Берегись смерти

Комната темна, будто пропитана моим собственным отчаянием. Я снова сижу на полу, спиной к холодной стене, колени подтянуты к груди, пальцы цепляются за волосы — уже в который раз. Кажется, я провожу в этом положении больше времени, чем на ногах.

Сердце болит. Но не из-за проклятых препаратов, подсунутых Сэвиной. А от мысли о ней.

Эмилия.

Моё дыхание то замирает, то срывается на резкий вдох. Я не спал полноценно уже месяца три, а то и четыре. С тех пор, как Джованни давит на меня своим браком. С тех пор, как я поверил, что Эмилии больше нет.

И с тех пор, как Сэвина призналась:

—«Мы целовались, дважды... Ты сам полез ко мне.»

Меня снова выворачивает от этой мысли.

Я поднимаюсь с пола, как будто вес моего собственного тела вдвое тяжелее. Прохожу к окну. Снаружи — ночь, ровная, чужая. Я ищу глазами хоть намёк на луну, на звёзды, на что-то, что напомнит мне о человеческой жизни.

Пусто.

Опускаюсь на край кровати, прижимая пальцы к вискам.

—Господи, Эмилия... что я сделал?...

Я не знаю, слышит ли она меня. Жива ли она вообще. Но в темноте я говорю с ней постоянно. Каждый день. Каждый час.

Если она правда умерла... Эта мысль снова всплывает, режет. Я не хочу тут быть. Не хочу дышать без неё.

И вдруг — снова. Привычное. Мучительное.

Боль.

Пульс под прыжками. Сердце будто сжимают стальными пальцами.

—Чёрт... — я наклоняюсь вперёд, упираясь локтями в колени.

Сэвина говорит, что врач запретил мне принимать любые препараты, где могут быть наркотические следы. Это иронично. Учитывая, что она же их мне и подмешала.

Я ненавижу её за это. И ненавижу себя больше — за то, что под действием я позволил... прикоснуться к тому, что не имеет права носить даже тени имени Эмилии.

В груди жжёт. Но я держусь за этот огонь. Он напоминает: я еще жив.

И, значит, должен продолжать.

Должен искать документы.

Должен терпеть Джованни.

Должен играть по его правилам.

Пока не узнаю правду.

Пока не узнаю все.

—Маттео.

Я вздрагиваю. Голос из коридора — глухой, мужской.

Джованни.

Я поднимаю голову, смотрю на дверь. Деревянный массив кажется тяжелее, чем сама реальность.

Он открывает её без стука.

—Ты нужен мне. Сейчас.

—Что случилось? — голос хриплый, будто я разговаривал с пустотой часами.

—Информация по документам твоего отца. Есть движение, — он делает паузу, изучая мою реакцию. — И кое-что еще.

Я встаю. Ноги подкашиваются, но я удерживаюсь.

—Что еще?

Джованни усмехается — тихо, змеино.

—Твоя ложь всегда была слабым местом, Маттео.

Я прищуриваюсь.

—Какая еще ложь?

—О том, что Эмилия для тебя мертва.

Мой мир замирает.

Он подпирает дверной косяк, будто ему нравится наблюдать, как я застываю.

—Ты думаешь, я поверил в твой траур? В твой срыв? Да ты живее всех живых, когда речь о ней.

В груди что-то дергается — больно. Слишком.

—Она мертва, — выдыхаю я. — Она... мертва.

Джованни подходит ближе.

—Ты правда в это веришь? Или тебе просто удобнее думать, что она мертва, чем признать, что её кто-то забрал у тебя?

Холод разливается по позвоночнику.

—Она умерла. Ты сам сказал...

—Я сказал то, что было выгодно сказать, — он улыбается. — А ты поверил. Так легко. Так... по-любовному глупо.

Меня словно бьют в грудь.

Я делаю шаг вперёд.

—Что ты знаешь?

Джованни разворачивается к выходу.

—Идём. Покажу.

Я застыл. Не знаю, дышать или остановиться.
Одна мысль на всю голову:

Если она жива... Господи... если она жива...

Джованни бросает на меня взгляд через плечо.

—Но предупреждаю, Маттео. Это знание может убить тебя быстрее, чем твоя больная сердечная мышца.

Я сжимаю кулаки.

И все равно иду за ним.

Потому что если в мире существует хоть один шанс.. хоть один.. Что моя Эмилия дышит. Я найду её. Даже если за это придётся заплатить жизнью.

Джованни стоял у окна, его силуэт — тёмный, вытянутый, как сама тень, от которой невозможно избавиться. Он не спешил говорить, будто смаковал каждую секунду, пока я ждал. Пока внутри меня бурлило все — страх, надежда, ярость.

—Эмилию удерживают не так далеко, — наконец произнёс он спокойно, как будто говорит о погоде, а не о моей жизни. — Я узнал место. И людей.

У меня перехватило дыхание.

—Где?! — шаг вперёд. — Где она? Джованни, говори! Мы едем немедленно!

Он не шелохнулся.

Не моргнул.

Просто поднял руку, жестом останавливая меня.

—Нет.

—Нет?! — мой голос сорвался. — Ты с ума сошёл? Она может быть ранена, ей может быть нужна помощь, она...

—Маттео, — его голос стал стальным. — Замолчи. И послушай.

Я почувствовал, как внутри все медленно, ледяной хваткой, сжимается. Он обернулся, в упор посмотрев мне в глаза:

—Ты забыл про свой брак.

Эти слова — как удар. Кулаком. В грудь.

—Мне плевать на брак, — холодно отвечаю я. — Мне плевать на все, кроме Эмилии. Я еду за ней.

Он усмехнулся — мерзко, спокойно, как человек, который знает, что держит за горло твою жизнь.

—Плевать? Как интересно, — пауза. — Ты обязан закончить то, что начал.

—Ничего я не обязан! — я шагнул к нему вплотную. — Если она жива, я...

—Ты, — он ткнул пальцем мне в грудь. — Женился на моей дочери.

—Фиктивно! — я отшвырнул его руку. — Это была сделка, и ты это знаешь!

—Сделка, — повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус. — А сделки, Маттео, не разрываются, когда кому-то вдруг вздумается почувствовать.

Я выдохнул сквозь зубы, сдерживая себя от того, чтобы ударить. Но Джованни ударил первым. Словом.

—Ты должен сделать Сэвину счастливой.

Я замер.

—Что?

—Как муж. Как отец будущего ребёнка.

Меня будто током ударило.

—Каким, нахрен, будущим ребёнком?! — рявкнул я, надеясь, что он шутит. — Ты что несёшь?!

Он посмотрел спокойно. Слишком спокойно.

—Она должна забеременеть, Маттео. Это — часть нашей договорённости.

Меня качнуло, словно земля под ногами ушла.

—Ты ебанулся... — прошептал я с усмешкой. — Сэвина беременная? Или ты хочешь... чтобы я...

—Хочу, чтобы ты довёл до конца начатое, — короткая пауза. — Она, между прочим, в тебя влюблена.

Меня вывернуло так, что в горле поднялась желчь.

—Меня не волнует, кто в меня влюблён. Я люблю Эмилию. Только Эмилию. Всегда её.

—Тогда почему ты целовал мою дочь? — его голос стал хищным.

Мой кулак сжался до боли.

—Потому что она накачала меня наркотой.

—Но целовал ты все равно не воздух, — он улыбнулся. — А её.

Я едва удержался, чтобы не врезать ему.

—Ты должен сделать её беременной, — отчеканил он. — И только потом получишь информацию о полном составе людей, которые удерживают твою Эмилию. Полный адрес. Охрану. Слабые места.

Это уже не сделка.

Это — кандалы.

—Я никогда этого не сделаю, — голос дрожал не от страха, а от ярости. — Я не предам Эмилию. Ни разу. Ни на секунду.

Он склонил голову.

—Но ты уже предал её, Маттео.

Эти слова прошили меня насквозь.

—Выбор простой, — Джованни отошёл на шаг. — Или ты даёшь моей дочери то, что должен дать муж...

—Или? — спросил я сквозь зубы.

Он улыбнулся, как дьявол, который наконец-то получил своё.

—Или ты больше никогда не узнаешь, где находится твоя любовь. Ни адреса. Ни людей. Ни того, жива ли она еще.

Воздух исчез. Мир исчез. Остался только этот удар.

Его голос стал тихим, почти шёпотом:

—Выбирай, Маттео. Мужчина ты... или сломанный мальчишка, который потерял свою девочку.

И я понял:

Он держит меня за горло.

Держит за боль.

За любовь.

За Эмилию.

И я готов был убить его прямо здесь. Но я знал одно:

Если Эмилия жива, я достану её. Любой ценой. Даже если ради начала придётся сыграть роль самого чудовища в собственной жизни.

***

Я стоял перед дверью в её комнату. Мир за спиной раскололся на два цвета: чёрный — где Эмилия, израненная, может быть в плену, и красный — кровь, грех, предательство, которое я должен совершить.

Выдох. Рука сжалась в кулак, пока костяшки не побелели.

Прости меня, принцесса.

Прости за то, что я сейчас сделаю.

Прости за то, кем мне приходится быть.

Я открыл дверь. Сэвина подняла голову, медленно, будто боялась увидеть то, что правда стояло в дверях: мужчину, которого она любит, но который все равно принадлежит другой.

Её глаза расширились. Она будто поняла. Или решила, что поняла. Я вошёл. Закрыл за собой дверь.

Наши взгляды встретились — её ожидающий, мой пустой и полный ярости к себе одновременно. Боль внутри груди я загнал так глубоко, что она уже стала похожа на тупой глухой звон.

—Маттео?... — она едва заметно поднялась с кровати.

Я не дал ей договорить. Два быстрых шага, словно прыжок, и я оказался перед ней.

Прости меня, Эмилия. Блять, прости за все. Я люблю тебя, только тебя, до последнего вдоха... Но меня вынудили.

Я схватил Сэвину за затылок, притянул к себе. Наши губы столкнулись резко, грубо, без нежности, без смысла, без чувств. Только ярость, только необходимость, только исполнение роли, в которую меня толкнул её отец.

Она задохнулась от неожиданности, но мгновенно ответила. Её руки обвили мою шею, пальцы зарылись в мои волосы, будто боялась, что я исчезну.

Губы раскрылись. Язык коснулся моего, скользнул, сплёлся, как она этого хотела, как мечтала, как ей внушил её больной отец.

Но я ничего не чувствовал. Вообще ничего. Я целовал, а в голове видел другую. Щека Эмилии под моими ладонями. Её дрожащий вдох. Её смех. Её аромат. Её шёпот.

И я почти задохнулся — не от поцелуя, от боли.

Сэвина тянется ближе, прижимается к моей груди, будто хочет раствориться во мне. Но внутри меня — лишь пустота. Я механически отвечаю, давлю её ближе, потому что должен, должен, должен...

Но среди хаоса моего дыхания, её стонов, горячего ритма — звучит только одно слово:

Эмилия.

Я целовал Сэвину, а умирал из-за Эмилии. Я разрывал себя, а спасал её. И каждое мгновение этого поцелуя становилось для меня ножом.

Сэвина смотрела на меня снизу вверх, глаза блестели, в них читалось все: ожидание, страх, надежда. А я... я был сломан. Я делал то, что должен, а внутри умирал.

Я провёл ладонью по её талии, медленно, почти лениво, словно проверяя, насколько далеко я способен зайти, прежде чем сорвусь. Она затаила дыхание, будто одно моё прикосновение — самое важное, что она когда-либо чувствовала.

—Маттео... — её голос дрогнул.

Я не дал ей сказать больше. Пальцы легли на резинку её домашних штанов — мягкая ткань, тёплая после её кожи. Я стянул их медленно, без резких движений, словно совершал что-то, что не принадлежало мне, но я обязан был выполнить.

Сэвина подчинилась без слова, поднимая ноги, позволяя одежде упасть на пол.

Её майка последовала за ними. Я провёл пальцами по подолу, приподнял ткань вверх, чувствуя, как под моими ладонями дрожит её дыхание. Она сама подняла руки, открываясь, будто доверяя все, что имеет.

Глупая.

Наивная.

Не понимающая, кого она пытается полюбить.

Я наклонился, коснулся губами её плеча — плавно, почти нежно. Тёплая кожа, легкая дрожь под моей ладонью. Потом шея — медленный поцелуй, который она восприняла как благословение.

Она выдохнула моё имя так, будто молилась.

Мои руки опустились ниже — скользнули по её линии талии, по изгибам, которые она сама прижимала ко мне. И когда ладони закрыли её грудь, больно сжимая, она всхлипнула негромко, наклоняясь ближе, будто искала во мне спасение.

Я чувствовал её: тёплую, податливую, желающую. Но сердце моё не реагировало. Оно было слишком занято другой.

Эмилия...

И все же я продолжал.

Сэвина провела пальцами по моей щеке — осторожно, как будто боялась разрушить что-то внутри меня. Я не отстранился. Я притянул её к себе, заставляя почувствовать мою силу, мой вес, моё присутствие.

Она прижималась ко мне всем телом — отчаянно, жадно, будто просила взять её целиком.

В комнате стояла тишина, нарушаемая только нашим дыханием. Мои ладони скользили по её спине, её пальцы цеплялись за мою рубашку, а между нами росло напряжение — горячее, тяжёлое, непроизвольное.

Но каждый раз, когда мои губы касались её кожи, я думал только о том, как когда-то целовал Эмилию.

Я делал все, что требовал Джованни. Все, что нужно было, чтобы добраться до неё. До моей единственной.

Но когда я снова коснулся губами её шеи, я прошептал только одно — так тихо, что она не услышала:

—Прости меня, принцесса...

Блять.

Резким движением я перевернул Сэвину животом на мягкий матрас, она хотела приподняться, но я не дал её этого сделать. Мощный удар ладонью обрушился на её упругую задницу, послышался громкий визг.

Я не использую презервативы. Нахуя они нужны? Приподняв Сэвину за бедра, она встала на колени и прогнулась в спине. Я расстегнул ремень и стянул брюки до бёдер, удары один за другим обрушивались на её задницу, которая успела стать темно-красного цвета и начать кровоточить. Сначала я вошёл медленно, а затем до самого конца.

—Де Лука! — крикнула Сэвина, сжимая постель. — Прекрати! Мне больно!

—А так? — пальцы начали медленно массировать её клитор, а боль постепенно смешивалась с удовольствием.

—Ты меня разорвать решил?! — вскрикнула она, когда я начал быстрее трахать. — Перестань... Мне ужасно больно!

Она плакала, рыдала. Я быстро убрал руку и уложил её на спину. Ладонью стал вытирать её слёзы. Она была вся красная и опухшая.

—Тише, — шептал я, целуя её в лоб. — Это твой первый раз, правильно понимаю?

Мне не нужен были её ответ, ведь я прекрасно знал, что да. Я сразу это понял, как только вошёл в неё. Блять, неужели я такой монстр? Глазами осмотрел Сэвину с головы до ног и задержал взгляд внизу.

—Пожалуйста... — умоляюще прошептала она.

—Я буду осторожен.

Она мотала головой в разные стороны.

—Ты хуже насильника!

Я хуже насильника. Я. Хуже.

Слова врезались мне в голову, повторяя словом за словом, один за другим. Не мне больнее, а ей. Не я решил трахнуть её, а её папочка. Проклятый Романо.. Я нахмурился, когда заметил у Сэвины такое же родимое пятно. Справа у ключицы. Разве бывают такие совпадения? Бред.

—Эй... — маленькая ладонь прошлась по моему плечу. — Прости, я совсем не это имела...

—Не бери в голову, Сэвина, — я коснулся пальцами её ключиц. — Я не сержусь на тебя.

—Я хочу продолжить дальше, — резко прервала она мои мысли.

–Ты уверена? Если ты не хочешь и тебе больно, ты не обяз...

—Прошу.

Что мне с ней делать? Сука. Взглянув на неё последний раз, я наклонился и поцеловал её губы. Языки сплетались вместе, пожирая внутри. Бедра качнулись плавно, медленно, не доставляя никакого дискомфорта. Пальцем я продолжил массировать её клитор, добавляя второй и интенсивнее. Сэвина выгнулась в спине и застонала в поцелуй.

Внутри неё было слишком туго и тесно. Я набирал обороты, все больше и больше. Мне надоело возиться. Я стал быстрее трахать её, что та извивалась и несколько раз подряд успела кончить. Мне нравились её стоны. И мне категорически запрещено так думать. Я оторвался от её губ.

—Расскажи мне, Сэвина, — резкий толчок. — Ты помнишь свое детство?

—Нет... — слеза скатилась по её щеке.

Вытерев эту слезу, я внимательно посмотрел на неё, а затем добавил грубый толчок и ускорился. Сэвина захныкала и всем телом пыталась убрать меня от себя. Мне оставалось пару мгновений, чтобы кончить в неё и сделать этого ребёнка. Хотел ли я? Не знаю. Мне нравилось её трахать, слышать её стоны боли. 

Сэвина сильнее задергалась, извивалась, и который оргазм прошибал её тело. Я не стану долго тянуть. Кончил в неё, но и не спешил вытягивать. Больно смотреть на это зрелище, на её лицо, на тело, которое покрыто засохшей кровью и алого цвета. Насильник.

—Ты сделал мне больно, — заговорила она, а я уже проклял себя. — Но ради отца, я готова на это.

Ради отца, она готова терпеть эту боль. Наивная и очень глупая маленькая девочка. Я не стал ей отвечать, она привязана к своему отцу и пойдет на все, чтобы сделать его счастливым.

Поднявшись с кровати, я подхватил её на руки и помог отнести в ванную. Я делал все осторожно, будто сама Эмилия была передо мной. В ванной пахло холодной керамикой и влажным воздухом. Я опустил её на плитку душевой, ледяная поверхность заставила её дрогнуть, пальцы слабо сжались на моих плечах, но она не сказала ни слова.

Вода ударила сверху мягким, горячим потоком. На её коже — тёплой, исцарапанной, помеченной мной — появлялись дрожащие блики. Каждый потёк воды будто обжигал. Она тихо хныкнула, не в силах сдержать звук, но все равно стояла, наблюдала за процессом и не отталкивала меня от себя. Она могла, но не оттолкнула. Почему?

Я мыл её аккуратно. Смывал с неё все, что оставил. Проводил ладонью по плечам, по лопаткам, чувствуя, как тело под моей рукой вздрагивает. Намыливал кожу гелем, стараясь быть настолько осторожным, насколько позволяли мои собственные дрожащие пальцы. Пена стекала по синякам, по полосам от моих пальцев, по следам, которые уже невозможно было стереть водой.

—Потерпи, — прошептал я, заставив её дернуться, когда горячая вода попала на её спину и ягодицы.

Она послушалась меня. Окутал её в мягкое полотенце, прижал к себе так бережно, будто держал что-то невесомое. Она не сопротивлялась, только тихо вздохнула, уронив голову мне на плечо. Я вынес её из ванной, чувствуя каждое её дыхание, каждый слабый толчок сердца, будто это было что-то, что могло исчезнуть, если я ослаблю хватку.

В комнате было полутемно. Я уложил её на кровать, аккуратно расправив полотенце, будто это могло защитить её от боли сильнее, чем мои руки. Накрыл пледом, коснулся её холодной щеки кончиками пальцев.

Она даже не попыталась что-то сказать, возразить, увернуться. Глаза сомкнулись сразу, как только её тело коснулось мягкости матраса. Будто последние силы покинули её именно в тот момент, когда она оказалась в безопасности. Не рядом со мной.

И она моментально уснула. Выглядела она подавлено, разбитой, сломанной. И почему-то это разрывало меня сильнее, чем её болезненные стонущие вздохи под горячей водой.

Мне не давало покоя её родимое пятно на ключице. Ладонью я коснулся его, проводя пальцем по коже. Я поднял на неё глаза, когда послышался тихий вздох. Она повернулась на правый бок и прижала подушку к себе, будто во сне обнимала кого-то рядом. Я провёл рукой по её волосам и коснулся губами макушки.

Я сидел рядом на краю кровати, не двигаясь, не дыша громко. Она лежала на боку, укрытая одеялом почти до подбородка, волосы рассыпались по подушке. Лицо красное, припухшее от слёз, ресницы склеены. Дыхание сбивчивое, она всхлипывала даже во сне.

Мне было... мерзко. От самого себя. От того, что сделал. От того, к чему меня вынудили. От того, что я увидел её такой — сломанной, хоть она и пыталась казаться сильной.

Я облокотился локтями на колени, сцепив руки в замок. Не мог отвести взгляд. Не мог понять, где именно наступил тот момент, когда жизнь превратилась в пытку.

Ты хуже насильника.

Её слова снова всплыли в голове. А ведь она была права. Пусть я этого и не хотел. Пусть меня вынудили. Но факт остаётся фактом: боль на её теле — моя.

Я провёл ладонью по лицу, выругался тихо, горло сжалось. Так сильно хотелось просто выйти, хлопнуть дверью, уйти туда, где есть лишь тишина и пустота. Но я сидел здесь и смотрел на нее. Потому что теперь она часть сделки. Часть пути к Эмилии. Часть моей вины.

Сэвина тихо вздрогнула во сне, прижав колени ближе к груди. Я слышал, как она хрипло шепнула:

—Папа...

И сердце провалилось глубже, чем дно.

Она — ребёнок. Испуганный, зависимый, ослеплённый любовью к человеку, который использует её как инструмент. И я стал инструментом тоже.

Я наклонился, поправил одеяло, чтобы закрыть её плечи, они были холодные. Она вздохнула спокойнее, будто почувствовала тепло. И в ту секунду я поймал себя на мысли, от которой стало тесно в груди.

Сколько же боли в этом доме, господи.. Боли, которой не должно быть. Которая разъедает все. Которая делает монстрами даже тех, кто так отчаянно пытается выжить.

Я поднялся, подошёл к окну, но не открывал его. Смотрел на отражение: измождённый мужчина, тёмные круги под глазами, руки в ссадинах. Монстр, которого он сам ненавидит.

Повернул голову. Сэвина спала, тихо, натянуто, будто во сне она все еще ждала удара, крика, угрозы.

—Ты не должна была оказаться в этом, — прошептал я.

Тихо. Чтобы она не услышала. Чтобы никто не услышал, кроме меня. Я стоял так долго. Смотрел. Думал. Рвал себя изнутри.

А на губах все еще был едва заметный привкус её поцелуев. Которые предназначались не мне. Которые я принял не по своей воле. Которые она отдаёт любому намёку на близость, потому что верит, что так заслужит любовь.

И снова — Эмилия. Светлая. Живая. Та, ради которой мне приходится превращаться в чудовище.

Ночь тянулась бесконечно. А я просто стоял, наблюдая, как спит девушка, которую я не люблю, но которую все же должен защитить — хотя бы от собственного отца.

И от себя самого.

***

Когда Сэвина спокойно спала, я хотел знать одно. Правду. Мне нужно знать правду.

Я ворвался в кабинет Джованни так резко, что двери ударились о стены. Он поднял голову от бумаг лишь на секунду, будто я был очередной помехой, а не ураганом, который влетел к нему.

—Маттео, — холодно протянул он. — Ты вообще стучать умеешь?

—Заткнись, — прошипел я, захлопнув за собой дверь.

Меня трясло. От ярости. От понимания. От догадок, которые начали складываться в один мерзкий, чудовищный пазл.

Я подошёл к столу, уперся руками в поверхность.

—Кто настоящий отец Сэвины? — выдохнул я.

Он секунд пять просто смотрел на меня. Спокойно. Холодно. Будто я спрашивал пол, из чего сделан пол в доме.

—С чего вдруг такой интерес? — Джованни сцепил пальцы в замок.

—У нас одинаковое родимое пятно, — я развернул ворот футболки, показывая. — Такое же, как у меня. Одно в одно.

Он медленно поднялся с кресла, будто ему даже не хотелось разыгрывать удивление.

—И?

—И я хочу знать, — рявкнул я. — Сейчас же.

Джованни прошёлся вокруг стола, остановился рядом, склонив голову набок.

—Сэвина тебе что-то сказала?

—Нет. Она сама не знает. Но знаю я и знаю, что ты лжёшь ей всю жизнь.

Впервые за долгое время Джованни не усмехнулся. Он смотрел на меня так, будто решал — стоит ли говорить правду или проще меня убить.

—Ты хочешь правду? — тихо спросил он.

—Да.

—Ты уверен?

—Говори, Романо.

Он подошёл к бару, налил себе виски. Медленно. Будто специально тянул время. Я кипел.

Наконец он повернулся ко мне.

—Она не моя дочь.

Мне пришлось сделать вдох. Потом второй. Хотя я уже догадывался — слышать это вслух было хуже, чем удар в сердце.

—Кто? — процедил я.

Джованни сделал глоток, будто это давало ему силу.

—Её родители были убиты. Когда она была маленькой девочкой. Совсем маленькой. Я... оказался там одним из первых.

—Случайно? — хмыкнул я.

Он не ответил.

—И ты решил её забрать? — я сузил глаза.

—Ты выставляешь все так драматично, Маттео. Я спас ребёнка.

Он спас...

Тошнота поднялась в горле.

—Ты убил её родителей? — спросил я прямо.

Он чуть улыбнулся.

—Ах, Маттео... Не все в этом мире так однозначно.

Значит да.

Я знал эту ухмылку. Эту фразу. Этот взгляд.

—Зачем ты её взял? — спросил я глухо.

Джованни поставил стакан. Его взгляд стал острым, словно нож.

—Потому что девочка была бесценной. Единственный уцелевший ребёнок... твоей семьи.

Я замер. Слова врезались в голову как пули.

—Чего?

—Ты услышал.

—Говори нормально.

—Её отец... был двоюродным братом твоей матери.

Я почувствовал, как по спине побежал холод. Неужели.. Неужели это правда?

—То есть...

—Да, — подтвердил он. — Она твоя кровная родственница. Не дочь, не сестра... но кровь.

Я отступил на шаг. Грудь сжало.

—Ты знал, — тихо сказал я.

—Конечно.

—И использовал её, чтобы выйти на меня?

—А как иначе достать призрака, который прячется за семьёй Де Лука? — спокойно ответил он.

Вот оно. Вся суть. Вся мерзость. Вся истина.

—Ты использовал девочку, которая даже не знает, кто она такая...

—Она знает достаточно, — бросил он. — Ей не нужна правда, Маттео. Правда ломает. А она мне нужна целой.

Я засмеялся. Глухо. Жестоко.

—Ты чудовище.

—И ты не лучше, — усмехнулся Джованни. — Но раз уж мы с тобой теперь семья...

Не мы.

—Заткнись, — прошипел я, делая шаг вперёд. — Если она родственница моей матери, если она хоть как-то связана со мной, ты не имеешь права...

—Имею, — перебил он спокойно. — До тех пор, пока она считает меня отцом. Пока верит мне и пока носит мою фамилию.

Он подошёл ближе, наклонился.

—А ты... ты будешь держать язык за зубами. Она не узнает правды от тебя.

Я стиснул зубы.

—Почему?

—Потому что если она узнает, кем был её настоящий отец... она захочет мести.

Я прищурился.

—Ты убил его.

Он не стал отрицать.

—Она разрушит себя, а мне это невыгодно.

—А мне? — спросил я, чувствуя дрожь ярости под кожей.

—Тебе? Да ты ради своей маленькой Эмилии сделаешь все, что я скажу. Так что не строй из себя героя, Маттео.

Он положил руку мне на плечо.

—Ты здесь не ради Сэвины. Ты ради той, в кого вцепилось твоё сердце. Кем болен, привязан.

Я тихо втянул воздух.

—Убирайся из моего кабинета, — сказал он ледяным тоном. — Пока я не передумал отпускать тебя к ней.

Я посмотрел на него долго. Очень долго. И понял одно:

Он не просто монстр. Он архитектор ада, в котором мы все — детали конструкции. И за это я его когда-нибудь уничтожу.

Когда я вышел из кабинета, дверь мягко щёлкнула за спиной, и в коридоре меня встретила тишина — густая, тяжёлая, будто весь воздух пропитался шоком. Я сделал всего пару шагов и остановился.

Она стояла у стены.

Сэвина.

Бледная как мел, плечи дрожат, пальцы вцепились в край свитера, будто она держала им себя, чтобы не распасться на куски. Глаза — огромные, стеклянные, будто у человека, который увидел, как рушится мир. И взгляд её был направлен прямо на меня.

—Ты... — голос у неё сорвался, она сглотнула. — Ты знал?

Она шагнула ближе, потом еще. Каждый её шаг был тяжелее удара.

—Ты знал?! — спросила уже громче, почти сорвавшись на отчаянный шёпот. — Все это время...

Я медленно выдохнул. Отрицать — бессмысленно. Врать — еще хуже.

—Только недавно, — тихо произнёс я. — Блять, Сэвина, я не хотел.

Она зажмурила глаза, будто мои слова резанули сильнее любого ножа.

—Значит... — она выдохнула прерывисто. — Значит, все, что я слышала... правда? О том, что я не родная? О том, что мой... отец... убил моих родителей? О том, что он забрал меня, чтобы использовать?

Её голос дрогнул, и она прикрыла рот ладонью, чтобы не сорваться на всхлип.

Мне захотелось подойти, обнять, прижать — как угодно облегчить этот удар. Но она вскинула руку, отступая, будто моё приближение обжигало.

—Не подходи! — она вытянула руку. — Пожалуйста, не сейчас...

Я замер.

Она дышала тяжело, рвано, словно не могла наполнить лёгкие воздухом. Слёзы блестели в уголках глаз, но она упорно не давала им упасть — держалась, цепляясь за остатки гордости.

—Он... все это время, — она провела дрожащей рукой по лицу. — Делал вид, что любит меня. Что я его дочь. Что я кому-то нужна. А я — просто трофей? Пропуск? Нить, ведущая к тебе?

Она посмотрела на меня так, будто я мог дать ответ, который спасёт её мир. Но таких ответов не существует.

—Я хотел сказать тебе позже, — произнёс я максимально мягко. — Когда ты будешь готова.

Она засмеялась. Резко и горько.

—Готова? — она прижала ладонь к груди. — Мне двадцать лет, Маттео. И только сегодня я узнала, что вся моя жизнь — ложь. Что мужчина, которого я считала отцом... монстр.

Она осеклась. Перевела взгляд на моё плечо, на мою ключицу. На то самое родимое пятно и горько усмехнулась.

—И самая завершающая вишенка на торте, твоя, мать его, родственница!

Я молчал. Иногда молчание — единственный честный ответ. Она выдохнула, опустила плечи — будто в один момент сдалась.

—Я не знаю, — тихо сказала она. — Что сейчас делать. Куда идти. Кому верить. Но я... я не могу вернуться к нему.

Она подняла на меня глаза — покрасневшие, блестящие, полные ужаса и надежды одновременно.

—Пожалуйста... не оставляй меня одну.

А я... Я впервые за долгое время ощутил, как внутри что-то сжалось. Не так, как ради дела. Не так, как ради обязательств.

А по-человечески.

И все, что я мог сказать — лишь одно слово:

—Не оставлю.

Я смотрел на Сэвину, пытаясь подобрать слова, которые не разорвут её сердце окончательно. Её глаза были широко раскрыты, стеклянные от шока, и в них читалась смесь ужаса, недоверия и отчаяния.

—Это ведь... инцест? - спросила она тихо, голос дрожал. — Я стану беременной тобой? Твой ребёнок?... Но зачем? Зачем ему это?

Я сделал шаг ближе, удерживая дыхание. Внутри все сжалось: тревога, злость на Романо, чувство безысходности. Я не мог позволить ей думать, что между нами что-то неправильное по природе.

—Слушай меня внимательно, Сэвина, — сказал я твёрдо. — Это не инцест.

Она моргнула, и в глазах промелькнуло сомнение.

—Твой покойный отец был двоюродным братом моей матери, — я сделал паузу, стараясь, чтобы слова ложились мягко, без лишней резкости. — Да, у нас есть общая родня, но это очень отдалённая связь. Кровь, которая течёт в твоих венах, и моя — не делает нас братом и сестрой, не превращает отношения в запрет.

Сэвина опустила взгляд, в её груди что-то явно колотилось.

—Все, что придумал Романо, — это план, инструмент контроля. Он использовал твоё прошлое, твоих родителей, чтобы построить историю, где ты выглядишь связанной со мной. Но это не ты виновата. Не твоя кровь. Не судьба. Это инцидент его замыслов, а не природная ошибка.

Я видел, как её губы дрожат, а дыхание сбивается.

—Так что ребёнок, если он появится, — это не запретная связь. Это лишь последствия плана Романо. Ты не несёшь вину, не твоя кровь делает что-то неправильное. Вся вина на нём.

Сэвина слегка кивнула, пытаясь осмыслить сказанное. На мгновение страх сменился на недоверие, но хотя бы на миг её взгляд стал чуть спокойнее.

—Ты понимаешь теперь? — тихо спросил я. — Это не кровь. Это не случайная ошибка. Это его игра, и мы — пешки. Но теперь ты знаешь правду.

Она медленно подняла глаза, будто впитывая каждое слово, пытаясь отделить ложь от реальности. Я видел, как лед её тревоги начинает понемногу таять.

***

Полгода спустя все во мне было другим. Мир будто выжжен дотла, но среди этого пепла остались две вещи, к которым я не смог относиться равнодушно: ответственность... и жизнь, которая росла под ладонью Сэвины.

Сначала я избегал её взгляда, избегал даже думать о том, что она носит моего ребёнка. Но время оказалось честнее, чем я — оно расставило все по местам. Мы разобрались в прошлом, в крови, в лжи Романо, в том, кто кому кем приходится. Все оказалось не так чудовищно, как казалось вначале — отдалённые ветви, не больше. Не инцест. Не проклятье.

И теперь — вот я. Лежу рядом с Сэвиной на широкой кровати, в тишине позднего вечера, когда дом наконец замирает. Она спит на боку, её дыхание ровное и мягкое, почти невесомое, а под тонкой тканью пижамы — округлившийся живот, на котором играет тёплый свет ночника.

Я протягиваю руку и осторожно кладу ладонь на живот. Он тёплый. Живой. Там — она. Моя дочь.

—Девочка... — шепчу я, хотя знаю, что Сэвина не слышит. — Ты, маленькая, даже не представляешь, в какой ад я проходил, пока тебя жду.

Ребёнок будто откликается — лёгкое движение, мягкий толчок. И что-то в груди у меня ломается. Впервые за много месяцев — не больно, а иначе. Глухо, будто сердце, столько времени сжатое, вдруг чуть-чуть позволило себе дышать.

Сэвина тихо шевелится, прижимаясь ближе. Её волосы падают мне на плечо, она выглядит спокойной — впервые за долгое время. Полгода назад её потрясла правда. Полгода назад она ненавидела Романо, боялась того, кем я стану, боялась своего будущего, своей роли, своей беременности. И все же... она держалась.

—Ты будешь похожа на свою мать... или на меня? — спрашиваю я шёпотом, хотя знаю, что ответа нет.

Это тоже боль. Боль, которая не отпускает. Боль, которая живёт во мне каждую секунду. Боль, имя которой — Эмилия.

Но сейчас — во мне есть еще что-то. Что-то, что мягко толкает изнутри мою ладонь. Что-то маленькое. Хрупкое. Но моё.

Моя дочь.

Я осторожно провожу пальцами по округлости живота, почти благоговейно, будто боюсь причинить вред.

—Папа рядом, — говорю я тихим, хриплым голосом. — Я не знаю, каким буду. Но рядом — точно.

Сэвина, не просыпаясь, кладёт руку поверх моей. Тепло. Тишина. Дыхание ребёнка под кожей.

В этот момент я понимаю: каким бы ни был ад вокруг — внутри этой комнаты есть кусочек рая, который я не позволю разрушить.

Романо не трогал нас. На удивление... и к счастью.

Полгода назад он держал нас за горло, дергал нитями, словно мы — куклы. А теперь, он будто исчез из воздуха. Нет требований. Нет угроз. Нет приказов. Иногда я ловил себя на мысли, что это ненормально, что тишина от такого человека не может быть добром. Но я не жаловался. Ни секунды.

Чем меньше его в нашей жизни — тем лучше.

Сэвина за эти месяцы стала другой. Спокойнее? Нет. Скорее.. мудрее. В её глазах больше не было той слепой зависимости от папиных решений. Она поняла, кем он является, поняла, что он сделал с её семьёй. И все равно держалась. Упрямо, крепко. Ради ребёнка. Ради своей крошечной девочки внутри.

—Странно, да? — однажды шепнула она вечером, когда воздуха в комнате было слишком много для тишины. — Что он нас не трогает.

—Странно, — согласился я.

Но не боялся. Не теперь.

Сейчас, лежа рядом, я чувствовал её дыхание на своей коже, слышал негромкий стук часов в коридоре, ощущал едва заметные шевеления ребёнка, и впервые за много месяцев мог закрыть глаза без страха, что кто-то ворвётся.

Это не означало, что я расслабился. Нет. Я не имел на это права. Я постоянно думал, что Романо что-то строит, копает, ждёт момента. Этому человеку нужно было лишь одно — контроль. И если он молчит, значит, пока наблюдает.

Но было одно но.

Сейчас в этой комнате я не был игрушкой. Не был пешкой. Я был отцом.

Сэвина тихо вздохнула, прижимаясь ко мне ближе, будто её тело искало опоры. Я чувствовал её податливое тепло, слышал спокойный ритм дыхания, и мои пальцы автоматически продолжили медленно гладить её живот.

—Маттео... — прошептала она сонным голосом, не открывая глаз. — Она толкалась?

—Да, — я улыбнулся краем губ. — Твоя девочка сегодня активная.

—Наша... — поправила она едва слышно.

Слово кольнуло. Жёстко. Потому что у меня все еще было моя — где-то там, в том мире, где я оставил сердце.

Но я не отодвинулся. Не отвернулся. Просто продолжил гладить живот и слушать тишину. Через несколько минут Сэвина снова уснула, а я лежал, глядя в потолок. Ночь была длинной, но на удивление мягкой.

И впервые я понял: рядом с ней — я не чувствую угрозы. Рядом с ребёнком — я чувствую смысл. А Романо... пусть ждёт.

Пусть наблюдает.

Пусть думает, что дергает за ниточки.

Когда родится моя дочь — я приду за теми, кто разрушил мою жизнь. За каждым. По одному.

И начну точно с него.

Хотя... это не все мои мысли. Меня мучало лишь то, что я не до конца понимал его затею. Но теперь все было ясно.

Отец Сэвины и её прошлое, её происхождение — все это было одной огромной ложью, сплетённой руками Романо. И все ради того, чтобы однажды и меня, и её поставить в клетку, где мы будем дышать под его ритм, под его власть.

И самое главное — я наконец понял, чего он хочет.

Не власти ради власти. А империи. Моей империи. Моей крови. Моего имени.

Ему нужна была слава, чтобы мафиозные круги снова произносили фамилию Романо с дрожью. Ему нужны были деньги, чтобы купить всех тех, кто когда-то отвернулся. Ему была нужна империя, чтобы стать тем, кем не смог стать мой отец.

И он понял: самый короткий путь — это я. И ребёнок, который сейчас растёт под рукой Сэвины.

Я закрыл глаза и вспомнил, как несколько часов назад Джованни снова говорил об империи. Каждое его слово было гнилым, слащавым, но опасным:

—Маттео, ты понимаешь... это наследница. Твоя дочь. Твоё имя. Мы сделаем из этого империю, которой не было равных. Деньги, влияние, земля. Мы получим все. Ты — мою славу. Я — твою кровь.

Я тогда сжал кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Чтобы не убить его на месте.

Потому что он не просто хотел власть. Он хотел использовать мою дочь как символ. Как трофей. Как ключ к моей фамилии. Он хотел, чтобы мир поверил: империя Де Лука теперь у него в руках.

Я сожалею лишь об одном — что родился в семье мафиози, где каждый человек занесён кровью и грехами.

Это мир, где все стоит слишком дорого. И чаще всего — ценой становится человек.

Мафия не похожа на те красивые картинки, которые продают фильмы. Там нет романтики, нет вечного блеска чёрных костюмов и улыбок мужчин, уверенных в своей безнаказанности. Настоящая мафия — это система, построенная на страхе. На крови. На долге, который ты отдаёшь не деньгами — собой.

Каждый мужчина в этом мире — не просто человек. Он функция. Он звено. Он часть механизма, который не остановится, даже если начнёт перемалывать своих.

Тебя учат с детства: не показывать слабость, не задавать вопросов, не верить никому, кроме тех, кого выбрал кровью.

Но и кровь — не гарантия. Кровь — только повод держать тебя ближе.

Сын Дона в такой системе — не привилегия. Это приговор. Сценарий, прописанный до твоего первого вдоха.

С ранних лет тебе показывают не игрушки, а схемы влияния. Не учат доброте — учат выживать. Учат тому, что иногда единственный способ сохранить мир — это сжечь его дотла.

Здесь не существует любви в том виде, в каком её понимают обычные люди. Есть обязательства — выверенные, расчётливые. Есть сделки — порой заключённые даже не словами, а взглядом. Есть цена — и никто никогда не спрашивает, готов ли ты её заплатить.

Если ты наследник клана — у тебя ровно два пути. Стать сильнее тех, кто ждёт твоего падения. Или исчезнуть.

Поэтому мужчины из этого мира кажутся хладнокровными. Потому что иначе они бы не выжили.

Они учатся замораживать свои чувства, прятать страх, носить власть как вторую кожу. Им невозможно доверять полностью, но невозможно и сломать — они растут в среде, где любая слабость превращается в мишень.

Они все — тени. Но некоторые становятся теми, чья тень ложится на десятки других.

Мафиози — это не профессия. Это судьба.

Мужчина, выросший в мафии, — не просто человек с оружием. Он стратег. Он хищник, который умеет ждать. Он правит не тогда, когда кричит — а когда молчит, и эта тишина заставляет трепетать зал, наполненный взрослыми мужчинами.

Внешне они уверенные, спокойные, но внутри — постоянно считают шаги. Кто врёт. Кто колеблется. Кто хочет места повыше. Кто улыбается слишком широко — значит, скрывает нож за спиной.

Они живут в вечной игре, где ставка всегда одна — жизнь. Своя или чужая.

Но у мафиози есть одно правило, священное сильнее всех клятв: своих не предают. За своих они рвут глотки. За своих идут в огонь. Своих теряют — и больше никогда не становятся прежними.

А Дон... Дон — это не звание.

Это бремя.

Это мужчина, который отвечает за каждый выстрел, за каждую сделку, за каждую кровь, пролившуюся по вине или без вины. Это тот, кто стоит между семьёй и миром, который хочет эту семью разорвать.

Его решения — всегда холодные. Его сердце — часто разбито задолго до того, как он впервые сидит на троне.

Но сила Дона — не в жестокости. А в том, что он знает: если он дрогнет — рухнет все.

И именно поэтому такие мужчины кажутся тёмными. Пугающими. Неуловимыми. Не потому что им нравится тьма. А потому что в этом мире иначе не выжить.

***

Девятый месяц.

Каждая минута последних месяцев была испытанием. Сэвина шла по тонкой грани между надеждой и болью: тело протестовало, сердце боялось, а разум пытался найти хоть немного света в этом вечном утомлении. Каждое утро начиналось с тошноты, каждое движение давалось с усилием, каждое дыхание казалось подвигом.

И вот казалось, что она справляется. С каждым днём появлялась надежда: вот уже несколько часов легче, вот почти не болит спина, вот малышка шевелится, и это маленькое движение дарит ощущение смысла. Она снова позволяла себе мечтать, планировать, ждать встречи с новым человеком, которого носила под сердцем.

Но все рухнуло за мгновение. Сначала это была резкая боль, пронзительная, будто кто-то вонзил нож прямо в тело. Потом — ужасное чувство, что что-то идёт не так. Сердце сжалось, дыхание прерывалось, и разум, несмотря на все попытки оставаться спокойной, понял страшную правду: что-то случилось с ребёнком.

Выкидыш. На таком позднем сроке случается реже, чем в первом триместре. Словно все, чего она так ждала, чего так тяжело переносила, исчезло в один момент. Тело предало её, оставив одну с пустотой, которая разрывала изнутри. Сначала не было слёз — только холодный шок, пронзающий каждую клетку. Потом слёзы хлынули, смешиваясь с болью, с криком, с отчаянием.

Она лежала на холодном полу больничной палаты, сердце разрывалось на части. Каждое движение напоминало о том, чего больше нет, каждое прикосновение казалось обманом, потому что мир остался прежним, а её маленький мир внутри — разрушен.

Внутри была пустота, которая проглатывала все: надежду, радость, веру в то, что все будет хорошо. И вместе с этой пустотой пришли чувства вины: могла ли она что-то сделать иначе? Почему её тело не смогло сохранить малышку? Страх, что она никогда не справится с этой утратой, и злость на мир, который оказался таким жестоким.

Но даже в этом ужасе, даже среди слёз и боли, где-то глубоко внутри Сэвина ощущала слабое, но упрямое желание жить, дышать и снова найти смысл. Она понимала, что путь к исцелению будет долгим, что раны не затянутся быстро, но в глубине души осталась искра, которую нельзя было погасить.

Я всегда был рядом. Каждый её вздох, каждое движение, каждый взгляд — я наблюдал и пытался быть поддержкой, хоть сам чувствовал, как внутри меня кипит ярость. Она лежала на кровати, бледная, с покрасневшими глазами от слёз, с руками, сжатыми в кулаки. Её тело болело, её душа — еще больше. Я мог лишь держать её за руку, гладить по голове, шептать тихо:

—Я здесь... Я с тобой. Все будет хорошо.

Но хорошо в этот момент казалось невозможным.

И тут вошёл он — Романо. Лицо его было каменным, глаза холодные и осуждающие. Он стоял рядом и говорил так, будто это она сама разрушила весь мир:

—Это все твоя вина! Ты сама спровоцировала.

Я посмотрел на него и почувствовал, как внутри меня закипает ярость. Нет. Не она. Она уже пережила больше, чем многие могли бы выдержать. Она страдала все это время, её тело терпело боль, а душу рвали на части. Виноват был только Романо — её чертов отец, хоть и не родной. Именно его жадность, его жестокость, его вмешательство довели её до этого.

Я не выдержал. Подошёл к нему так близко, что он ощутил моё дыхание. Слова мои были холодны и твёрды:

—Не смей обвинять её. Все, что произошло — только твоя вина. Ты делал её жизнь невыносимой, и вот результат твоей любви.

Романо замер, но это не остановило мою ярость. Я повернулся к Сэвине, и её глаза, полные слёз, встретились с моими. Она не говорила ничего, она просто дрожала. Я сжал её руку сильнее, прижал к себе. В этот момент весь мир мог рухнуть, но я был с ней, я был её опорой, её защитой, её щитом.

Сэвина плакала тихо, а я шептал ей слова, которых не хватало ей ни от кого:

—Это не твоя вина... Никогда не твоя. Все, что произошло, — это не ты. Это только он... Только Романо.

Внутри меня горела злость, которая не угасала. Я понимал, что этот человек никогда не будет рядом, никогда не сможет быть настоящим отцом. А я... я был здесь, и я буду до конца. До конца её боли, до конца её страданий. До конца.

Мы уже ехали домой. Машина медленно каталась по мокрой дороге, отражая в стеклах огни фонарей. В салоне было тихо, если не считать прерывистого дыхания Сэвины и моего спокойного, но внимательного присутствия рядом. Она сжимала мою руку так сильно, что я чувствовал, как сжатость пальцев передавала всю её боль. Её тело было уставшим, бледным, но в глазах все еще горел маленький, дрожащий огонёк силы.

Романо сидел напротив нас, его взгляд был холоден и полон ненависти. Каждое мгновение, когда его глаза встречались с её, разъедало меня изнутри. Он не произносил слов — но ненависть, которая исходила от него, была громче любого крика. Я чувствовал, как его взгляд обжигает Сэвину, и внутри меня все сжималось. Нет, блять, нет. Она не виновата. Ни на минуту. Все, что произошло, — это его тень, его жестокость, его неспособность быть отцом.

Сэвина тихо стонала, прижимаясь ко мне ближе. Я гладил её по спине, обнимал за плечи, шептал слова, которые, надеюсь, доходили до неё сквозь боль:

—Я здесь, все будет хорошо, мы справимся... Мы дома.

Она закусила губу, чтобы сдержать слёзы, и я видел, как она борется с собой, чтобы не рухнуть. Её дыхание было прерывистым, каждое движение давалось с трудом, но она не сдавалась. И я гордился ей. Я гордился тем, как она сражается, даже когда весь мир против неё.

Романо наконец повернул взгляд к окну, словно чтобы скрыть свои эмоции, и мы наконец остались вдвоём. Тишина салона стала мягче, не такой тяжелой, как раньше. Я положил руку на её живот — холодный и все еще болезненный — и почувствовал, как её тело немного расслабляется. Я говорил тихо, медленно, словно каждое слово могло стать лекарством:

—Все хорошо. Ты дома. Ты не одна. Я рядом и я не уйду.

Она тихо кивнула, позволив себе впервые за долгое время просто быть рядом со мной, без страха и осуждения. Её глаза наполнялись слезами, но на этот раз — не от боли, а от облегчения. Мы были вдвоём. И это было все, что имело значение.

Я не мог контролировать Романо, не мог изменить его жестокость, его злость, его неспособность быть человеком. Но я мог быть здесь. Я мог быть тем, кто поддерживает Сэвину, кто держит её за руку, когда весь мир пытается сломать её. Я мог быть её щитом, её защитой, её опорой.

И пока мы ехали домой, пока город медленно проходил мимо окон машины, я понимал одно: она выстояла, и вместе мы выдержим все. Все, чтобы ни происходило, я буду рядом. Потому что для неё я все.

Мы зашли в дом. Я почти не замечал, куда исчез Романо, его гневные взгляды и пренебрежение — все это отступило на второй план, растворилось в одной мысли: Сэвина. Её слабость, её боль, её хрупкость — она была для меня всем, ради неё я готов был сжечь весь мир.

Эмилия... Она...

Блять, нет.

Пожалуйста, нет.

Нет, нет, нет...

Она остановилась на мгновение, посмотрела на меня своими усталыми глазами, в которых все еще мерцала крошечная искра жизни. И эта искра заставила меня забыть обо всём — обо всём кроме неё. Сэвина наклонилась и коснулась меня губами, лёгкий поцелуй в щеку, почти неслышный, но полный доверия и тепла. Он был таким тихим, таким хрупким, что я чуть ли не боялся его оборвать движением руки.

—Пойду в душ, — сказала она, пытаясь говорить спокойно. Её голос дрожал, но она пыталась это скрыть.

Я кивнул, но внутри меня рвалась тревога. Сев на диван, я старался отвлечься, но мысли не слушались меня: они метались, как осенние листья, что кружатся в ветреный день. Я прислушивался к каждому звуку — к скрипу пола, к тихому шуму воды в кране, к собственному сердцу, которое билось все громче, как будто предчувствовало беду.

Минуты тянулись, каждая растягивалась, как эластичная нить, готовая в любой момент лопнуть. Я пытался уговорить себя: она в порядке, она сильная, она справится. Но где-то глубоко внутри меня росло чувство, которое невозможно было прогнать — предчувствие катастрофы.

Прошло больше получаса. Тревога стала удушающей. Я понял, что ждать больше нельзя. Я подошёл к ванной, медленно, будто боюсь, что каждое моё движение может что-то сломать, что-то нарушить. Ручка двери была приоткрыта. Я дернул её на себя. Дверь с лёгким скрипом открылась.

То, что я увидел, выбило меня из реальности, отбросило к краю безумия.

Вода в ванной была тёмно-красной, густой, как свинцовая масса. Она растекалась по плитке, отражая холодный свет лампы, который дрожал вместе с моим дыханием. Тело Сэвины лежало в воде. Она была неподвижна. Тонкие пальцы едва касались края ванны, голова склонена в странном положении, волосы прилипли к лицу и плечам. На тумбочке лежала записка, почерк дрожал, буквы рвались, будто каждая была криком изнутри:

Маттео... Я больше не могу так.

Прости меня за то, что делаю это с тобой. Но у меня больше нет сил. Нет никого, кто бы держал меня за руку, когда становится страшно. Нет никого, кто бы сказал мне, что я не одна.

Моих родителей убил человек, которого я всю жизнь называла отцом. Он забрал у меня семью. Забрал дом. Забрал все, что связывало меня с этим миром.

И когда я думала, что, может быть, судьба даст мне хоть одного близкого человека... Хоть одного, кто будет моим... её не стало.

Моя малышка. Моя единственная надежда. Мой свет в этом тёмном мире. Теперь её нет. Никого нет. У меня никого больше нет.

А у тебя... у тебя есть Эмилия. Она жива. Я знаю это. Верю. Чувствую. Она — твоя. И ты нужен ей, Маттео. Это она должна быть рядом с тобой. Не я.

Ты никогда не сможешь полюбить меня так, как любишь её. И я не виню тебя. Никогда не винила. Просто... так устроено.

А я останусь одна до конца своих дней. Мне не к кому идти. Не за кого держаться. Не ради чего продолжать. Поэтому... это моё последнее решение. Мой последний выбор.

Прощай, Маттео.

Будь счастлив.

Береги себя.

И, пожалуйста... не ненавидь меня.

Сердце застучало так громко, что казалось, я слышу его в ушах. Я подбежал к ней, хватая за плечи, пытаясь разбудить, встряхнуть, вернуть её к жизни.

—Сэвина! — кричал я, но в пустой комнате раздавался только мой голос, гулкий и чужой. — Сэви, просыпайся!

Я ощупал её шею. Пальцы наткнулись на ледяную кожу, на отсутствие пульса. Я зажмурился, надеясь, что это ошибка, что я все вижу неправильно, что она шутит, что это какой-то ужасный сон. Но нет. Она не дышала. Её грудь была неподвижна. Глаза закрыты. Тело холодное.

Я стоял над ней, сжимая кулаки, стиснув зубы. Внутри — пустота, хаос и ярость, которые слились в один болезненный комок. Вину невозможно было разделить, боль невозможно было измерить. Все, что оставалось — это страшная, холодная, неотвратимая правда: Сэвина ушла. Она не вернётся.

Слёзы начали капать сами, но я не мог кричать, не мог плакать. Я просто стоял, задыхаясь от невозможности что-то изменить, от невозможности вернуть её.

Я стоял над ванной, дыхание срывистое, руки дрожали, но взгляд зацепился за все вокруг, пытаясь удержаться в реальности. Вода, кровь, тело... и на краю ванны лезвие. Чёрный металл, холодный, острый, как сама смерть.

И тогда, внезапно, как вспышки света в темноте, ворвались воспоминания. Они были обрывочными, прерывистыми, как кадры старого фильма.

Я увидел Сэвину, еще в начале беременности, как она смеётся, держа в руках телефон. Мы сидели на диване, выбирали через интернет одежду для малыша. Она показывала мне белый комбинезон, смеясь:

—Смотри, такой маленький! Представляешь, он будет в нём крошечным комочком счастья?

Я кивал, улыбаясь, а сердце таяло от её смеха. В другой кадр — мы гуляем по парку, руки переплетены, она опирается на меня, живот уже заметно округлился. Лёгкий ветер шуршит листьями, и я слышу, как она тихо разговаривает сама с собой:

—Какой бы ни был он — мальчик или девочка, я все равно буду его любить.

И тут вспышка памяти — УЗИ. Мы сидим в маленьком кабинете, врач улыбается и на экране появляется маленькая фигура.

—Девочка, — шепчет Сэвина, и её глаза сияют. — Наша девочка...

Я смотрел на неё, на её радость, и сердце наполнялось теплом. Мы выбирали имена, обсуждали каждую деталь, каждое движение малыша, смеялись и мечтали, строили планы на будущее, в котором не было места боли, только счастью.

И вдруг — я снова в ванной. Лезвие на краю, вода, кровь, её безжизненное тело.

—Сэвина... — шептал я, падая на колени рядом с ней, хватая её руки, тряс её, надеясь, что это еще не конец.

Вспышка: она улыбается мне, держа телефон, показывая смехом забавный комбинезон для дочери.

Вспышка: она идёт рядом со мной по парку, облокачиваясь на плечо, мы смеёмся и шепчем друг другу маленькие секреты.

Но возвращаюсь я к кровавой воде, к лезвию, к записке: «Маттео... Я больше не могу».

Её тело было неподвижным, холодным. Пульса не было, дыхания — тоже. Я сжимал её в руках, чувствуя, как мир рушится вокруг меня, как горький комок боли вжимается в грудь и не даёт дышать.

Воспоминания мерцали и исчезали, как огоньки свечей в темной комнате, а перед глазами стояла лишь одна реальность: она ушла. Все тепло, все счастье, каждый смех и каждый поцелуй — остались в прошлом, а я остался здесь, один, с пустотой, которая съедает изнутри.

Это был конец.

Я стоял на холодной плитке, не чувствуя под собой пола. Сердце билось где-то в горле, рвало грудь изнутри. Сэвина лежала в ванне, как выброшенная наружу боль, вся в красном, такая тихая.. слишком тихая.

Я не слышал ни капли воды, ни собственного дыхания. Только один звук стучал в голове: поздно, поздно, поздно.

Её кожа была бледной, губы... они были почти синими. Я дотронулся до её шеи... и не почувствовал ничего. Ни удара. Ни жизни. Ничего.

Пустота.

Записка дрожала в моей руке. Я едва мог разглядеть слова через муть в глазах.

У меня никого больше нет.

Ты никогда не полюбишь меня.

Эмилия жива... будь с ней.

Прощай.

Горло сжало так сильно, что не было воздуха. Я не успел. Я не уберёг. Сколько еще жизней должно уйти рядом со мной? Сколько еще кровью должна заплатить эта проклятая фамилия? Все погибают, когда связываются со мной. Все! Моя мама, моя принцесса, Сэвина... Она не должна была. Нет. Она маленькая лучик солнца, она светиться ярко, ярче солнца. Это все из-за меня. Сука. Это. Все. Из-за. Меня.

И в этот момент дверь снова скрипнула. Я даже не поднял голову. Мне хотелось убивать. Крушить. Рвать горло каждому, кто позволил этому произойти.

Но шаги были медленными. Невозмутимыми. Слишком спокойными.

Джованни.

Он остановился у порога. Я услышал его дыхание — ровное, даже ленивое, будто он смотрит не на мёртвую девушку, а на лужу воды, которую кто-то не вытер.

—Чёрт... — пробормотал он, нахмурившись. — И убирать потом за вами, и думать за вас...

Убирать? Смешно. Идиот, убирают его же домработницы, которых он трахает без конца и сожалений.

Ни горя. Ни злости. Ни капли сожаления. Это была просто... помеха.

Я поднял голову. В глазах резало, но я смотрел на него так, что любая другая тварь уже бы умерла. Но не он. Романо всегда был хуже, чем смерть.

Он медленно провёл взглядом по Сэвине, по крови, по моим рукам. Улыбнулся уголком губ. Так, будто видел что-то неудобное, но не более чем досадное.

—Что ж... на одну проблему меньше, - сказал он сухо.

Я почувствовал, как в груди что‑то рвётся. Сломанное. Грязное. И я не понимал, как удерживаюсь, чтобы не вонзить голову Сэвины ему в лицо, заставив его смотреть на то, что он довёл.

Но он продолжил, будто мы обсуждали расписание встреч:

—У нас совсем скоро собрание.

Он поднял взгляд на меня. Прямой. Твёрдый. Ледяной.

—Ты должен убить Эмилию.

Я не выдохнул.

Воздух исчез.

—Тогда все станет на свои места, Маттео, — его голос был почти мягким. — Ты принесёшь мне то, что должен. Я дам тебе то, что ты хочешь. Империю. Имя. Власть. Мы очистим род Де Лука от... изъянов.

К херам все. Мне не нужна власть, чертова империя. Ничего из этого. Мне нужна моя Эмилия, моя принцесса. И Алессия. Моя родная, любимая сестра. Мои девочки. Любимые. Единственные девочки, которые у меня остались.

Он сделал шаг ко мне, но я поднялся быстрее, чем успел заметить собственное движение.

Я стоял между ним и телом Сэвины, как зверь, защищающий последнюю частицу человечности.

—Ты не посмеешь, — выдавил я сквозь зубы.

—О, я не просто посмею, — его улыбка стала шире. — Ты сделаешь это сам.

Он наклонил голову, словно ставил последнюю точку:

—Ты убьёшь её, Маттео. Эмилия должна умереть.

Его слова ударили так, будто меня разрезали изнутри.

Эмилия.

Моя Эмилия.

Мой свет.

Моя жизнь.

Сэвина была мертва у меня на руках. И теперь он хотел забрать Эмилию. Я смотрел на него, и впервые в жизни понял: я готов убить. Без сожаления. Без тормозов.

И если он тронет её — я разрушу всю его империю. Солью его кровь в ту же воду, где умерла Сэвина.

Это был конец. Не мой — его. Я убью Джованни Романо, когда настанет день Х. Обязательно. Он будет гореть в аду, он будет мучиться так же, как и мучалась Сэвина. Как её покойные родители. Когда стрелки сойдут на моей мести.

Говоришь, о власти мечтаешь? Я дам тебе власть. Власть смерти. И больше ничего.

Эмилию не дам тронуть. Ни за что на свете. Она — мой драгоценный кристалл, который нужно спрятать подальше от чужих глаз. Никогда не прощу себе. Я не могу простить свою измену, я возненавидел себя.

Я поклялся себе:

Я не позволю ему дотронуться до неё.

Никогда.