Between the shows

Шторы не закрыты, и утренний свет безжалостно пробирается сквозь стекло, выжигая остатки сна. В комнате пахнет клубом: смесь парфюма, дыма, алкоголя и усталости.

Он просыпается первым — или, скорее, приходит в себя. Голова раскалывается, язык будто покрыт вельветом. Джо стонет и тут же снова падает лицом в подушку.

— О, Господи... Почему я жив?

Она шевелится под ним, уже проснувшаяся, но ещё не готовая к диалогу.

— Потому что ты пил три коктейля подряд, а потом пошёл "чуть-чуть" потанцевать под Chemical Brothers. Босиком.

— Это был ритуал очищения, — простонал он и уткнулся лицом ей в грудь. — Убей меня. Или исцели. Пожалуйста. Что-нибудь одно.

Она вздохнула, взъерошила его волосы и провела пальцами по виску.

— Ладно, больной мой. Ща магия будет.

Он притих, как кот, свернувшийся у неё на груди. Она нежно гладила его по голове, массировала виски и приговаривала:

— Это называется "я предупреждала, что не надо мешать ром, пиво и Мартина Гаррикса".

— Я думал, ты будешь доброй. С утра. После всего, что было.

— А ты думал, я тебя отпущу просто так после того, как ты публично засосал мою шею под Daft Punk?

Он тихо застонал:

— Я не помню, но если это было красиво — то пусть будет.

⸻

Через полчаса. Ванная.

Они стоят вдвоём у раковины. Джо с перекошенным от страданий лицом, умывается холодной водой. Она в его футболке и шортах, спокойно чистит зубы.

— Моя голова гудит, как будто внутри кто-то играет на барабанах в танке, — ноет он, опираясь руками о край раковины. — Это... боже, я больше не пью. Никогда. Никогда — это до следующей пятницы, да?

Она хмыкает:

— Это "никогда" — твоя любимая ложь.

— Я драматичный человек. Я чувствую, понимаешь?

Она шлёпает его мокрым полотенцем по плечу.

— Чувствуешь? Вот, теперь чувствуй это. А теперь — собираемся. Автобус через сорок минут. Все уже с вещами.

— А если я спрячусь под кровать? И останусь тут жить?

— Тогда я уеду без тебя. И буду писать тебе открытки из каждой новой страны: "Пей воду. И не будь идиотом."

Он поворачивается, вцепляется ей в талию, утыкается лбом ей в плечо.

— Можешь просто остаться со мной под одеялом? Или дать ещё минут десять... и пиццу.

— Пицца ушла в историю, Джо. Теперь только кофе и чистая футболка.

⸻

Позже. Сборы.

Команда уже стоит у автобуса, утрамбовывая кейсы и рюкзаки. Кто-то зевает, кто-то пьёт энергетик. Том в тёмных очках бубнит:

— Ненавижу людей, которые играют диджеев, а потом страдают, как поэты.

Джо, в худи и с термосом кофе, медленно выходит из подъезда, словно только что покинул поле битвы. Рядом — она, с рюкзаком и спокойствием буддиста.

— Ну что, жив? — спрашивает Лора.

— Пока нет. Но моя личная ведьма сотворила чудо, — кивает в сторону девушки. — Подлечила меня массажем и иронией.

— Это называется "похмелье и женщина, у которой закончились запасы терпения", — поправляет она.

Он садится в автобус, плюхается на сиденье, тут же кладёт голову ей на плечо.

— Всё, теперь можно ехать. Я почти человек.

Она улыбается, целует его в висок:

— Тогда поехали, почти человек.

Автобус трогается, плавно выезжая из Варшавы, в сторону следующего города. Солнце поднимается всё выше. Плейлист начинается с чего-то лёгкого. И на фоне дороги, кофе и дороги — они, вместе, всё так же рядом.

Автобус уже давно покинул Варшаву, плавно катясь по трассе, утыканной зеленью, придорожными заправками и табличками с названиями городов, звучащими как строки из старых песен.

Внутри — полутемно, кондиционер гудит спокойно, занавески чуть прикрыты. Кто-то дремлет, кто-то в наушниках, а кто-то спорит, кто оставил свои кроссовки под столом и почему они пахнут «как смерть в коробке».

Она лежит на широком сиденье, поджав ноги, в его синих шортах и своей белой майке-алкоголичке. Волосы — распущенные, мягкими волнами спадают на плечи. Телефон в руке, а другая рука — где-то в его волосах. Он устроился рядом, голова на её животе, в салатовых тканевых шортах и свободной майке без рукавов. Солнцезащитные очки скрывают полужмурый взгляд.

— Всё ещё умираешь? — спрашивает она, не глядя, пока пролистывает ленту.

— Нет, — глухо отвечает он, не отрываясь от её живота. — Я уже мёртв. Это просто посмертный фантом. Если я буду лежать здесь вечно, может, воскресну.

Она тихо хихикает, продолжает играть с его волосами.

Том, проходя мимо, комментирует:

— А у нас тут прям ясновидящая и её бес.

— Тише, — шепчет Джо. — Я в процессе перезагрузки души.

— Если ты не встанешь через час, тебе снова достанется переднее сиденье рядом с Лорой и её подкастами про налоги, — вставляет кто-то сзади.

— Жестокость не имеет границ... — простонал Джо.

Она наконец открывает камеру, наводит на себя и мягко говорит:

— Мы движемся дальше. Варшава была сумасшедшей, но прекрасной. Спасибо всем, кто пришёл вчера. Особенно тем, кто выжил после афтерпати.

Камера немного отъезжает — видно Джо, который с притворной тоской тянет руку к объективу.

— Мои органы больше не со мной, — говорит он, не снимая очков. — Но моё сердце всё ещё тут.

Она прыскает от смеха, выключает запись и кладёт телефон на подлокотник.

— Может, немного воды? Или фруктов?

Он тянется, чтобы приподняться, но потом с громким «мммнеее» снова кладёт голову ей на грудь.

— Мне нужно только это. Ты, волны в волосах и медленная смерть.

— Ты слишком драматичен.

— Я артист. Драма — мой родной язык.

Она улыбается, продолжает гладить его, а потом просто закрывает глаза. Автобус мягко качается, кто-то начинает тихо бренчать на укулеле. Дорога впереди ещё долгая, но прямо сейчас у них есть всё: покой, уют и друг друга.