Глава 37. Я убью за неё
—Ты в своем уме?! — хохотнул нервно Кай, когда я ему предложил свою идею. — Нет, брат, я всегда знал, что у тебя беды с головой, но чтобы настолько!
Я хмыкнул от его слов. Не спорю, предложение очень, как бы правильно сказать.. Нарушит психику Эмилии. Ведь я знаю, что за сутки её могли уже накачать какой-то дрянью.
—Ладно, убить, — согласился он. — Но отрезать части тела и отправлять ей в виде подарков... По твоим рассказам, она и так ненавидит тебя, а за такое, Маттео, тем более.
—Что ты предлагаешь?
—Ты конченный человек, — он сомкнул ладони за головой и усмехнулся. — Но я тебе помогу.
Кай молчит несколько секунд. Слишком долго для его повседневных шуток. Потом берёт бутылку, наливает нам обоим. Звук стекла о стекло режет тишину.
—За что пьём? — спрашивает он наконец.
—За мёртвых, которые еще не поняли, что уже трупы, — отвечаю я и делаю первый глоток.
Алкоголь обжигает горло, но не даёт тепла. Только фиксирует состояние, в которое хочется упасть.
Кай ставит стакан на стол и тянется к ноутбуку.
—Ладно, псих, — выдыхает он. — Начнём с ближнего круга. Люди Массимо не растворились в воздухе. Такие крысы всегда бегут по одним и тем же норам.
Экран загорается. Камеры. Архивы. Телефоны. Геолокации. Старые связи. Новые имена. Кай работает быстро, методично, как хирург, которому плевать на кровь.
—Вот, — он разворачивает экран ко мне. — Его водитель. Жив. Исчез через три часа после стрельбы. Думает, что дохера умный.
—Где?
—Пока думает, — усмехается Кай. — Но уже недолго.
Я снова пью. Второй стакан идёт легче. Третий почти не чувствую. Виски становится фоном, как дождь за окном.
Мы поднимаем старые списки. Переписывать имена на бумагу вошло в привычку. Я люблю видеть, кого придётся вычеркнуть.
—Один занимался поставками, — говорит Кай. — Второй девочками. Третий оружием. А вот четвёртый...
Он прищуривается.
—А вот четвёртый... — Кай щёлкает мышью и замирает. — Блять, что за хрень. Он был рядом с Эмилией чаще остальных.
—Кто?
—Евгений Соколов. Известный как «Сокол».
—Подожди, русский?
—Он самый.
Я медленно кладу стакан.
—Оставь его напоследок.
Кай ничего не спрашивает. Просто кивает.
Время тянется вязко. Комната наполняется дымом, цифрами, фотографиями лиц, которые скоро перестанут быть лицами. Мы пьем и работаем. Работаем и пьем. Граница стирается.
—Знаешь, — говорит Кай спустя час, откинувшись на спинку стула. — Если бы кто-то другой предложил мне это... Я бы пристрелил его сам.
—Но это я, — отвечаю я.
—Вот именно, — он криво улыбается. — Ты всегда умел убеждать, даже когда не открываешь рот.
Кай молчит еще немного, потом медленно кивает сам себе, будто что-то окончательно решает.
—Слушай, — говорит он тише. Уже без усмешки. — Ты можешь быть кем угодно. Мразью, упрямым ублюдком, человеком, который всегда идёт не туда. Но ты мой брат.
Он берёт стакан, крутит виски, не глядя в него.
—Я видел, как от тебя отворачивались. Как с тобой ссорились. Как ты исчезал, возвращался, ломал все вокруг. И знаешь что? — он поднимает на меня глаза. — Мне было плевать.
Я молчу. Не перебиваю.
—Потому что, когда начинается настоящий ад, — продолжает Кай. — Важно не то, кто прав. Важно, с кем ты встанешь спина к спине.
Он ставит стакан на стол.
—Я пойду с тобой куда угодно. В огонь — так в огонь. В воду — так в воду. В грязь, в кровь, в тюрьму, если надо. Даже если мы посрёмся так, что не будем смотреть друг на друга годами — я все равно приду, если ты позовёшь.
Я чувствую, как внутри что-то сдвигается. Не тепло. Не облегчение. Просто опора. Тяжёлая. Настоящая.
—Ради тебя, Маттео, — добавляет он спокойно. — Не ради идей. Не ради мести. Не ради справедливости. Ради тебя.
Он коротко усмехается.
—Потому что если ты сгоришь — за тобой пойдёт все. А я не собираюсь стоять в стороне и смотреть.
Кай протягивает руку. Не для рукопожатия. Просто кладёт её мне на плечо, крепко, без слов.
—Мы вытащим Эмилию, — говорит он. — Что бы это ни стоило. Даже если весь мир решит, что мы должны исчезнуть.
Кай убирает руку, возвращается к ноутбуку, будто ничего особенного не произошло. Будто только что не сказал того, что обычно не говорят вслух. Экран снова светится цифрами, лицами, маршрутами. Работа продолжается.
А у меня нет.
Что-то внутри сдвигается тихо, без громких щелчков. Не озарение. Не пафосное понимание. Скорее признание факта, от которого больше не отвертеться.
Я смотрю на его спину. На знакомую линию плеч. На то, как он сидит, чуть наклонившись вперёд, всегда готовый вскочить. Я знаю эту позу годами. Знал, но не называл.
И вдруг становится ясно.
Это не напарник. Не союзник. Не человек, с которым «удобно идти рядом».
Это брат.
Не по крови и слава богу. Кровь слишком часто предаёт. Родной — потому что выбрал остаться. Потому что не задал ни одного лишнего вопроса. Потому что сказал «я с тобой», не уточняя условий.
Я вспоминаю все разы, когда мы были по разные стороны злости. Когда не разговаривали неделями. Когда хотелось ударить, а не слушать. И все равно — в самые тёмные моменты он был рядом. Не впереди. Не позади. На одном уровне.
Я медленно выдыхаю. Дольше, чем обычно.
—Ты знаешь, — говорю я негромко, не глядя на него. — Что обратной дороги может не быть.
Кай даже не оборачивается.
—Я знаю.
—И если все пойдёт к чертям...
—Тогда пойдём вместе, — перебивает он спокойно.
Я киваю сам себе.
И в этот момент я принимаю это до конца: что бы ни случилось дальше — одиночества больше нет.
Есть брат. Настоящий.
Тот, кого не выбирают при рождении, но за кого умирают без раздумий.
Я смотрю на список. Он длинный. Слишком длинный.
—Они думали, что если Массимо мёртв, все закончится, — говорю я тихо. — Они ошиблись.
—Мы найдём всех, — спокойно отвечает Кай. — Абсолютно всех. Даже тех, кто просто стоял рядом и молчал.
Он снова наливает.
—Но с подарками... — добавляет он, глядя мне в глаза. — Ты уверен?
Я усмехаюсь. Медленно и без единой радости.
—Я не хочу, чтобы она боялась, — говорю я. — Я хочу, чтобы она вспомнила, кто я. Чтобы поняла: если я рядом — мир горит, но её никто не тронет.
Кай смотрит долго. Потом тяжело выдыхает.
—Ты не спаситель, Маттео.
—Я знаю, — отвечаю я. — Я хуже.
Часы тянулись вязко, как густая смола. Не один. Не два. Десятки. Слежка перестала быть действием и она стала состоянием. Фоном. Дыханием, которое не замечаешь, пока не пытаешься остановить.
Алкоголь не заканчивался. Я не помню, когда мы открыли вторую бутылку, потом третью. Просто в какой-то момент стол оказался усыпан стеклом, пепелом. Мы выпили больше половины того, что держали «на чёрный день». Ирония в том, что чёрный день уже шёл. Просто его никто не объявил вслух.
Голова мутная. Не болит, а гудит. Глаза режет от экранов, от цифр, от постоянного напряжения. Иногда изображение плывёт, и я моргаю дольше, пытаясь сфокусировать зрение, будто боюсь: если закрою глаза чуть дольше — не открою вовсе.
Кай работает молча. Почти без слов. Только щелчки мыши и короткие выдохи, когда что-то не сходится. Его концентрация пугающе чистая, словно он не пьёт вообще, а просто держит стакан для вида.
А у меня в голове одно слово.
Имя, а точнее его прозвище.
Сокол.
Сокол.
Сокол.
Я повторяю его мысленно, как проклятие. Как пароль. Как имя, которое должно что-то открыть внутри — воспоминание, ассоциацию, лицо.
Ничего.
—Пусто, — говорю я вслух наконец, откидываясь на спинку стула. — Абсолютно пусто.
Кай бросает на меня короткий взгляд.
—Это нормально, — отвечает он. — Он не из наших кругов. Русские редко светятся напрямую. Особенно такие.
—Впервые русского встречаю, — хмыкаю я. — И сразу рядом с Эмилией.
Слишком рядом.
Я снова наклоняюсь к экрану. Фотографии. Камеры. Размытые кадры. Профили. Подставные имена. Он нигде не задерживается надолго. Всегда на шаг в стороне. Не в центре. Не впереди. Не сзади.
—Он не солдат, — медленно говорит Кай. — И не просто надсмотрщик. Он..
—Наблюдатель?
Кай кивает.
—Именно. Такие не марают руки без нужды. Они выбирают, кого трогать чужими.
Я сжимаю стакан. Стекло скрипит.
—Почему он был рядом с ней?
Вопрос повисает в воздухе. Кай не отвечает сразу. Он увеличивает одно из изображений. Камера в коридоре. Больничное крыло. Эмилия стала худее, чем я помню. Чуть сгорбленная. И он в стороне. Не прикасается. Не смотрит прямо. Но всегда в зоне видимости.
—Он следил не за ней, — говорит Кай тихо. — Он следил за теми, кто к ней приближался.
Меня прошивает холодом.
—То есть...
—То есть он знал, что она важна. Не для Массимо. Для кого-то выше.
Я медленно провожу рукой по лицу. Алкоголь больше не расслабляет. Он просто держит меня на грани, не давая рухнуть.
—Значит, Массимо был не главным, — говорю я глухо.
—Скорее всего, — подтверждает Кай. — Пешка с доступом. Удобная. Жестокая. Заменяемая.
Я усмехаюсь.
—Как мило. Я убил не того.
Кай смотрит на меня внимательно.
—Ты убил того, кто причинял ей боль, — говорит он. — Этого уже достаточно, чтобы он умер.
Я качаю головой.
—Недостаточно.
Снова часы. Снова экраны. Снова бутылка, которая становится легче с каждым часом. Где-то за окном ночь медленно сдаёт позиции, но здесь, в этой комнате, время застряло.
Сокол не появляется.
Не ошибается.
Не оставляет следов.
И именно это бесит сильнее всего.
—Он выйдет, — наконец говорит Кай. — Такие всегда выходят. Им нужно контролировать результат.
Я поднимаю глаза.
—Тогда мы подождём.
—Сколько?
Я смотрю на экран. Потом в пустой стакан. Потом в темноту за окном.
—Сколько потребуется, — отвечаю я. — Я уже потерял шесть лет. Еще несколько часов — малая мелочь.
Первый раз в жизни я не знаю, с кем имею дело.
И это значит только одно: когда я его найду, он запомнит моё имя.
Я щёлкаю пальцами резко, почти грубо. Звук сухой, отрезвляющий, будто ставлю точку посреди мыслей.
—Стоп, — говорю я. — Подожди.
Кай поднимает на меня глаза, но молчит. Слишком спокойно. Это и настораживает.
—Откуда ты вообще знаешь про этого Сокола? — продолжаю я, медленно, выделяя каждое слово. — Я не знаю. Мои люди не знают. Его нет в наших архивах, нет в старых делах, нет в чёртовых слухах. А ты сидишь здесь и говоришь о нём так, будто встречал лично.
Тишина сгущается. Даже ноутбук будто притих, а вентилятор сбрасывает обороты.
Кай отклоняется назад, сцепляет пальцы, смотрит не на меня, а только в сторону. На стену. Как будто там висит что-то, что он не хотел бы видеть снова.
—Потому что я его уже видел, — говорит он наконец.
Голос ровный. Слишком.
Я прищуриваюсь.
—Где?
Я молчу, давая ему продолжить. Он делает глоток, морщится, ставит стакан.
—Не здесь. И не в Италии.
—Я понял, — отвечаю я сухо. — Но что о нём знаем?
Кай выдыхает. Он делает шаг к стене, берёт старый план, разлиновку, несколько фотографий.
—Он не просто «наблюдатель». — Кай ставит фотографии на стол. — Сокол работает с теми, кого никто не может найти. Он как призрак.
—Где его видели? — спрашиваю я.
—Часто в России, — говорит Кай. — Москва, Санкт-Петербург. Но не только. Есть данные о поездках в Белоруссию, Казахстан, иногда Европа: Берлин, Прага, Милан. Всегда короткие рейсы. Никогда не задерживается больше пары дней.
—А что делает? — уточняю я. — Солдат? Наёмник?
—Ни то, ни другое. Он — контролёр. Следит за тем, чтобы «поставки» шли чисто, чтобы никто не сунулся не в своё дело.
—Контролёр... — повторяю я. — То есть насильник по необходимости?
Кай кивает.
—Он не марает руки без нужды. Люди, которые работают с ним, говорят, что он холодный. Максимально холодный. Без эмоций. Он выбирает цели, решает, кто живёт, кто умирает. Случайностей нет.
Я гляжу на фото: высокий, плотный, глаза как лёд. Ни улыбки, ни тени, ни привычного жеста. Ничего.
—И как он оказался рядом с Эмилией? — спрашиваю я.
Кай садится обратно. Его взгляд тяжёлый.
—Он не следил за ней. Он следил за теми, кто подходил к ней. В больницах, в квартирах, на улицах. Всегда рядом, но не вмешивается, если не нужно.
—То есть он знал, что она ценна, — понимаю я. — Не для Массимо.
Для меня.
—Именно, — говорит Кай, подтверждая мои мысли. — Массимо был пешка. Сокол же проверяет поле. Кто приближается к «объекту», кто мешает, кто может стать угрозой. Он не делает ошибок.
—А связи? — спрашиваю я. — С кем он работает?
—Сложная сеть. Подставные компании, банки, курьеры. В основном Россия и Европа. Германия, Италия, Польша. Иногда Азия: Китай, Гонконг. Всегда короткие контакты, всегда чистая биография. Никаких зацепок. Никто не может найти, где он живёт, кроме ближайшего круга.
—Значит, он мог знать обо всех наших передвижениях.
Я сжимаю стакан, не замечая, как трясутся пальцы.
Кай кивает.
—И да. Он не держит оружие сам. Но люди вокруг делают. Он управляет цепочкой так, что от него остаются только тени. Убийства, запугивания, контроль — все через других. Он всегда один, но всегда видит больше, чем кто-либо еще.
—Слушай, — говорю я, наклоняясь к нему. — И это значит, что Сокол был в коридорах, когда Эмилия попадала к врачам. Правильно?
—Правильно, — говорит Кай. — Он фиксировал, кто входит, кто выходит. Кто задаёт вопросы. Кто пытается вмешаться. Все. Каждый шаг.
—И если я его найду? - спрашиваю я тихо.
—Он запомнит твоё лицо. И твой метод. Он не прощает. Не забывает, — Кай делает паузу, смотрит на меня. — Будь готов. Русский не останавливается. Он ждёт.
Я кладу голову на стол. Внутри пустота. Пустота и холод.
—А как часто он появлялся в больницах? — спрашиваю я еще.
—Раз в пару недель, иногда месяц. Но всегда на проверку. На проверку всего: охраны, расписания, процедур. Он не вмешивается без нужды. Но если кто-то перешёл границу — его методы тихие, но эффективные. Никто не вспоминает, как это произошло.
Я сжимаю кулаки.
—Русский. Сокол. Контролёр. Призрак. Следит за всеми, кто рядом с ней. Современный набор.
—И именно поэтому он опаснее всех, — хмыкает Кай. — Не Массимо. Не его люди. А он.
В комнате снова тишина. За окном ночь медленно гаснет, но здесь время застыло. Сокол — чужой. Он русский, но знается на всем.
Я понимаю: если я хочу спасти Эмилию, мне придётся играть по его правилам. Или умереть.
Я провожу ладонью по лицу, закрываю глаза на секунду и тихо, почти себе, говорю:
—Как бы хотелось... вернуться назад. Там, где не было этих проблем. Где не было крови. Где можно было просто жить. Дышать. Не думать о том, кто предаст, кто исчезнет...
Кай усмехается, его голос режет тишину:
—И где тогда шлюх трахал?
Я резко открываю глаза. Взгляд становится острым, холодным. Убийственный. Он пронизывает Кая насквозь, и на секунду он отходит назад.
—Закрой рот, — рявкнул я, сжимая кулаки. — Или я забуду, что мы друзья.
Кай молчит. Но усмешка не совсем уходит. Только глаза, наконец, опускаются на стол. Он понял: шутки закончились. С этим взглядом не спорят.
Я снова смотрю на экран, на фотографии, на карты, на имена. Хочу вернуться туда, где все было проще, но понимаю, что туда уже невозможно.
Проходит два дня.
Часами не спим, мониторим информацию о биографии Массимо, а также его помощников. Того же Сокола. Мне интересно узнать его поближе.
Их находят не сразу. Таких не берут лоб в лоб. Сначала — окружение: люди, которые думают, что они никто. Курьеры. Посредники. Те, кто «просто передал», «просто был рядом», «просто не знал». Их хватает, чтобы выстроить цепь. Цепи всегда выдают хозяина, если тянуть правильно.
Первого берут в порту Италии ранним утром, когда он готовился вылететь в Новую Зеландию. Днем, в шуме, среди контейнеров и кранов. Он нервный, много курит, оглядывается чаще, чем нужно. Мы не подходим близко. Не разговариваем. Выстрел короткий, тихий. Он падает между ржавыми ящиками, и никто не сразу понимает, что произошло. Порт продолжает жить.
План был простой и слишком надежный.
Сначала — первый. Его вели несколько дней, проверяя маршруты, связи, билеты. Как только подтвердили вылет, группу разделили.
К порту Италии выехали ночью на двух машинах: одна — впереди, для визуального контроля, вторая — на подстраховке. Без шума, без резких движений. Взяли быстро, до прохождения контроля.
Он тянется к телефону. Ошибка. Я ломаю ему руку прежде, чем он успевает вскрикнуть. Он смотрит на меня снизу вверх, узнаёт — и начинает плакать.
—Пожалуйста... — шепчет он. — Я просто следил. Я ничего не делал.
Этого было достаточно, чтобы убить его.
Пуля пробивает его череп. Тело дёргается и оседает на асфальт, а кровь быстро растекается тёмным пятном.
Второго берут на трассе Франции. Глухой участок автобана. Машина без номеров, привычка думать, что дорога принадлежит ему. Ошибка. Один выстрел — стекло лопается, тело дёргается, машина уходит в кювет. Мы даже не тормозим. Пыль оседает медленно, как пепел.
Второй был сложнее.
Пока первого оформляли, вторая группа уже шла по следу во Франции. Перелёт — короткий, без пересадок, под чужими именами. Дальше — арендованный автомобиль и несколько часов по трассе.
Его не брали сразу: ждали, пока выйдет на глухой участок дороги. Когда всё сошлось, трассу перекрыли, машину прижали, и дело было сделано за минуты.
Второй даже не успевает обернуться. Я вижу его глаза в момент осознания — и нажимаю на курок.
Прямо в сердце.
Третий прячется хуже. Квартира на окраине, фальшивые документы, женщина, которая верит, что он «бизнесмен». Он открывает дверь сам. Видит нас — и всё понимает. Говорит лишнее. Всегда говорят. Это не спасает. Пуля ставит точку быстрее любых объяснений.
Третий был в Санкт-Петербурге.
До него мы с Каем добирались дольше, чем до остальных. Сначала перелёт — почти сутки в дороге с пересадкой, без прямых маршрутов. Город встретил холодом, серым небом и чужим языком, где каждое слово приходилось проверять дважды. Документы — на грани, контакты — ненадёжные. Несколько часов ушло только на то, чтобы убедиться, что адрес настоящий, а квартира не ловушка.
Мы ждали ночь. В этом городе проще раствориться во тьме, чем днём. Подъезд без камер, лифт, который едет слишком медленно, лестница — слишком тихая. От двери до конца прошло меньше минуты. На всё — дорога, проверка, ожидание — ушло трое суток.
Я прохожусь по комнатам, проверяю технику. Камеры. Жёсткие диски. Телефоны. Всё, что хоть как-то связано с ней, — уничтожается. Без остатка.
Иногда именно те, кто прячется хуже всех, заставляют тратить больше времени.
Мы не обсуждаем это. Не празднуем. Не считаем. Просто вычёркиваем имена из списка. Бумага становится чище с каждым разом.
Кай работает молча. Я — тоже. Между выстрелами нет эмоций, только ровное давление внутри. Не ярость — решимость. Не месть — необходимость.
—Остались двое, — говорит Кай вечером, глядя на экран.
Я киваю.
Каждый выстрел — не шаг к концу, а подтверждение, что дороги назад нет.
И мне это подходит.
Но мы ошиблись.
Думали, что осталось двое...
Потому что как только мы хотели зайти в аэропорт на рейс «Москва — Токио», из-за угла вышел Евгений Соколов.
Шаги — медленные, уверенные. В пальцах сигарета, дым стелется по его рукам, будто сама ночь его сопровождает. Взгляд холодный, почти пустой, но с тем самым огоньком, который говорит: «Я видел больше, чем вы понимаете».
Он останавливается. Голос низкий, ровный, без эмоций, говорит по‑русски:
—Ну что, ребята... думали, что без меня?
Слова простые, но с ударом. Без пафоса. Без угрозы на показ. Каждое произнесённое — как выстрел в воздух.
—Вы ошиблись. Я всегда рядом, — продолжает он, не шевеля губами слишком широко. — Не для того, чтобы спорить. Просто наблюдать.
Он медленно затягивается сигаретой. Дым обвивает лицо, и в этом дыме — обещание: кто будет следующий, тот почувствует его присутствие прежде, чем увидит его руки.
—Так... — добавляет он тихо, почти шепотом. — Вы хотели убрать Массимо... А я хочу понять, кто решает, кто жив, а кто нет.
И в этот момент становится ясно: Сокол — не просто «русский», не просто наблюдатель. Он закон. И мы на его территории.
Сокол делает паузу. Сигарета почти догорает, но дым ещё стелется по его рукам. Он смотрит прямо на меня, и в его взгляде нет эмоций — только расчёт, холод и точная уверенность.
—Я знаю, кто её туда загнал, — говорит он тихо. — И нет, это не я. Я никогда не держал людей под этим предлогом. Под «тяжёлым психическим расстройством», — он слегка улыбается, но без улыбки — просто констатация факта. — Кто-то воспользовался страхом, бумагами и безразличием.
Кай прислушивается, нахмурившись. Его руки сжимаются в кулаки, но он молчит. Он понимает: этот человек — не враг, и сейчас решает, как нам действовать.
—Я могу помочь вам забрать её, — продолжает Сокол ровно. — Всё, что нужно, — точность, терпение и понимание, где можно разрезать верёвку, а где — нет. Она не сломана физически, — он делает лёгкий жест рукой, показывая пространство. — Но её психика... её жизнь теперь на кону. И я знаю, как не дать системе её сломать окончательно.
Я молча слушаю. Слова — холодные, почти юридические, но в них есть надежда. Чистая, как сталь, которую не согнуть.
—Ошибки не прощаю, — говорит он, наконец, переводя взгляд на меня. — Ни вашей, ни чужой. Но если вы готовы действовать аккуратно... мы можем вернуть ей шанс. Шанс быть свободной, не «больной» на бумаге.
Он делает шаг назад, в тень, и голос становится ещё тише:
—Я выйду на связь, когда придёт время. Но помните: это не союз. Я не рядом для дружбы. Я рядом для того, чтобы никто больше не манипулировал её жизнью.
Тишина висит в комнате, как дым от сигареты. Кай медленно выдыхает.
—Это шанс, — говорит он, не сводя глаз с меня.
—Шанс, — повторяю я, ощущая, что впервые за долгие месяцы кто-то смотрит на ситуацию реально.
Сокол растворяется в темноте, оставляя за собой ощущение, что настоящая игра только начинается.
Он ещё не успел исчезнуть окончательно, а я уже чувствую это — зуд под кожей, старое, проверенное чувство. Не благодарность. Не облегчение. Подозрение.
Мы возвращаемся в мою машину. Я медленно выдыхаю и говорю, не повышая голоса:
—Я ему не верю.
Кай не переспрашивает. Он ждал этого.
—Конечно, — отвечает он спокойно. — Было бы странно, если бы ты вдруг начал.
Я смотрю в ту сторону, где Сокол растворился в тени. Там уже пусто, но ощущение остаётся — будто он всё ещё стоит, просто чуть дальше, за гранью света.
—Он слишком вовремя появился, — продолжаю я. — Слишком много знает. Слишком ровный для человека, который просто «наблюдал».
Кай кивает, открывает ноутбук, но не сразу печатает. Сначала смотрит на меня.
—Проследить — это не вопрос «надо или нет», — говорит он. — Это вопрос «насколько глубоко».
—До самого дна, — отвечаю я без паузы. — Где он спит. С кем говорит. Кому отчитывается. Кто исчезает после его визитов.
Кай усмехается уголком рта.
—Русские любят думать, что они призраки, — говорит он. — Особенно такие, как он. Но у любой тени есть источник света.
Пальцы Кая наконец начинают двигаться. Быстро. Чётко. Без суеты.
—Я поставлю хвост, — продолжает он. — Не людей. Цифры. Камеры. Трафик. Он может уйти от машины, от глаз, но от привычек — нет.
Я беру стакан, но не пью. Просто держу в руке, чувствуя холод стекла.
—Если он врёт, — говорю я тихо. — Я узнаю первым.
—А если не врёт? — спрашивает Кай, не отрываясь от экрана.
Я смотрю на отражение своего лица в чёрном стекле монитора. Уставшее. Злое. Слишком живое для человека, который давно должен был сломаться.
—Тогда он всё равно опасен, — отвечаю я. — Потому что люди, которые говорят правду, делают это не просто так.
Кай коротко хмыкает.
—Начинаю, — говорит он. — И на всякий случай... он не будет знать, что мы рядом.
Я киваю.
—Пусть думает, что он наблюдатель, — добавляю я. — Я люблю, когда хищники забывают, что за ними тоже смотрят.
Машина стоит на обочине. Двигатель работает неровно, как дыхание после удара. Салон пропитан запахом мокрой кожи, табака и крови, которую так и не смыли с рук до конца. Фары режут темноту узким коридором, за которым ничего нет.
Кай сидит рядом, локоть упирается в дверь, пальцы крутят зажигалку — щёлк, пауза, щёлк. Он не смотрит на меня сразу. Сначала — в лобовое стекло, будто там можно прочитать ответ.
—Маттео, — наконец говорит он спокойно. — Ты собираешься отправлять Эмилии части тел? Тех, кого мы убрали за эти два дня?
Я поднимаю глаза к нему. Кай старается не читать моих эмоций, но я знаю, что он видит всё. Я держу руль обеими руками. Костяшки белые. Сердце бьётся тяжело, неровно — как после наркоты, как после злости, которую некуда выплеснуть.
—Да, — отвечаю ровно, без дрожи. — Они заслужили это. Каждый из них.
Он хмурится, пальцы постукивают по клавишам.
—Понимаешь, что это сделает с ней? — продолжает он. — Это не просто угроза.
—Это месть, — перебиваю я. — Чистая, без прикрас. За то, что они сделали ей. За боль, которую оставили. За все дни, когда она молчала, когда плакала и никто не был рядом.
Кай откидывается на спинку стула, тихо вздыхает.
—И ты уверен, что это правильно? — спрашивает он.
Я улыбаюсь криво, почти без радости.
—Правильного здесь нет, — говорю. — Есть только последствия. Я сделал шаги, чтобы она вспомнила, кто я. Чтобы понимала: если я рядом — никто больше не осмелится её трогать. И да... они уже заплатили.
Кай кивает.
—Тогда план... — тихо. — Ты даёшь мне инструкции. Как это будет выглядеть? Как она узнает?
Я медленно объясняю. Каждый шаг. Каждое движение. Как они исчезали, как их тела оставались частью истории, которую она должна увидеть. Не для развлечения. Не для игры. Для того, чтобы она поняла, что я был рядом.
—Ты правда думаешь, — тихо говорит Кай. — Что она поймёт? Что это не сломает её окончательно?
Я молчу. Глаза сжимаются в узкую щель.
—Она сломалась раньше, — выдыхаю я. — Это моя работа — собрать осколки и показать ей, что мир может быть жестоким, но если я рядом — он не будет против неё.
Он больше не спорит.
Только кладёт руку мне на плечо. Тяжело. Крепко.
—Тогда мы доведём это до конца, — говорит он. — Как бы это ни выглядело со стороны.
Я снова смотрю на дорогу. Включаю поворотник и машина трогается.
Сюрприз...
А точнее.
Мой любовный подарок.
Говорю это спокойно. Не сразу. Сначала — пауза, в которой слышно, как мотор тянет холостые, как дождь снова начинает стучать по крыше.
—Я думал, как это должно выглядеть, — говорю я наконец. — И идеальный подарок у меня сложился в голове.
Кай молчит. Он знает: если я начал формулировать, значит, решение уже принято.
—Маленькая чёрная коробка, — продолжаю я. — Не дешевая. Эмилия не стоит дешевых вещей, даже если бы мне пришлось потратить на неё 500 миллионов долларов. Сама коробка матовая, такая, какие используют для украшений или часов. Чтобы с первого взгляда не было отторжения. Чтобы рука не дрогнула, когда её откроют.
Я делаю вдох. Сердце снова ноет — тупо, тяжело. Но я держу голос ровным.
—Внутри — одна часть. Только одна. Не больше. Палец. Или ухо. Или глаз. Не всё сразу.
Кай едва заметно хмурится, но не перебивает.
—Палец — чтобы знала, что больше никто не будет её трогать. Ухо — чтобы поняли: они слышали её и всё равно молчали. Глаз... — я делаю паузу. — Глаз — для тех, кто просто смотрел.
Я сжимаю руль.
—Каждая коробка — одна история. Один человек. Без имён. Рядом будет бумажка с моим посланием.
Кай тихо выдыхает.
—Красная лента? — уточняет он.
—Да. Бантик, — я почти веселюсь. — Бантик красный. Аккуратный. Красный — не про романтику. Про кровь, которая больше не её.
Я на секунду закрываю глаза.
—И сверху... — добавляю тише. — Одна чёрная роза. Живая. Не пластиковая дрянь. Чёрная — потому что это не про надежду. Это про завершение.
Я смотрю в лобовое стекло. Ночь плотная, как закрытая дверь.
—Она откроет коробку и поймёт: я не сошёл с ума. Я просто вернул баланс. Я не угрожаю ей. Я говорю: всё, что причиняло тебе боль, — больше не дышит.
Кай долго молчит. Потом медленно кивает.
—Ты уверен, что она выдержит?
Я усмехаюсь. Сухо.
—Она выдержала шесть лет ада, — отвечаю я. — Это — меньшее зло.
Машина едет дальше.
А коробка в моей голове уже готова.
***
Меня начинает трясти не от страха — от перегрева. Будто внутри слишком много шума, слишком много крови в висках.
Я сижу на полу. Холод плитки пробирает через одежду, но это даже приятно — он возвращает ощущение тела. Рядом разложены маленькие чёрные коробки. Аккуратные. Идеальные. Нелепо красивые.
Я работаю медленно. Почти бережно.
Каждую открываю. Проверяю ткань внутри. Исправляю складки. Пальцы двигаются точно, будто это не месть, а ювелирная работа.
Ухо.
Глаз.
Палец.
Сердце... У этих тварей нет сердца.
Слова звучат в голове глухо. Без эмоций. Как инвентаризация.
Каждая часть тела находится в крови. В углу стоял металлический таз с мутной водой.
Взяв в руки ухо, я начал промывать его от крови и грязи. Слёзы смешивались с кровью.
«Я должен им отомстить. Я должен. Эмилия не должна страдать.»
Я повторял эти слова еще раз и еще раз.
Я обезумел. Я хотел доказать, что могу защитить её. Свою принцессу. Потому что она моя. Только моя. Никакому другому уроду я не позволю навредить ей.
Но я позволил.
И Массимо изнасиловал мою девочку. Он здесь тоже есть.
Я усмехаюсь от этих мыслей и беру в руки сердце. Окровавленное. Оно никогда не сможет больше биться. Никогда.
Он труп. Он чудовище.
Заставил мою Эмилию страдать. А я заставил страдать его.
Когда каждая часть чиста от крови, я беру в руки эту воду, и капли стекают вниз, темнея до густого бурого оттенка.
Рядом лежит палец. Отрезанный. Безжизненный. Я поднимаю его так же спокойно, как если бы это была всего лишь деталь, мелочь.
Вода в тазу темнеет, теряя прозрачность. Капли стекают по моим рукам.
Когда-то этим пальцем он касался её.
Теперь он ничего не коснётся. Никогда.
Я складываю всё аккуратно.
Красная лента ложится поверх крышки ровно. Узел затягиваю не спеша. Проверяю, чтобы не перекосился. Сверху — чёрная роза. Лепестки бархатные, почти мягкие.
Я улыбаюсь.
Улыбка выходит косой, пьяной. Виски в крови слишком много. Голова гудит. Комната будто чуть плывёт.
Я беру листок бумаги. На мгновение замираю, потом ручка скользит по поверхности, оставляя чёрные буквы:
«Я отомстил за тебя, принцесса».
Смотрю на надпись, будто она — еще один кусочек моей воли, моей ярости. Аккуратно складываю бумагу, словно укладываю маленькую тайну.
Подхожу к коробке. Медленно привязываю листок к ней верёвкой, завязывая узел так, будто скрепляю не просто бумагу, а сам смысл того, что сделал.
Каждое движение — предельно точное. Никакой спешки. Ничего лишнего.
Коробка теперь не просто коробка. Она — послание. Она — моё обещание. Она несёт мою месть и мою верность.
—Красиво, — шепчу сам себе.
Не истерика.
Не крик.
Спокойное, пугающее удовлетворение.
Я провожу пальцами по крышке одной из коробок.
—Теперь никто не тронет тебя, — говорю тихо. — Никогда.
И в этот момент понимаю — меня несёт.
Это уже не просто месть.
Это одержимость.
Но я не останавливаюсь.
Потому что если остановлюсь — придётся почувствовать всё остальное. А к этому я не готов.
***
Целую неделю я отправлял эти «подарки». Каждая коробка — как маленькая нота, каждое «содержимое» — как письмо без слов. Курьер доставлял их без вопросов, без эмоций, а я — дома, за столом, с виски в руках — ждал.
Внутри каждой коробки был не только символ. Там был маленький жучок, крошечная камера. Я слышал. Слышал всё.
Крик Эмилии.
Не раз. Не тихий. Он рвал тишину в доме. Я слышал, как она открывала крышку, видела то, что я хотел показать — и кричала. Это был звук ужаса, недоверия, боли. Но я не чувствовал радости. Я ощущал только... подтверждение.
Подтверждение того, что она жива. Что она реагирует. Что её мир рушится так, как должен рушиться тот, кто когда-то пытался сломать её.
—Она видит... — шептал я себе, опираясь на стол, руки дрожат не от алкоголя. — Она понимает.
Каждый крик, каждое «нет», каждое дыхание через слёзы — они были музыкой. Музыкой мести, музыкой моего контроля, музыкой, в которой мы двое, Эмилия и я, танцуем на краю.
Я улыбался криво. Пьяно. Ухмылка скользила по лицу, смешиваясь с тяжёлым запахом виски и сигарет. Голова гудела, мысли путались, но я понимал: цель достигнута.
Она знала.
И пусть это разрушало её мир — это был мой мир. Моя правда. И больше никто не смеет прикасаться к ней так, как это делали раньше.
Семь коробок. Семь ударов в её сознание. Семь подтверждений: я рядом. Всегда. Даже если она еще не верит.
После того как последняя коробка ушла, тишина дома стала плотнее, как будто воздух сам превратился в свинец. Я сел на пол, обхватив колени руками, и позволил себе на секунду закрыть глаза. Голова кружилась, но не от алкоголя — от напряжения, от того, что всё происходящее внутри меня теперь стало физическим.
—Она кричала... — прошептал я себе. — Она видела.
И в этой фразе было всё: и злость, и трепет, и странное чувство удовлетворения. В голове крутились образы: маленькая черная коробочка, красная лента, записка, одна черная роза сверху, и внутри то, что когда-то причинило ей боль. И теперь это — под моим контролем.
Кай молчал рядом, наблюдая. Его взгляд был ровным, но я ощущал, что он читает меня полностью — каждую эмоцию, каждую мысль.
—Все... как мы хотели, — тихо сказал я. — Она получит знаки. Понимание. Страх. Осознание, что никто больше не сможет тронуть её безнаказанно.
Я открыл глаза и посмотрел на маленькие коробки, аккуратно сложенные рядом. Они казались почти красивыми в своей устрашающей простоте. Красная лента блестела в свете лампы, черная роза сверху словно придавала каждому «подарку» торжественность, которую они, безусловно, заслуживали.
—Ты видишь? — спросил я Кая. — Каждый удар — послание. Каждая коробка — сигнал. Я держу их мир в своих руках.
Он кивнул.
—И никто не смеет с этим шутить, — сказал он. — Ни один ублюдок не останется незамеченным.
Я усмехнулся криво. Голова гудела, виски всё ещё обжигал, но мне было плевать. Ухмылка скользила по лицу, когда я думал о том, что каждый крик Эмилии, каждое её дрожание — это музыка. Музыка, которую слышу только я. Музыка, которая напоминает: я рядом. И теперь больше никто не сможет разрушить то, что дорого.
В этот момент я понял: не важно, сколько ещё будет ночей, сколько коробок, сколько криков. Я держу контроль. И пока я дышу — она в безопасности. Хоть и через страх. Хоть и через боль.
Я снова поднял стакан, сделал глоток и прошептал:
—Никогда больше. Никогда.
И тишина, наконец, стала моим союзником.
Я встаю с пола, глаза горят, а в груди — холодное пламя, которое не даёт усидеть. Каждая секунда промедления — преступление. Каждая тень на стене кажется часами, тянущимися к ней.
—Поехали, — шепчу себе, не обращая внимания на дрожь в руках.
Кай собирает оборудование, проверяет оружие. Без лишних слов. Его молчание теперь громче любого разговора. Я вижу, как он нервно сжимает рукоять пистолета, но внутри него я читаю уверенность: он знает, что со мной не спорят.
Машина рвёт ночь, колёса бьют по мокрому асфальту. Дождь не стихает, словно сама стихия пытается смыть страх, сомнения и гнев. Фары режут тьму, отражаются в лужах, образуя зыбкие линии, будто ведут меня к ней.
В голове одно имя. Только одно.
—Эмилия... — выдыхаю я. — Я иду за тобой.
Руки на руле сжаты до боли, грудь болит от старого удара, но всё это ничто по сравнению с тем, что внутри. Алкоголь почти вышел, наркотик — остаток фона, а разум сосредоточен на маршруте, на каждом движении, на каждом решении.
Кай смотрит на меня через зеркало. Его глаза — спокойные, почти суровые.
—Ты готов? — спрашивает он.
Я киваю.
—Я готов.
Каждый светофор — испытание, каждая машина, что встречается на пути — напоминание, что мир не хочет быть под моим контролем. Но мне плевать. Мир может кричать, сопротивляться, мешать — я иду к ней.
Через час мы подходим к больнице. Она стоит в полумраке, неярко освещённая, бетонная, холодная. Внутри — её стены, её страхи, её одиночество. Я вижу всё это перед глазами, как если бы уже стоял у её двери.
—Сейчас начинается самое опасное, — говорит Кай. — Но ты уже не один.
Я молча киваю. Слово «один» больше не имеет значения. Есть брат рядом, пусть и не по крови, есть цель, есть месть и долг.
—Время действовать, — тихо говорю я. — И пусть всё горит, если кто‑то попробует остановить нас.
Дождь хлещет по стеклу, фары отражаются в бетоне. Внутри меня тихая уверенность: я больше не могу ждать. Эмилия ждёт. И я не остановлюсь.
Бетонная стена больницы выглядела так, будто сама память страха застыла в ней. Свет тусклый, почти ржавый, лампы в коридорах мигают, изредка создавая ощущение, что за ними кто-то наблюдает. Дождь по стеклу не стихал, капли растекались по фасаду, превращая окна в мутное зеркало.
—Вход там, — шепчет Кай, указывая на боковую дверь для персонала. — Камеры слабые, но охрана в основном патрулирует центральный коридор.
Я киваю, ладони сжаты на оружии. Сердце бьётся, но не от страха — от злости, от боли, от того, что каждое мгновение, пока я здесь, она остаётся внутри этих стен.
Мы входим тихо. Дверь скрипит едва слышно, и я понимаю, что тишина больницы давит сильнее, чем дождь снаружи. В воздухе смесь хлорки, таблеток и страха.
—Смотри, — говорит Кай, и я вижу камеры на потолке. — Я заблокировал сигнал на пятнадцать минут. Действуй быстро.
Коридоры длинные, белые стены блестят под тусклым светом. Каждая дверь — клетка, каждый звук — сигнал тревоги. Я вижу пациентов, некоторые прячутся, другие с пустыми глазами смотрят на нас. Эмилия здесь, среди них, и я чувствую её страх, даже не видя её.
—Вот оно, — говорит Кай тихо, указывая на дверь с номером, что совпадает с данными из досье врача. — Палата номер 317.
Я подхожу ближе, проверяю замок — стандартная система, легко поддаётся. Внутри слышно её дыхание, тихое, ровное, но с напряжением. Секунда, и я открываю дверь.
Она сидит на кровати, плечи сгорблены, взгляд скользит по комнате, останавливаясь на мне. Я вижу, как она пытается понять, кто здесь, что происходит.
—Принцесса... — тихо говорю я. — Я пришёл за тобой.
Её глаза расширяются, на секунду страх переплетается с недоверием. Но потом она узнаёт меня. Не глазами, не словами — всем телом.
—Маттео... — шепчет она, но не двигается.
—Сейчас все будет хорошо, — говорю я, подходя ближе. — Я заберу тебя отсюда.
Она распахнула глаза и закричала. Крик рвал пространство, срывался сквозь слёзы, каждое слово — удар:
—Забрать?! — голос дрожал, но в нём была только злость. — Ты ублюдок! Ты... Ты никогда не искал меня эти шесть лет! Ты женился на другой, а я... а я страдала! Ждала. Верила, что ты спасешь меня!
Я замолчал. Каждое её слово билось о мою грудь, резало, заставляло сердце сжиматься. Я видел, как она борется с собой, как горечь и боль вытесняют всё остальное.
—Эмилия... — тихо, ровно, я делаю шаг ближе, — я искал. Я искал всё это время. Я сам попал в ловушку.
Она лишь хмыкнула сквозь слёзы, едва сдерживая рыдание:
—Ловушка? Для меня это был ад! Ты послал мне эти... эти твои подарки, эти чертовы коробки, а до этого ушёл в другой мир, в другой брак! Ты думал, что я забуду?!
Я чувствовал, как внутри меня срывается всё — гнев, вина, боль. Но я сдерживаюсь, потому что знаю: если сейчас сорвусь, она навсегда закроет передо мной дверь.
—Я знаю, — говорю тихо. — И мне плевать, что ты ненавидишь меня. Но ты должна выйти отсюда. Никто не имеет права держать тебя здесь.
Она вскочила, глаза горят огнём:
—Ненавижу! — кричит она, сквозь слёзы и дрожь. — За подарки! За эти идиотские коробки! За каждый день, когда ты не был рядом! За то, что я была одна! И за брак! За то, что ты женился на другой!
Я делаю шаг ещё ближе, показывая пустые руки. Голос ровный, тяжёлый:
—Всё, что я сделал... это месть тем, кто делал тебе боль. Я сам запутался, но я пришёл за тобой. Сейчас. Я не оставлю тебя здесь.
Она сжимает кулаки, дыхание прерывистое, тело готово к борьбе, глаза полны ярости. Ненависть почти физически ощущается в воздухе. Но в этом же взгляде я вижу каплю осознания: никто, кроме меня, не сможет вывести её отсюда.
И я знаю: каждый шаг отсюда будет борьбой — с охраной, с больничными коридорами, с её страхом и ненавистью. Но если я сорвусь сейчас, мы потеряем всё.
Я делаю шаг к Эмилии, когда дверь палаты снова скрипнула. Свет обжёг глаза, и я моргнул, но увидел его сразу. Евгений Соколов. Сокол. Его фигура в тени — холодная, почти невидимая, но каждая деталь говорила о том, что он здесь не случайно.
—Чего... — мой голос прерывается. — Какого хера ты здесь?
Он медленно выходит из тени, сигарета в пальцах, дым стелется по комнате, как живое предвестие. Взгляд его скользит по мне, холодный, почти пустой, но с огнём, который сжигает всё вокруг.
—Я пришёл за ней, — говорит он ровно, без эмоций, без угроз на показ. — Она теперь моя.
Сердце замирает. В груди — удар, который не описать словами. Он смотрит на меня так, будто всё, что было между мной и Эмилией, ничего не значит. Как будто шесть лет поиска, кровь, страдания — всё это исчезло в одно мгновение.
—Ты... что? — срывается у меня. — Ты не можешь просто прийти и забрать её.
Он усмехается, тихо, почти шёпотом:
—Могу. И сделаю. Никогда не отдашь её себе. Никогда.
Эмилия сжимает кулаки, глаза полные ужаса и злости, но в этот момент я понимаю: для неё это не вопрос выбора. Для меня это не вопрос силы. Сокол просто существует здесь, как закон. И пока он рядом — она теперь его собственность.
Я делаю шаг вперёд, тело напряжено, сердце гудит в ушах. Я вижу Эмилию, вижу её ненависть и страх, слышу её дыхание. Но понимаю: если я попытаюсь действовать сейчас — это война. Прямая, жестокая, с единственным результатом: или она останется со мной, или она навсегда уйдёт к нему.
—Ты не... — начинаю я, но слова застревают в горле.
—Хватит, — холодно перебивает он. — Все игры кончились. Я знаю, кто она для меня. И я забираю.
Тишина давит. Лёгкий запах табака смешивается с больничной антисанитарией, с кислым запахом страха, с моим собственным сердцем, которое вот-вот сорвётся.
Эмилия сжалась, как будто готовясь к падению. Я вижу — она понимает. Сокол здесь. Он не уйдёт. Она теперь его.
И именно это чувство — бессилия, гнева, ужаса — сносит мне голову сильнее, чем всё, что было прежде.
Я вижу его, стоящего в палате, спокойного, как будто весь мир — его. Но в этот момент во мне срывается что-то древнее, животное. Всё, что было сломано, что терзало шесть лет, что держало меня на грани — взрывается одним порывом.
—Никогда, — вырывается у меня сквозь сжатые зубы. — Никогда ты не заберёшь её!
Сокол медленно поворачивает голову. Его глаза, холодные, как лед, на секунду останавливаются на моём лице. Я вижу удивление, даже лёгкий интерес.
Но секунду позже я достаю пистолет. Движение ровное, четкое, как дыхание. Сердце гудит, а разум будто отошёл в сторону — осталась только цель.
—Я говорил, — шепчу. — Она моя.
Выстрел рвёт воздух. Глухо. Взорвавшись в пространство между нами, звук словно прожигает всё вокруг. Сокол дергается, его тело отпрыгивает назад, но глаза — глаза до последнего полыхают спокойным огнём. Он падает, медленно, почти театрально, сигарета вылетает из пальцев, дым растворяется в воздухе.
Я стою над ним, грудь горит, руки дрожат, но пульс — ровный, ледяной. В палате запах пороха смешался с болью, страхом и чем-то чужим, чего я не могу назвать.
Сокол всё ещё дышит, хотя и медленно. Его взгляд на мгновение встречается с моим. И в этом взгляде — понимание: я не шучу. Я не позволю забрать Эмилию.
—Ни один ублюдок, — говорю я. — Ни один никогда...
Он с трудом улыбается. Без слов. Только дыхание тяжёлое, будто он принимает поражение.
Эмилия стоит, горящая ненавистью и страхом, но узнаёт меня. В её глазах — смесь ужаса и понимания, и я знаю: теперь никто не сможет сломать это.
Евгений попытался встать, но через секунду я делаю последний выстрел в голову. Он падает обратно, безжизненный, а глаза остаются открытыми — пустые, как отражение всей его глупости и страха.
—Что ты... Ты что сделал?! — кричала Эмилия позади меня.
Я не оборачиваюсь сразу.
Слышу её голос — сорванный, надломленный, полный ужаса. Слышу, как она почти захлёбывается в ненависти.
—Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя! Ты бездушный! Ты чудовище, Де Лука! Ты ужасный человек! Лучше бы ты сам застрелил себя, чем застрелил его!
«Лучше бы ты сам застрелил себя, чем застрелил его!»
Каждое слово — как ещё одна пуля. Только уже в меня. Эта фраза не просто прозвучала. Она вошла под кожу. Глубже. Туда, куда обычно не добирается ни страх, ни угрызения совести.
Я стою к ней спиной, но будто чувствую, как слова прошивают меня насквозь. Не в грудь — туда, где сердце. Не в голову — туда, где и так хаос. А в самое уязвимое место, о существовании которого я предпочитал не знать.
Лучше бы я.
Не он.
Я.
Я убил человека у неё на глазах.
Я сделал это при ней.
Потому что в тот момент для меня важнее было не её психика. А то, чтобы никто никогда больше не смел произносить: «Она моя».
Пальцы сжимаются вокруг пистолета сильнее, чем нужно. Костяшки белеют. В ушах шумит. Не от выстрела — от неё.
За шесть лет я слышал о себе все. Хищник. Убийца. Псих. Маньяк. Насильник. Я принимал это. Носил как костюм. Как броню.
Но от неё...
От неё это звучит иначе.
Потому что она — единственная, ради кого я вообще остался жив.
И вдруг в голове мелькает мысль — опасная, холодная: а если она права?
Если действительно было бы проще, чище, правильнее — чтобы пуля вошла в меня?
Я медленно поворачиваюсь. Смотрю на неё.
Она дрожит. Не от страха. От ярости. От боли. От того, что внутри неё что-то окончательно сломалось.
И я понимаю — она сейчас не просто ненавидит меня. Она жалеет, что это не я лежу на полу.
Грудь сжимается так, будто кто-то медленно выкручивает рёбра изнутри. Дышать тяжело.
—Ты правда... — голос хриплый, почти чужой. — Хотела бы этого?
Она не отвечает сразу. Просто смотрит.
И в её глазах нет сомнения.
Это хуже крика.
Хуже пощёчины.
Хуже выстрела.
Потому что выстрел убивает тело. А её слова — ломают то немногое человеческое, что во мне ещё оставалось.
Я отвожу взгляд первым.
Не потому что слабый. А потому что если буду смотреть ещё секунду — либо сломаюсь...
Либо действительно поднесу пистолет к виску.
Я медленно опускаю оружие. Палата пахнет порохом и чем-то металлическим, густым. Тишина давит сильнее, чем её крик. Сердце всё ещё бьётся как безумное. Пульс в ушах, адреналин рвёт мысли на куски, но я знаю одно: я сделал то, что нужно. Она остаётся со мной.
Евгений лежит неподвижно. Глаза открыты. Пустые. Стеклянные. Больше никакого закона. Никакой территории. Никаких «она моя».
Я разворачиваюсь к Эмилии.
Она стоит у стены, дрожит, слёзы текут по щекам, но в глазах — не слабость. Там буря. Там отвращение ко мне.
—Он пришёл забрать тебя, — говорю я хрипло. — Я не дал.
—Он пришёл помочь! — срывается она. — Он не делал мне больно! В отличие от тебя!
Это бьёт, но не сильнее.
Я делаю шаг к ней — она инстинктивно отступает. Будто я действительно монстр.
—Я сделал то, что должен был, — тихо говорю я. — Ты думаешь, я получаю удовольствие от этого?
Она смеётся. Горько. Почти истерично.
—Ты получаешь удовольствие от всего этого! От крови! От контроля! От страха!
Я замираю.
Может, она права.
Шесть лет поисков. Ловушки. Предательства. Брак, который был щитом, а не любовью. Коробки. Месть. Выстрел в голову человека прямо перед ней.
Я смотрю на свои руки. Они не дрожат.
—Если быть чудовищем — единственный способ защитить тебя, — произношу я медленно. — Значит, я им буду.
Она качает головой, слёзы не останавливаются.
—Мне не нужен монстр, Маттео. Мне нужен был ты. Шесть лет назад.
Эти слова режут глубже, чем её крики.
Я поднимаю взгляд.
—Я всё равно заберу тебя отсюда, — говорю тихо. — Даже если ты будешь ненавидеть меня до конца жизни.
Она смотрит на меня так, будто перед ней чужой.
И в этот момент я понимаю страшную вещь: я спас её тело.
Но, возможно, окончательно потерял её сердце.
—Больной придурок.
Я горько улыбаюсь. Её ладони сжались в кулаки. Глаза горят, грудь вздрагивает от сдерживаемой ярости, а руки сжаты в кулаки.
—Я... — начинаю я, пытаясь подобрать слова, но понимаю: слова ничего не значат здесь.
Она делает шаг вперед, и напряжение в комнате будто растет, давит на грудь. Потом резко говорит:
—Массимо... он... — голос срывается. — Он изнасиловал меня.
Мир внутри меня сжимается, сердце рвется на части. Виски, наркотики, злость — всё смешалось в одну бурю, которая вот-вот вырвется наружу.
Я наклоняюсь к ней, стараюсь заглушить дрожь в голосе.
—Я знаю, прости меня, — шепчу я. — Я не был рядом, когда нужно было.
Она смеется. Злой, горький смех.
—Я не прощаю, Маттео, — зло ухмыляется она. — Ты трахнул другую девушку. Разве такое прощается, когда ты клялся мне в любви?
Внутри меня что-то ломается. Все оправдания, все угрызения совести, все слезы — ничто не сравнится с этой ненавистью.
Я делаю шаг ближе. Холодно, прямо, без фальши.
—Я могу трахнуть у тебя на глазах, — заявляю я и с её губ пропадает ухмылка.
В глазах вспыхивает что-то другое — страх, растерянность, непонимание. Она делает шаг назад, дыхание сбивается.
В этот момент я понимаю: не унижение, не злость, не боль — вот что держит нас на грани. Эмоции стали оружием, и сейчас она чувствует всю мощь моего выбора.
Я опускаю взгляд. Сердце все еще гудит в груди. Она смотрит на меня, и тишина между нами — острее выстрела.
Я поднимаю взгляд. В огоньках зеленых глаз вспыхивает что-то давнее, неукротимое. Я вижу её всю — ярость, страх, боль — и понимаю, что ждал этого слишком долго. Слишком сильно.
Не спрашиваю. Не жду согласия. Жадно, грубо, нахожу её губы своими. Целую так, как будто хочу вернуть всё потерянное время, все шесть лет, каждую ночь без неё.
Она сопротивляется. Руки бьются о мою грудь, дыхание сбивается. Но внутри меня только жажда — жажда вернуть её, вернуть хоть кусочек того, что мы потеряли.
Мир вокруг исчезает. Палата, белый свет, строгие стены — всё растворяется в том, как она на мгновение дрожит в моих руках, в том, как её губы реагируют, сквозь страх и ненависть, на меня.
Я не смягчаюсь. Я не прошу. Я просто забираю её. Жадно, прямо, так, как соскучился за ней, как никогда не соскучился ни за чем в жизни.
И в этом поцелуе — весь мой гнев, вся моя вина, вся моя любовь, вся моя ненависть к тем, кто сделал ей больно. Все эти чувства, слитые воедино, становятся оружием, которое бьёт прямо в сердце её ярости.
Она отстраняется, резко, как будто пытается вырваться, но я держу её. Руки сжаты крепко, но не больно — не физически, а силой моего присутствия. Она смотрит на меня, а её карие глаза сверкают искрами ненависти и слёз одновременно.
—Ты думаешь, — шипит она сквозь зубы, — Что я позволю тебе прийти и забрать меня, после всего? После этих ублюдских «подарков», после шести лет, когда ты... — голос рвётся, прерывается, и я чувствую, как каждая её боль, каждый удар судьбы накапливается в этом взгляде. — Ты... ты ждал ребёнка. Своего ребёнка, но чужого для меня!
Я молчу. Я знаю. Я не оправдываюсь. Слова бессильны перед этим огнём.
—Я здесь, — тихо говорю я. — Потому что я искал. Потому что я всё равно пришёл.
Она смеётся горько. Смеётся сквозь слёзы, сквозь ярость, сквозь ненависть:
—Искал? Да ты сам попал в ловушку! Ты сам оставил меня умирать в этом мире! Ты знаешь, что меня изнасиловали? — смеется она сквозь слёзы. — Тот, кого ты убил. Он изнасиловал меня, когда я была беременна нашим сыном.
И тут её слова — про Массимо — рвут меня на части. Боль, которую она пережила, всё, через что её провели, становится моим вторым сердцем.
—Я не могу стереть то, что сделал Массимо, — шепчу я. — Но я смог стереть его с твоей жизни.
Она дышит тяжело. Сквозь ненависть просачивается шёпот:
—Ты не прощаешь себе... и я не прощаю тебе.
Я смотрю на неё и понимаю, что любая мягкость здесь — слабость. Я беру её лицо в руки, взгляд прямой, холодный и жадный одновременно:
—Ты моя, Эмилия. И никто не заберёт тебя у меня.
Она кричит, сопротивляется, пытается ударить, вырваться, но я не даю ей уйти. И в этот момент её ярость, её ненависть, её слёзы и моя безумная привязанность сливаются в один жгучий огонь.
Я целую её снова. Грубо. Жадно. Каждый поцелуй — как удар в её ненависть, каждый вдох — как обещание, что я не уйду.
Она рвётся, но внутри меня понимаю: она узнаёт меня. И хотя ненависть ещё свежа, её тело, её дыхание, её взгляд — всё это признаёт меня.
В этом поцелуе — вся моя вина, вся моя ярость, вся моя любовь, вся моя жажда забрать её обратно из этого мира боли. И в этот миг, на полу палаты, мы оба горим.
Горим от ненависти. Горим от страсти. Горим от боли.
И мир вокруг нас — уже никогда не будет прежним.