называю её фамилию, а мог бы свою.

—Палата 317. Третий этаж.

Я киваю и ухожу сразу. Ни спасибо, ни пауз. Лифт тянется вечность. Каждый этаж, как отсчёт перед выстрелом. Писк кнопок бьёт по нервам. Вина снова поднимается внутри, липкая, тяжёлая, как кровь, которую не отмыть.

Третий этаж встречает тишиной. Слишком чистой. Слишком спокойной. Коридор длинный, светлый, будто специально не хочет, чтобы я нашел её. Двери идут одна за другой. Цифры тянутся медленно.

317.

Я останавливаюсь. Рука замирает в воздухе.

Если она закричит. Если пошлёт меня к черту. Если посмотрит так, что мне захочется лечь на этот пол и не вставать.

Я все равно открываю дверь.

В палате тихо. Шторы наполовину задёрнуты. Утренний свет мягкий, в воздухе витает запах лекарств и спирта. Я замечаю её на кровати.

Эмилия сидит, поджав ноги, босые ступни спрятаны под простынёй. Плечо перевязано. Белая ткань режет взгляд. Волосы падают на лицо, закрывают его, будто она пытается исчезнуть, спрятаться от всего мира.

У меня сводит грудь.

—Принцесса... — говорю я тихо. Осторожно. Как с тем, кого уже ранил и могу добить одним словом.

Она медленно поднимает голову.

И её глаза бьют сильнее, чем пуля.

Не просто злость. Живая ненависть. Горячая. Настоящая. Такая, от которой хочется сделать шаг назад — не от страха, а от стыда.

—Убирайся, — говорит она сразу. Голос хриплый, но твёрдый. — Я не хочу тебя видеть.

Я закрываю дверь за собой. Медленно. Намеренно. Чтобы она поняла, что я не пришёл на минуту.

—Я должен был прийти, — отвечаю я. — Я должен был увидеть тебя.

Она усмехается. И её смех давит внутри болью.

—После того, как ты, блять, в меня выстрелил? — её взгляд режет. — Смело.

Я делаю шаг вперёд. Останавливаюсь. Ближе нельзя. Я не заслужил.

—Я не должен был этого делать, — говорю глухо. — Ни при каких обстоятельствах. Ни при каких.

—Ты всегда все понимаешь после, — бросает она. — До ты просто нажимаешь на спуск.

Эти слова вонзаются глубже, чем пуля.

Я сглатываю.

—Я ненавижу себя за это, — продолжаю. — Я ехал сюда и думал только об одном, что мог убить тебя. Что имел ебаную наглость поднять на тебя оружие.

Она молчит. Но ненависть не уходит.

—Ты пришёл за прощением? — спрашивает она. — Или проверить, не умерла ли я?

—Я пришёл сказать, что виноват, — отвечаю я. — И если ты прикажешь мне исчезнуть — я уйду. Но я должен был увидеть тебя живой.

Она резко опускает ноги на пол, выпрямляется. Сидит прямо. Смотрит мне в лицо.

—Ты псих, Маттео, — говорит она тихо. — Больной псих. Ты любишь так, что это убивает.

Я не спорю.

—Возможно, — киваю я. — Но я никогда не хотел твоей смерти. Ни тогда. Ни сейчас. Ни в одном грёбаном варианте этого мира.

Её губы дрожат. Всего на секунду. Она тут же сжимает их, будто злится на себя за слабость.

—Уходи, — повторяет она. — Пока я еще могу тебя ненавидеть.

Я стою. Несколько секунд. Запоминаю её такой — живой, злой, настоящей.

—Я уйду, — говорю я. — Но это не конец. И ты это знаешь.

Она отворачивается. Не отвечает.

Я не ухожу.

Стою у стены, ощущаю, как её ненависть заполняет палату плотнее, чем запах лекарств. Эмилия сидит напротив, колени вновь сжаты, взгляд острый, колючий — будто она готова выстрелить в меня словами, если не оружием.

Тишина рвётся сама.

Дверь открывается без стука.

В палату входит врач. Мужчина лет пятидесяти, лицо усталое, в руках папка. За ним медсестра. Они смотрят не на меня. Сначала на неё. Потом друг на друга. Этот взгляд я знаю. Он не про рану. Он про приговор.

—Эмилия Моро? — уточняет врач. Хотя прекрасно знает ответ.

Она не отвечает. Даже глаз не поднимает.

—Я лечащий врач, — продолжает он. — Нам нужно поговорить.

Я делаю шаг вперёд.

—Говорите, — холодно. — Здесь.

Врач бросает на меня короткий взгляд. Слишком внимательный.

—Это касается её состояния, — говорит он сухо. — Не только физического.

Эмилия медленно поднимает голову. В её глазах — насмешка.

—Давайте, — бросает она. — Удивите.

Врач вздыхает, открывает папку.

—У пациентки диагностировано тяжёлое психическое расстройство, — начинает он сухо, профессионально. — Прогрессирующее. С выраженными диссоциативными эпизодами, паранойей, нарушением эмоциональной регуляции и склонностью к саморазрушительным и агрессивным реакциям.

Мир на секунду сдвигается.

—Что за бред вы говорите? — вырывается у меня. — Вы серьёзно о ней?

Я смотрю на Эмилию. Она сидит спокойно. Слишком спокойно.

—Речь не о внезапном состоянии, — продолжает врач. — Симптомы развивались годами. Скорее всего.. на фоне тяжёлой психологической травмы, длительного стресса, насилия или изоляции.

Насилия.

Слово оседает под рёбрами.

Я никогда. Ни разу. Ни единой секунды. Не видел, чтобы она жаловалась. Она была злой, резкой, опасной, но не сломанной.

—Она не псих, — резко говорю я. — Она просто..

—Выжила, — перебивает врач. — Иногда это выглядит именно так.

Эмилия усмехается.

—Видишь? — бросает мне. — Даже здесь решили, что я псих.

—Эмилия, — врач понижает голос. — Вчерашний инцидент, оружие, высокий уровень агрессии, отсутствие страха смерти.. Мы не можем оставить вас здесь.

—Что вы собираетесь делать? — спрашиваю я, голос дрожит, но я держусь.

Я уже знаю ответ. И от этого хочется ломать стены.

—Мы переводим пациентку в специализированное учреждение, — говорит врач. — Психиатрическую клинику закрытого типа. Для наблюдения и лечения.

—Вы совсем больные? — рявкаю я. — Этого не будет.

—Это не обсуждается, — спокойно отвечает он. — Решение консилиума.

Две медсестры заходят в палату.

Эмилия встаёт.

—Вот так просто? — смеётся она. — Вы даже не спросили, хочу ли я?

—Вы представляете опасность для себя и окружающих, — отвечает врач. — В том числе и для ребёнка.

Слово ребёнок режет, как лезвие.

Я вижу, как она замирает. На долю секунды. Потом надевает маску.

—Делайте, что хотите, — говорит она. — Вам же плевать.

Её забирают быстро. Слишком быстро. Каталка, ремни, белые коридоры. Я иду за ними, не отставая ни на шаг.

—Я еду с ней, — говорю я.

—Вы не родственник, - отвечают мне. — И не опекун.

Машина скорой закрывается перед носом.

Я сажусь в свою. И еду за ней.

Психиатрическая больница встречает решётками и бетонным спокойствием. Здесь не кричат. Здесь ломают тихо.

Я подхожу к стойке.

—Я к Эмилии Моро.

—Посещения запрещены, — отвечает женщина, не поднимая глаз.

—Я сказал — я к ней.

—Вам нельзя, - повторяет она. — Пациентка в изоляции.

Во мне что-то рвётся.

—Это моя девушка, — говорю сквозь зубы. — Вы меня пустите.

—Или что? - наконец поднимает взгляд.

Я наклоняюсь ближе.

—Или эта блядская палата станет проблемой для всей вашей системы.

Меня не пускают.

Дверь закрывается передо мной.

И в этот момент я понимаю: её стрельба — была не началом. А криком. И я, блять, должен быть рядом, чтобы услышать его снова.

Я выхожу из больницы, тяжело вдыхая холодный утренний воздух. Он режет лёгкие, но не очищает.

Серый бетон. Серые стены. Где‑то вдалеке воют сирены. Чужая боль, чужие жизни. А внутри меня — тишина. Густая, вязкая. Такая, в которой тонут.

Я иду к машине, пальцы сжимают пустоту, будто там моя злость, моя вина, все, что осталось после Эмилии. После того, как её у меня забрали.

—Маттео.

Голос прошивает насквозь. Не громкий. Не резкий. Слишком знакомый.

Я резко оборачиваюсь.

Мигель.

Тот самый. Тот, кто когда-то ел с нами за одним столом, знал маршруты, тайники, планы. Тот, кто потом вынюхивал, продавал, воровал. Оставлял за собой запах предательства и гнилья.

—Чего ты здесь делаешь? — спрашиваю я, сжимая кулаки, не показывая злости. Хотя она есть. Всегда есть.

—Навещал мать, — отвечает он спокойно, почти дружелюбно. — После смерти отца её положили сюда.

Я смотрю на него слишком долго.

Не верю ни одному слову.

—И что еще? — говорю сухо.

Мигель медленно достаёт пакетик. Белый порошок, чуть сероватый. Химический запах, знакомый до тошноты. Не жёсткий, а мягкий. Для тех, кто не хочет кайфа. Лишь легкость.

—Хочешь? — предлагает он легко, будто сигарету. — Просто снять напряжение.

Я делаю шаг назад.

Пальцы дрожат.

Я не смогу сдаться, я пообещал Алессии, что с этой дурью покончено.

—Нет. Мне это не нужно.

—Ну... — он пожимает плечами, улыбается. — Как знаешь.

Я поворачиваюсь к машине.

И в этот момент что-то щёлкает.

Шесть лет одиночества.

Вина, которая не отпускает даже во сне.

Эмилия — за пределами психиатрической больницы.

Викензо — не со мной.

Риккардо держит моего сына.

А я — никому не нужен.

Даже себе.

Я останавливаюсь.

Медленно.

Тяжело.

Смотрю на пакетик. На Мигеля. На своё отражение в стекле — пустые глаза человека, который уже проиграл.

Щёлк.

Я беру пакет.

—Давай, — говорю тихо. Почти не слышно. — Давай.

Мигель улыбается. Он знает. Он всегда знал, что я сломаюсь именно так.

Улица пуста. Никого. И я понимаю: сейчас я выбираю забвение. Не ради кайфа. Не ради эйфории. Ради паузы. Ради секунды, в которой не будет Эмилии, клиники, выстрела, ребёнка, ненависти к себе.

Я наклоняюсь.

Вдыхаю.

Холодная сладость растекается по венам. Мир чуть отступает. Мысли становятся тише, но внутри — пусто. Чисто. Мёртво.

И я понимаю: сегодня я один.

По‑настоящему.

Без какой-либо иллюзии.

Мигель смотрит на меня, не отводя глаз.

—Ну что, брат, — говорит он. — Теперь мы друзья?

Я молчу.

И впервые за долгое время не спорю.

Потому что спорят те, кому еще есть что терять.

***

Я вхожу в дом. Дверь за спиной тихо щёлкает. И сразу чувствую взгляд.

Алессия стоит у кухни. Неподвижная. Сжатая. Глаза узкие, злые, в них не просто гнев — разочарование. Такое, от которого внутри что‑то окончательно ломается. Будто я только что осквернил нечто святое.

—Маттео... — говорит она тихо. И это тише любого крика. — Что с тобой?

Я делаю шаг. Второй. Мир слегка плывёт, ноги подкашиваются, но я держусь из упрямства, не из силы. Её взгляд цепляется за меня, и я вижу момент, когда она все понимает.

Растрёпанные волосы. Щёки, горящие от виски. Губы с этой мерзкой, кривой ухмылкой человека, которому уже на все наплевать.

—Де Лука... — шепчет она, почти не мне. — Ты совсем сошёл с ума.

Илэрайо стоит у стены, плечом вжавшись в неё, будто готов в любой момент рвануться. Глаза прищурены, голос низкий, холодный:

—И обдолбанный еще.

Я слышу.

Мне плевать.

Из коридора появляется Викензо. Тихо, осторожно, будто чувствует, что что-то тут не так. Маленький. Слишком маленький для всего этого дерьма. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами — смесь страха и недоверия. Или все-таки доверия?

Подходит ближе.

Я опускаюсь на корточки, чтобы быть ниже. Чтобы не давить. Он замирает.

—Что с тобой? — спрашивает он. Голос дрожит, но он не отступает.

И вот тут меня накрывает по‑настоящему.

Я смотрю на его руки. На его лицо. На эти глаза, в которых еще нет ненависти ко мне.

—Викензо... — говорю тихо, почти ломаясь. — Я поступил как грёбаный идиот. Я напился. Я принял то, что не должен был никогда принимать, потому что пообещал.

Слова идут тяжело, будто через стекло.

—Я хотел забыться, — продолжаю. — Потому что я один. Потому что я потерял Эмилию. Потому что я не знаю, как не развалиться к чертям... и при этом быть сильным для тебя.

Он слушает. Не перебивает. Просто смотрит.

—Я больше не понимаю, кому можно верить, — шепчу я. — Я ошибся. Я был слабым. Я все просрал. И сейчас... я здесь, но я не знаю, как быть нормальным. Я не знаю, как быть хорошим отцом.

Горло сжимает.

—Но я хочу попробовать.

Он молчит еще секунду. Две. А потом делает шаг ближе.

В его глазах нет страха. Нет осуждения. Там — крошечная, упрямая надежда. Такая, которую взрослые давно теряют.

Я выдыхаю и обнимаю его. Осторожно. Неуверенно. Будто боюсь, что он исчезнет. Он прижимается ко мне, и в этом движении — все: моя вина, моя слабость, мои шесть лет пустоты.

Дом трещит по швам.

Жизнь летит в ад.

Эмилия в больнице.

Я на дне.

Но он здесь. И пока он здесь — я еще не окончательно мёртв.

Я все еще на корточках перед ним. Колени ноют, но я не обращаю внимания на эту боль. Алессия за спиной молчит, но её молчание тяжелее крика. Илэрайо тоже не вмешивается. В доме такая тишина, что слышно, как тикают часы на стене, как где‑то в трубах шевелится вода, как у меня внутри что‑то медленно гниёт.

Даже виски в крови уже не шумит — оно осело, стало вязким, как грязь. Осталась только тупая, липкая ясность.

Викензо смотрит на меня долго. Слишком долго для ребёнка. Его лицо серьёзное, собранное, почти взрослое. Он сжимает пальцы, будто готовится ударить, не рукой, словом. И я вдруг понимаю: сейчас будет больнее, чем от любой пули.

—Я разочаровался в тебе, — говорит он тихо. Без надрыва. Без слёз. — Ты говорил, что сильный. А ты... слабый.

Слова простые. Чистые. Именно поэтому они режут до кости, без анестезии.

В груди что‑то обрывается, не резко, а медленно, с сухим хрустом, как рвётся старая связка. Я не пытаюсь отшутиться. Не оправдываюсь. Не злюсь. Даже не отвожу взгляд.

Я просто киваю.

—Ты прав, — отвечаю я хрипло. — Я слабый. Сегодня точно.

Он моргает. Видно, что не ожидал этого. Детям обычно врут. Им говорят, что взрослые всегда знают, что делают. Я нет. Я стою перед ним раздетый до кости.

—Ты обещал, — продолжает он. — Ты обещал, что будешь нормальным.

Слово нормальным звучит, как издёвка.

Алессия резко втягивает воздух. Я чувствую это спиной, как удар током.

—Я обещал, — повторяю я. — И я облажался. По‑крупному.

Викензо делает шаг назад. Маленький шаг. Но между нами в этот момент вырастает пропасть.

—Ты пахнешь плохо, — говорит он вдруг. — И глаза у тебя странные.

Я закрываю глаза на секунду. Блять. Даже ребёнок видит, какой я сейчас.

—Я знаю, — говорю я. — Мне стыдно за это. Перед тобой особенно.

Он молчит, потом говорит тише, почти себе:

—Я думал, ты лучше.

Пауза.

—Риккардо лучше.

Вот теперь боль настоящая. Не ярость. Не ревность. Не желание убить. Принятие.

Я опускаю голову.

—Он был рядом, — говорю спокойно, почти мёртво. — А я нет. Он вставал ночью. Он держал тебя, когда ты болел. Он не исчезал. Он заслужил твоё доверие. Я нет.

Викензо смотрит на меня еще секунду, будто пытается запомнить. Потом разворачивается и уходит.

Риккардо стоит в дверях. Он все видел. Все слышал. Ничего не говорит. Просто кладёт руку мальчику на плечо — уверенно, привычно. Как человек, который остался, когда я сломался.

Это хуже удара.

Это хуже смерти.

Алессия подходит ко мне резко. Я вижу, как она сжимает кулаки.

—Ты понимаешь, что ты сделал?! — шипит она. — Он ребёнок, Маттео. А ты пришёл сюда пьяный, обдолбанный, с пустыми глазами, как труп!

—Я знаю, — перебиваю я сразу. — И я не оправдываюсь.

—Ты его напугал, — продолжает она. — Ты разрушил то немногое, что у него было стабильного!

—Я разрушил больше, — говорю я глухо. — И не только сегодня.

Илэрайо отталкивается от стены, делает шаг вперёд. Его голос холодный, ровный, без эмоций — самый опасный.

—Ты себя хоронишь, — говорит он. — И тянешь за собой всех. Эмилию. Ребёнка. Нас.

Я поднимаюсь. Медленно. Мир слегка плывёт, но я стою.

Пока еще.

—Возможно, — отвечаю я. — Но сегодня мне нечего вам дать. Ни силы. Ни защиты. Ни примера.

Алессия смотрит на меня долго. В её глазах нет злости. Окончательное разочарование.

—Я не узнаю тебя, — говорит она тихо. — И мне страшно, Маттео. По‑настоящему страшно.

Я киваю. Без сопротивления.

—Мне тоже.

Я принимаю все.

Его разочарование.

Её страх.

Собственную ничтожность в этот момент.

Потому что это правда.

И если я когда‑нибудь снова поднимусь — то только отсюда. С этого пола. С этого стыда. С этого дна, где меня впервые увидел мой сын и решил, что я не тот, кем хотел быть.

Я сажусь в гостиной, развалившись в кресле, будто тело еще не до конца моё. Викензо играет на полу в машинки, тихие звуки, детская сосредоточенность. Риккардо рядом с ним, спокойный, собранный, как всегда. Слишком правильный на фоне моего внутреннего хаоса.

Моё сознание здесь лишь наполовину. Вторая часть — в холодных, белых коридорах психиатрической больницы. Там, где пахнет хлором, страхом и людьми, которых перестали спрашивать, чего они хотят.

Голова тяжёлая. Алкоголь и порошок еще держат меня, как грязные руки на затылке. Мысли липкие, медленные, но одна возвращается снова и снова.

Эмилия.

Я проговариваю слова врача вслух. Медленно. Чётко. Как будто повторение может превратить кошмар в факт.

—У неё тяжёлое психическое расстройство... — голос мой глухой. — Прогрессирующее. С выраженными диссоциативными эпизодами.. паранойя.. нарушение эмоциональной регуляции.. склонность к саморазрушительным и агрессивным реакциям.

Я делаю паузу. Сглатываю.

—Симптомы развивались годами. Вероятно... на фоне психологической травмы, длительного стресса, насилия или изоляции.

Слово насилие оседает в комнате, как дым.

Алессия резко выдыхает. Глаза широко раскрыты, будто она только сейчас понимает, что реальность может быть настолько уродливой.

—Подожди... — говорит она хрипло. — Ты хочешь сказать, что все это время... она была больна? И никто не заметил?

Илэрайо стоит у стены, руки скрещены, челюсть сжата. Он не перебивает. Но его молчание говорит многое.

Риккардо сидит с Викензо на коленях. Ребёнок что‑то лепечет, играет, но Риккардо уже не с ним. Его брови сведены, взгляд стеклянный. Он всегда был внимателен к Эмилии — к её молчанию, к резкости, к вспышкам. И сейчас это понимание ломает его.

—Не может быть... — говорит он тихо, почти шёпотом. — Я жил с ней. Я смотрел ей в глаза. Я... я не видел ничего такого.

Я усмехаюсь криво. Без радости.

—А я стрелял в неё, — говорю я. — И тоже ничего не видел.

В комнате становится еще тише.

Алессия делает шаг ко мне.

—Маттео, — её голос дрожит. — Ты уверен, что это не бред врачей? Что это не попытка просто... закрыть вопрос?

Я поднимаю на неё глаза. В них усталость, злость и что‑то очень близкое к ненависти к себе.

—Я видел документы, — отвечаю я. — Истории. Заключения. Подписи. Это не импровизация. Это диагноз, который копился годами.

Илэрайо наконец отталкивается от стены.

—Годами? — переспрашивает он. — То есть, пока мы все жили, воевали, строили, хоронили... она медленно сходила с ума?

—Не сходила, — резко поправляю я. — Выживала. А это часто выглядит хуже.

Риккардо сжимает ладонь Викензо сильнее, чем нужно. Мальчик морщится.

—Я должен был заметить, — говорит он глухо. — Должен был что‑то сделать.

—Нет, — отвечаю я. — Ты был рядом. Это уже больше, чем сделал я.

Он смотрит на меня. В его взгляде нет злости. Только пустота.

—И что теперь? — спрашивает Алессия. — Она там. Одна. За решётками. А мы просто.. сидим?

Я смотрю в пол. Потом поднимаю голову.

—Теперь мы живём с этим, — говорю я. — С тем, что шесть лет её жизни прошли в боли, которую никто не распознал. С тем, что любовь не спасает. И близость тоже.

Викензо вдруг поднимает голову.

—Мамочка вернётся? — спрашивает он тихо.

Все замирают.

Я смотрю на него. И понимаю, что впервые в жизни не знаю, что ответить.

—Я не знаю, — говорю честно. — Но я сделаю все, чтобы она не исчезла там навсегда.

Тишина накрывает дом. Густая, тяжёлая.

В ней нет надежды.

Только понимание: самое страшное — не то, что она больна. А то, что мы узнали об этом слишком поздно.

Риккардо смотрит на меня долго. Не как на врага и не как на соперника. Как на человека, который наконец понял слишком много и слишком поздно.

—Алессия, — говорит он спокойно, но в этом спокойствии металл. — Забери Викензо. Пожалуйста.

Алессия не задаёт ни одного вопроса. Она всегда чувствовала момент, когда взрослым пора говорить вещи, от которых детям ломает психику. Она подходит, берёт Викензо за руку. Мальчик не сопротивляется, но оглядывается на меня — настороженно, внимательно. Слишком умный взгляд для его возраста.

—Пойдём, солнышко, — говорит Алессия мягко. — Папе Маттео нужно отдохнуть.

Она не говорит протрезветь. Не говорит прийти в себя. Но смысл режет яснее слов. Её взгляд скользит по моему лицу — фиксирует зрачки, дрожь в руках, тяжёлое дыхание. В этом взгляде не осуждение. Решение.

Когда дверь закрывается, дом будто выдыхает. И тут же становится пустым.

Остаёмся мы двое. Я. Риккардо. Напряжение давит сильнее, чем крики.

Илэрайо уходит следом за Алессией. Он ничего не говорит, но я знаю: он остаётся на орбите. Если я сорвусь — он будет первым, кто меня схватит. Если полезу в бутылку или к порошку, первым, кто выбьет это из рук. Это не дружба. Это выживание.

Риккардо подходит ближе. Медленно. Без резких движений. Как к зверю, который может рвануть.

—Тебе нужно быть трезвым, Маттео, — говорит он тихо. — То, что я скажу дальше, нельзя слышать в таком состоянии. Но у нас больше нет времени.

Я криво усмехаюсь.

—Уже поздно. Хуже уже не будет.

Он качает головой.

—Нет. Будет.

И тогда он говорит.

Не сразу. Он выбирает слова так, будто каждое может взорваться.

—Массимо.

Имя режет слух, как стекло по зубам. Внутри все откликается мгновенно — жаром, ненавистью, вспышкой крови в висках.

Риккардо не повышает голос. Он рассказывает так, будто давно отрезал от этого чувства.

Контроль.

Изоляция.

Сначала забота. Потом запреты. Потом удары — редкие, почти случайные. Чтобы она сомневалась, виновата ли сама.

Он говорит, как Эмилия научилась прятать синяки. Как стала молчаливее. Как однажды исчезла на несколько дней и вернулась другой. Сломанной. Погасшей. С глазами, в которых больше не было просьб, только выживание.

А потом беременность.

Первые месяцы. Страх. Попытки защитить внутри себя хоть что‑то живое.

И изнасилование.

Слово падает, как гвоздь.

Моё тело реагирует раньше, чем разум. Кулаки сжимаются так, что кожа на костяшках трескается. В голове красный туман. Я снова вижу Массимо. Его лицо. Его кровь. Его сердце под пулей.

Этого было мало.

Катастрофически мало.

—Я бы убил его еще раз, — вырывается у меня. Голос срывается, ломается. — И еще. И еще. Пока от него бы ничего не осталось.

Риккардо не спорит.

—Я знаю.

Он замолкает. Делает паузу. Даёт мне захлебнуться этим.

Потом продолжает.

—Викензо... — его голос чуть тише. — Он твой. Анализы. Сроки. Совпадения. Все сходится. Я понял почти сразу.

Я закрываю глаза.

Мой сын.

Все эти годы.

—Но, — добавляет Риккардо. — У меня не было права отнимать у него стабильность. Ты был мёртв, Маттео. Не в гробу, а хуже. По всем параметрам.

Слово мёртв бьёт сильнее любого удара.

—Я полный идиот... — выдыхаю я хрипло. — Я должен был быть рядом. Я должен был защитить её.

—Да, — спокойно отвечает он. — Должен был. И как я понял, тебя тоже насильно держали, только где-то вдали.

Я киваю.

Он не смягчает. И правильно.

—Но есть еще кое-что, — продолжает он. — Несмотря на все это... я не видел того, о чём говорил врач. Не видел паранойи. Не видел безумия. Да, она была сломана. Да, злая. Да, избегала, когда её загоняли в угол.

Он смотрит мне прямо в глаза.

—Но она была в реальности. Всегда.

Комната будто сужается.

—И если они заперли её сейчас... — продолжает он. — Я боюсь не её болезни. Я боюсь, что они сделают из неё то, чего раньше не было.

Я открываю глаза.

И в этот момент понимаю: стрелял я не в неё. Я стрелял в последнюю иллюзию, что опоздал не навсегда.

Мы выходим на кухню вместе с Риккардо.

Свет здесь слишком яркий для моих глаз. Он режет глаза, как допросная лампа, не оставляя места теням, только усталость, только оголённые нервы. Пахнет холодным кофе.

Алессия сидит за столом, сжимая чашку обеими руками. Костяшки побелели. Она не пьёт, просто держится за неё, как за якорь. Илэрайо стоит у окна, спиной к нам. Его плечи напряжены, будто он готов броситься вперёд в любую секунду. Он не оборачивается, но я знаю: он уже все понял.

Они поднимают головы одновременно.

Я не оставляю им времени. Не даю надежды на компромисс.

—Мне нужно уехать, — говорю сразу.

Голос хриплый, сорванный, но в нём больше нет пьяной расфокусировки. Теперь это трезвость, которая больнее любого алкоголя. Та самая, после которой не отступают.

—Я переезжаю во второй дом. Сегодня.

Слова падают, как приговор.

Алессия вскакивает так резко, что стул скрипит по плитке.

—Что значит уехать? — её голос дрожит, но это не слабость. Это ярость, смешанная со страхом. — Ты час назад не мог идти прямо. Ты думаешь, мы просто посмотрим, как ты снова себя уничтожаешь?

—Я не спрашиваю, — отвечаю жёстко. — Я ставлю в известность.

Илэрайо наконец оборачивается. В его взгляде нет паники, только расчёт.

—Ты не один это будешь делать, — говорит он. — Если речь идёт об Эмилии, мы...

—Нет.

Одно слово. Короткое. Абсолютное.

Оно падает между нами, как стена.

Я смотрю на них по очереди. Не как брат. Не как друг. Как мужчина, который уже перестал выбирать между правильно и можно. Осталось только нужно.

—Вы не поедете, — продолжаю я. — Ни Алессия. Ни ты. Ни охрана. Никто.

—Это безумие, — шипит Алессия, делая шаг ко мне. — Она в психиатрической клинике, Маттео. Там врачи, протоколы, охрана, чёртовы камеры. Это не место, куда приходят с пистолетом и..

—Я не за разрешением иду, — перебиваю я. — Я иду за своей девушкой.

Она останавливается слишком близко. Я чувствую её дыхание.

—Ты думаешь, я позволю тебе снова исчезнуть? — её голос ломается. — Думаешь, я еще раз переживу, что тебя нет? Что ты.. мёртв?

Я отворачиваюсь. Потому что если посмотрю, я не выдержу.

—Именно поэтому вы остаетесь здесь, — говорю тише. — Потому что если что-то пойдёт не так, я не переживу, если вы пострадаете из‑за меня.

Риккардо делает шаг вперёд. Его голос ровный, почти спокойный, но чувствуется легкая паника.

—Ты не обязан идти один.

—Обязан, — отвечаю без колебаний. — Это моя вина. Моя девушка. Мой сын. И моя война.

Слова оседают в воздухе тяжёлым дымом.

Илэрайо медленно выдыхает, будто сдаётся не мне, а только ситуации.

—Если ты не вернёшься...

—Я вернусь.

Я поднимаю взгляд. В нём нет надежды. Только решение.

—Но если нет... вы защитите Викензо. И скажете ему правду. Когда он сможет её выдержать.

Алессия качает головой, словно мир пошёл трещинами.

—Ты снова становишься тем, кем был, — шепчет она. — Тем, кого мы так долго вытаскивали.

Я усмехаюсь криво, почти без эмоций.

—Я никогда и не переставал. Я просто притворялся.

Я беру ключи. Телефон. Пистолет. Риккардо молчит. Он видит во мне не безумца, а мужчину, загнанного в угол. Мои больные фантазии. Тут псих я, а не Эмилия.

У двери я останавливаюсь.

—Я вытащу Эмилию, — говорю спокойно. — Даже если ради этого придётся сжечь все, что от меня осталось.

Никто не отвечает.

И это согласие.

Я выхожу из дома.

Ночь встречает меня холодом, который проникает под кожу. Во втором доме меня ждёт тишина, оружие и план.

А впереди больница. Белые стены. Закрытые двери. И принцесса, которую я потерял не потому, что не любил, а потому что позволил миру быть сильнее меня.

Больше я не позволю.

***

За стеклом машины начинается дождь. Только этого не хватало. Дорога моментально становится хреновой. Вода бьёт по лобовому стеклу так, словно пытается его пробить.

Дворники захлёбываются. Асфальт превращается в чёрную жижу, разметка исчезает, дорога перестаёт быть дорогой, словно лёд в зимнюю пору.

Я жму на газ.

Слишком сильно.

Руки сжаты на руле до боли, до онемения. Костяшки белеют, будто кость пытается выйти наружу. Сердце колотится неровно, будто идет сбой. Каждый удар отдаётся в грудной клетке тупым, вязким толчком, словно внутри не орган, а сжатый кулак.

Я знаю, что это плохо.

Я знаю, что нельзя.

Алкоголь еще не выветрился до конца, он сидит в крови мутным эхом. Наркота ушла, оставив после себя пустоту и боль, как выжженную землю. Сердце ноет с того самого момента, как я смешал все это дерьмо, решив, что мне уже нечего терять.

Может, умру.

Может, прямо сегодня.

Мысль скользит спокойно. Почти равнодушно.

Но следом другое.

Эмилия.

Викензо.

И злость поднимается снова, густая, чёрная, как нефть.

—Я вытащу тебя, — шепчу в пустоту салона. — Хоть из ада.

Поворот.

И свет.

Не мягкий. Белый. Режущий глаза до самой боли. Стирающий расстояние и время.

Фары вылетают из темноты справа, будто кто‑то бросил их мне прямо в лицо. Инстинкт срабатывает раньше мысли: я дёргаю руль влево.

Поздно.

Мокрый асфальт предаёт. Колёса теряют сцепление, машину уводит, будто она решила жить своей жизнью. Время замедляется, как в кино или фильме.

Удар.

Глухой. Ломкий.

Металл кричит. Стекло взрывается. Ремень врезается в грудь, выбивая воздух, как удар кулаком. Голову отбрасывает назад, и на мгновение мир просто выключается.

Не темнота.

Пустота.

Потом возвращается звук.

Дождь.

Он все еще идёт. Даже сильнее. Будто авария не событие, а мелочь.

Я открываю глаза.

Салон перекошен. Фары смотрят в никуда. В воздухе запах бензина, дыма и горячего металла. Где‑то орёт сигнализация. Во рту кровь. Тёплая и металлическая.

Грудь сжимает болью так, что перехватывает дыхание.

—Бля-ять... — выдыхаю я.

Руки дрожат. Я проверяю пальцы. Ноги. Жив.

К сожалению.

Я смеюсь тихо, почти беззвучно.

—Конечно, — шепчу. — Именно сейчас.

Сирены. Сначала далеко. Потом ближе. Красно‑синий свет режет дождь, отражается в искорёженных кусках железа. Чужие руки. Перчатки. Вопросы.

—Вам нужно в больницу.

—Возможны внутренние повреждения.

—Вы под воздействием веществ.

Слова проходят сквозь меня.

—Нет, — говорю я.

Голос хриплый, но упрямый.

—Вы можете умереть по дороге с вашем сердцем.

Я смотрю на него и чувствую, как сердце снова сбивается, пропуская удар. Потом еще один.

—Я не могу, — говорю тихо. — Не сегодня.

Меня пытаются удержать. Давят логикой. Законами. Ответственностью.

Мне плевать.

Я возвращаюсь за руль. Руки трясёт, но ключ поворачивается. Двигатель заводится с надрывом, будто тоже не хочет.

Я еду.

Каждый вдох, означает боль.

Каждый метр, означает риск.

Через несколько кварталов меня накрывает. Сердце сжимается сильнее, чем было до этого, будто внутри кто‑то сжал его в ладони и медленно давит. В глазах темнеет.

Я торможу у обочины.

Резко. Нервно.

Достаю таблетки. Те самые, которые мне выписывал кардиолог, когда я тщательно пытался найти Эмилию, он мне говорил:

—Только по назначению, смешивать категорически нельзя. Следи за дозировкой, Маттео, ты ведь не хочешь умереть раньше, чем найдёшь свою любимую?

Вспоминаю его слова и перевариваю.

Не хочу.

Хочу спасти её.

А если поздно?

Что, если ей уже не помочь?

Я буду выискивать адреса этих врачей и простреливать им головы.

Я даже не смотрю на дозу. Глотаю сразу несколько, запивая водой из бутылки, найденной под сиденьем.

Горько.

Жжёт.

—Ну давай, — шепчу я, упираясь лбом в руль. — Либо ты выдержишь. Либо мне похуй.

Сердце колотится, потом будто замирает на долю секунды, от которой холодеет позвоночник. Я смеюсь. Нервно. Зло.

Может, умру.

Но куда я без неё?

Куда я без принцессы, которую не защитил.

Без сына, который назвал папой другого.

Я выпрямляюсь. Вытираю кровь с губ. Снова включаю передачу.

Дорога подо мной, скользкая, тёмная, честная. Она не обещает, что я доеду. Она просто позволяет попробовать.

—Подожди, — шепчу я в ночь. — Я все равно приду.

Даже если сердце остановится на пороге.

Даже если мне придётся ползти.

Я все равно спасу тебя.

Пожалуйста, дай мне шанс.

Единственный и последний...

Я не выживу без тебя, я умру, сожгу себя дотла.

Буду гореть и гореть.

Прости меня, моя маленькая...

Прости, что женился на девушке, которая оказалась моей родственницей.

Которая была беременна от меня.

Прости, прости, прости...

Я облажался, господи, я такой мудак.

Внутри очень больно.

Эмилия, она не такая, какой я видел её в последний раз, а такой, какой она была, когда верила мне. Когда смотрела так, будто я — единственное место, где можно быть в безопасности. Когда я обещал. Когда клялся. Когда говорил, что всегда буду рядом. Как целовал её, говорил, что люблю только её. Признавался и был счастлив. Рядом с ней. Вместе с ней.

Лжец.

Слово всплывает само. Чётко. Без оправданий.

Я оставил её.

Я позволил ей исчезнуть.

Я дал другому человеку прикоснуться к ней.

Сломать.

Заставить её ненавидеть.

Если бы я не ушёл.

Если бы я был рядом.

Если бы я был внимательнее.

Если бы я не уехал в тот день, не отправил её одну домой... Все было, как прежде.

Викензо.

Имя режет сильнее, чем все остальное. Мой сын рос без меня. Делал первые шаги, говорил первые слова, учился не бояться — без меня. А я не мог жить, не мог дышать, думал о Эмилии, убивал, решал чужие судьбы, думая, что контролирую мир.

Контролировал только пустоту.

Горло сжимается. Я делаю вдох и он обрывается. Второй тоже. Тело вдруг отказывается держать маску. Ту самую, которую я носил годами. Спокойную. Холодную. Непробиваемую.

Она трескается.

Первый звук выходит против воли. Хриплый, сломанный, почти не похожий на плач. Я прижимаю лоб к рулю, и стекло холодит кожу, будто хочет отрезвить.

Не помогает.

Слёзы льются неожиданно. Не красиво. Машина заполняется мужскими всхлипами. Они жгут глаза, текут по лицу, падают на руль, смешиваются с кровью и дождевой влагой, которая просачивается сквозь трещины.

—Прости... — вырывается у меня. Не знаю, кому именно. Ей. Ему. Себе.

Плечи дёргаются. Грудь судорожно вздымается, будто я захлёбываюсь изнутри. Я не рыдаю, я разваливаюсь. Кусок за куском. Мне похуй, кто меня увидит в таком состоянии, но и мужчины имеют право на боль и слезы. В машине пахнет металлом, лекарствами и отчаянием.

Я бью ладонью по рулю. Один раз. Потом еще. Не сильно, хотя мог. Злость тут же гаснет, оставляя только пустую, вязкую вину.

—Я все испортил, — шепчу я. — Все.

Сердце сбивается снова. Таблетки жгут в желудке. Я знаю, если оно остановится сейчас, это будет логично. Заслуженно.

Но я не имею права.

Не после неё.

Не после него.

Я вытираю лицо тыльной стороной ладони. Слёзы все еще идут, но я уже не сопротивляюсь. Пусть. Это плата. Малая часть того, что я должен.

За окном ночь. Мокрая. Равнодушная.

А внутри, впервые за много лет, не пусто.

Внутри боль. Вина. Любовь.

И страх, что я могу не успеть.

Телефон дрожит в руке. Экран треснут, как и все остальное, но откликается. Я набираю Кая быстро, без приветствий, без объяснений, пальцы сами находят нужные движения, будто это мышечная память, а не выбор.

МАТТЕО: Авария. Я жив. Второй дом. Срочно.

Отправлено.

Ответ приходит почти мгновенно. Не слова, а вызов. Он даже не спрашивает. Кай никогда не спрашивает, когда чувствует, что что-то могло произойти. Он помогал мне трупы закапывать, всегда был рядом, всегда оказывал помощь и поддержку. Я горжусь, что у меня такой лучший друг Кай.

Через пятнадцать минут я слышу звук мотора. Я выламываю ногой дверь машины и выхожу из неё. Фары режут глаза, я прикрываю ладонью, машина останавливается рядом. Дверь хлопает.

—Сука... — выдыхает он, когда видит меня. Кровь. Вмятины. Мои руки, все еще дрожащие. — Ты решил сдохнуть без предупреждения? Вот так объявить свое возвращение, дружище?

—Не сегодня, — отвечаю я.

Он помогает мне пересесть. Молча, но аккуратно, как умеет только он. В салоне пахнет кожей, оружие у него всегда в бардачке. Странный запах. Много запаха цветов, вроде нигде букета нет, а пахнет убийственно.

—Это... — замечает, как я морщусь от запаха. — Сарра захотела, чтобы в машине вкусно пахло.

Я усмехнулся и кивнул.

Ох, девушки...

Мы едем.

Дорога тянется чёрной лентой, фонари мелькают один за другим. Я смотрю в лобовое стекло и начинаю говорить. Не потому что хочу, потому что если не скажу сейчас, меня разорвёт.

—Эмилия... — голос срывается, но я не останавливаюсь. — Она в психиатрической в больнице, полностью закрытая. Они написали диагноз. Тяжёлый. Прогрессирующий. В общем, это полный бред.

Кай не смотрит на меня. Но я чувствую, как он напрягается.

—Болезнь, которой нет, — продолжаю я. — Они видят агрессию там, где её, блять, нет. Паранойю. Они не лечат, они изолируют. Я волнуюсь за неё. За день они могут напичкать разными таблетками, уколами.

—Кто? - коротко.

—Врачи. Консилиум. Эти ублюдки в белых халатах.

Я сглатываю.

—И у меня есть сын.

Вот тут он резко смотрит на меня.

—Что?

—Викензо. Мой мальчик по крови. По всем анализам. Я не знал. Я был мёртв для них, как и для всех. Шесть лет ему.

Машина на секунду виляет, но Кай выравнивает её мгновенно.

—Сказать, что я в ахуе, — говорит он медленно. — Это нихуя не сказать.

Я криво усмехаюсь.

—Добро пожаловать в мою голову.

Мы едем дальше. Я рассказываю все. Про Массимо. Про насилие. Про беременность. Про то, как я опоздал. Про то, как теперь должен вытащить её любой ценой.

—Я сожгу это место, если потребуется, — говорю спокойно. — Мне плевать на последствия.

Кай молчит долго. Потом выдыхает.

—Эмилия не сумасшедшая, — говорит он наконец. — И если они решили сделать из неё диагноз, значит, кому-то это выгодно.

Я киваю. Он понимает. Всегда понимал.

Мы подъезжаем ко второму моему дому. Тихому. Изолированному. Без лишних глаз. Кай глушит мотор, но не выходит сразу.

—Есть еще кое-что, — говорит он вдруг.

Я смотрю на него вопросительно.

И впервые за эту ночь он улыбается. А точнее, вижу его улыбку, впервые за эти годы. Усталой, настоящей улыбкой.

—У меня и у Сарры родилась дочь.

Слова доходят не сразу. Потом пробивают.

—Девочка? — выдыхаю я.

—Да. Маленькая. Кричит постоянно. И я могу с гордостью сказать, что она точная копия Сарры. Она постоянно кричит на меня, когда я что-то не так сделаю. Не так вещи по складываю, не так малышку запеленаю.

Я смеюсь. Тихо. Почти болезненно. Но это живой смех.

—О, боги, — говорю я. — Я рад. Правда рад.

—О, брат, я купил ей кошечку..

Тут я удивился, ведь Кай категорически против животных. Особенно кошек.

—Я не мог пройти мимо этой мордашки, она так на Сарру похожа... — он резко замолкает. — Извини, тебе может неприятно, когда я рассказываю об этом? Ведь Эмилия...

Я понимаю к чему он клонит и отрицательно качаю головой.

—Нет, брат, все в порядке, — киваю я. — Я рад, что хоть у кого-то все хорошо получилось. Правда.

Он выходит, обходит машину, хлопает меня по плечу. Крепко. По-мужски. Как обещание, а не утешение.

—Мы спасём Эмилию, — говорит он. — Слышишь? Обязательно спасём.

Я смотрю на дом. На тёмные окна. На ночь, которая еще не закончилась, где звезды освещали путь.

—Иначе я не выживу, — отвечаю я.

Кай кивает.

И в этот момент я впервые понимаю: я больше не один в этой войне.

Хоть я и запрещал всем остальным помогать мне, но Кай... Он единственный, кому я могу доверять на все проценты дружбы. Он поможет, а надо будет — убьет за меня.