Игрушка | 18+

Кывылджим вышла из машины, чувствуя, как пакет с покупками тяжелеет в руке — не от веса, а от того, что внутри было то, что она хотела показать ему. То, что она выбрала для него. Чтобы удивить. Чтобы порадовать.

Она прошла по трапу, и её встретила Лейла — как всегда, с холодным, оценивающим взглядом.

— Господин Унал занят, — сказала Лейла, и в её голосе не было эмоций. — У него встреча. Попросил не мешать.

Кывылджим кивнула, не спрашивая больше. Она знала, что у него дела. Она не хотела мешать.

— Я буду в своей каюте, — сказала она. — Переоденусь.

Лейла кивнула, и Кывылджим прошла к себе.

Она закрыла дверь каюты, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Здесь, в тишине, она могла быть собой.

Она подошла к кровати, достала из пакета покупки. Первым в руки попалось лёгкое летнее платье — струящееся, цвета морской волны, с открытыми плечами и тонкими бретелями. Она купила его, потому что оно напомнило ей о свободе.

Она разобрала остальные покупки: кружевное бельё, несколько платьев, лёгкий шарф, маленький браслет — простой, но красивый. Она надела его на запястье и улыбнулась своему отражению в зеркале. Ей казалось, что она становится собой. Настоящей. Той, которую она спрятала переступив порог яхты.

Время медленно приближалось к обеду.
Кывылджим переоделась в новое платье и остановилась у окна. За стеклом лениво покачивалось море.

Она поймала себя на мысли, что уже несколько минут просто смотрит на горизонт, ни о чём не думая.

Стук в дверь заставил её обернуться.

— Кывылджим ханым, — спокойно произнесла Лейла. — Омер бей ждёт вас к обеду.

— Спасибо.

Она бросила последний взгляд в зеркало, поправила выбившуюся прядь волос и вышла.

Главный салон был наполнен дневным светом. Сквозь панорамные окна виднелось спокойное море.

Омер уже сидел за столом.

На столе всё было расставлено безупречно, но сам он выглядел уставшим. Белая рубашка с закатанными рукавами, расстёгнутый воротник, чашка почти остывшего кофе рядом с тарелкой.

Когда она вошла, он поднял голову. Несколько секунд молча смотрел на неё. Она невольно смутилась.

— Что?

Он медленно скользнул взглядом по её платью.

— Новое?

— Сегодня купила. — с улыбкой ответила она

— Хороший выбор. — кивнул Омер.

Он больше ничего не сказал. Но именно этих двух слов ей оказалось достаточно.

Она села напротив. Несколько минут они обедали почти молча. Тишина больше не казалась тяжёлой. Иногда их взгляды встречались. Иногда он незаметно наблюдал за ней. Иногда она ловила себя на мысли, что впервые за долгое время не ждёт беды каждую секунду.

Она потянулась к горячему чайнику. Омер раньше неё взял его в руки.

— Осторожно горячий.

Он налил чай в её чашку и только после этого поставил чайник обратно. Такое простое движение. Совсем обычное. Но она вдруг поняла, что ещё недавно подобная забота показалась бы ей невозможной. Она тихо улыбнулась. Он заметил.

— Что?

— Ничего. — Она покачала головой. — Просто подумала... Иногда обычные вещи оказываются самыми ценными.

Омер ничего не ответил. Лишь на мгновение отвёл взгляд к морю. После обеда они ещё некоторое время сидели молча. Потом Кывылджим осторожно нарушила тишину.

— Можно кое о чём попросить?

Он посмотрел на неё. В его взгляде читалась заинтересованность.

— О чём?

Она ненадолго задумалась, будто сама не была уверена, стоит ли говорить.

— Давай сегодня выйдем на набережную.

— Зачем? — он слегка нахмурился.

— Просто пройтись. — сказала она, поглядывая на Омера, пока он молчал давая ей закончить. Она продолжила уже тише. — Не по делам. Не потому, что нужно куда-то идти. Не под охраной. Просто пройтись как обычные люди.

Она увидела, как он невольно усмехнулся.

— Обычные люди...

Эти слова прозвучали так, словно он давно перестал считать себя одним из них.

— Да. — сказала она, спокойно выдержав его взгляд. — Хотя бы час. Если это возможно без разговоров о работе, без телефонов.

Он долго молчал. Пальцы медленно постукивали по столу. Он словно перебирал в голове десятки причин отказаться.

Наконец тихо спросил.

— И этого тебе достаточно?

— Сейчас — да. — кивнула она.

— Хорошо.

— Правда?

Она удивлённо посмотрела на него. Будто не веря в то что он говорит.

— Только недолго. И не отходить далеко.

Она не скрыла улыбки. Поднялась из-за стола. На секунду задержалась рядом с ним. Легко коснулась его плеча.

— Спасибо.

Он ничего не ответил. Только проводил её взглядом. Когда она вышла из салона, он ещё несколько секунд сидел неподвижно. Потом невольно посмотрел в окно. На спокойное море. И впервые за долгое время поймал себя на странной мысли. Он действительно хотел провести этот час не как человек, привыкший всё контролировать. А просто как мужчина, который выйдет на прогулку рядом с любимой женщиной. И сам не заметил, как уголки его губ едва заметно дрогнули.

Они гуляли по набережной. Солнце уже клонилось к закату. Она держала его за руку, и их пальцы были переплетены. Ей казалось, что мир затих, остановился, чтобы дать им этот вечер.

— Завтра приедет Мехмет, — сказал он, и в его голосе появились те нотки, которые она уже научилась распознавать. Он не хотел говорить об этом. Не хотел говорить о работе. Но должен был. — Он хочет обсудить девушек с последнего аукциона.

Она замерла на мгновение, но не отпустила его руку.

— Ты хочешь, чтобы я поучаствовала в этом? — спросила она, и её голос был ровным, хотя внутри всё сжималось.

Он повернулся к ней, и его взгляд был серьёзным, почти уязвимым.

— Нет, — сказал он, и в голосе его было то, чего она не ожидала. — Если ты не хочешь, я не буду тебя заставлять. Это твой выбор.

Она смотрела на него, не веря своим ушам. Он давал ей выбор. Впервые за всё время он позволял ей решать.

— Если можно, я не приду. Я не хочу быть там. Я не хочу это обсуждать.

— Тогда не приходи, — в его голосе слышалась та теплота, которую она так любила. — Это твоё право.

Она чувствовала, как что-то внутри неё разжимается.

— И ещё, — сказал он, и теперь в его голосе звучала та особенная мягкость, которую она знала. — Девушку, которую ты выбрала на аукционе, я отпустил. Она уже дома. С семьёй.

Она остановилась. Сердце на мгновение будто перестало биться. Она смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Глаза защипало, и слёзы сами выступили на ресницах.

— Ты... ты сделал это? — прошептала она. — Ты правда отпустил её?

— Правда, — сказал он, и в его голосе не было гордости. Только усталость. — Не спрашивай почему. Просто знай — я отпустил её.

Она не выдержала. Она бросилась к нему, обняла, прижалась всем телом, чувствуя, как его руки обнимают её в ответ. Его сердце билось рядом с её сердцем, и в этом биении был весь мир.

— Спасибо, — прошептала она, и это слово было самым важным из всех, что она произносила. — Спасибо тебе.

Она подняла голову, посмотрела на него, и поцеловала. Нежно, медленно, с той любовью, которую она носила в себе. Он ответил, и его руки сжали её талию, притягивая ближе. Ветер дул с моря, трепал её волосы, а они стояли на набережной, обнявшись, и мир больше не существовал. Только они.

Когда они отстранились, её лицо было влажным от слёз, но она улыбалась. Они простояли так еще немного после чего пошли дальше.

Он заметил маленький цветок, растущий у самого края набережной — нежно-голубой, почти прозрачный в лучах заката. Он наклонился, сорвал его, поднес к её лицу и заправил ей в волосы. Она почувствовала его прикосновение к своим волосам, и сердце замерло в груди.

— Так лучше.

Она смотрела на него, и в свете заката его лицо было мягче, чем она когда-либо видела. Без маски. Без брони. Просто мужчина, который любит женщину. Она снова взяла его за руку, и они пошли дальше.

— Омер, — сказала она, и в голосе её появилась мечтательность, которую она редко себе позволяла. — Я хочу, чтобы мы когда-нибудь жили спокойной жизнью. Без всей этой работы. Без аукционов. Без девушек. Просто ты и я. Где-нибудь у моря. В маленьком доме. С белыми стенами и садом.

Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, похожее на мечту которую он никогда не позволял себе иметь. Он не знал, что такое мирная жизнь. Он знал только страх, власть и деньги. Но сейчас, глядя на неё, он вдруг понял, что хочет этого. Хочет жить с ней. Просто жить.

— Ты правда думаешь, что это возможно? — спросил он, и его голос дрогнул.

— Я верю в это, — сказала она. — Я верю в нас.

Он не ответил. Он просто сжал её руку крепче, и она знала, что это значит. Он повернулся к ней, и его свободная рука коснулась осторожно её лица.

— Я не знаю, как быть другим, — сказал он, и в его голосе была уязвимость, которую она никогда не слышала. — Я никогда не был другим. Но ради тебя... я попробую.

Она смотрела на него, и слёзы снова подступали к глазам. Она положила свою руку на его руку, которая касалась её лица, и прижалась к ней щекой.

— Я знаю, — сказала она. — И я буду рядом. Что бы ни случилось.

Он наклонился и поцеловал её. Нежно, медленно. И она ответила, чувствуя, как в этом поцелуе смешиваются все страхи и все надежды, всё, что было, и всё, что может быть. Они стояли на набережной, обнявшись, и закат догорал окрашивая небо в цвета надежды.

Они не знали, что за ними наблюдают. Что в нескольких десятках метров, на той же набережной, стоит мужчина с камерой в руках. Мужчина, который не мог отвести взгляд от них.

Джемаль.

Он приехал сюда случайно — по работе, по делам. Он не ожидал увидеть её. Не ожидал, что она будет здесь — с ним, держась за руки, смеясь, целуя его. Не ожидал, что она будет смотреть на Омера так, как никогда не смотрела на него.

Он поднял камеру. Сделал снимок. Потом ещё один. И ещё. Каждый кадр разбивал его сердце на куски.

Она улыбалась. Светилась. Была счастлива. С ним.

И Джемаль понял: она не вернётся. Она сделала свой выбор. И этот выбор был не в его пользу.

Он стоял в тени, глядя на них, и внутри него всё рушилось. Надежда, которую он носил годами. Любовь, которую он прятал. Вера в то, что она вернётся. Всё исчезло в один миг.

Он опустил камеру. Сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он пока не знал, что делать с этими фотографиями. Не знал, сможет ли когда-нибудь забыть этот вечер.

На следующий день Омер сидел в кабинете и смотрел на Мехмет бея, который расположился напротив с самодовольной улыбкой на лице. Разговор начался с деловых вопросов, но быстро перешёл в то, что Омер не хотел обсуждать.

— Я пришёл с предложением, — сказал Мехмет, и его голос был сладким, как патока. — Я хочу купить её. Твою женщину.

Омер замер. В его глазах мелькнула тень опасности.

— Она не продаётся, — голос его был ровным, холодным.

— Всё продаётся, — возразил Мехмет, и его улыбка стала шире. — Я предлагаю за неё хорошую цену.

— Она не продаётся, — повторил Омер, и в его голосе стали появляться стальные нотки.

Мехмет усмехнулся, откинулся на спинку кресла, и его глаза сузились.

— Ты слишком долго держишь её рядом, — сказал он с насмешкой. — Она не стоит того, чтобы рисковать. Я навёл справки.

Омер напрягся. Его пальцы сжали подлокотник кресла.

— О чём ты говоришь?

— Она связана с прокуратурой, — сказал Мехмет, и эти слова упали в тишину, как камни. — Она пришла к тебе, за уликами. Чтобы посадить тебя. Ты играешь с огнём, Омер.

Омер смотрел на него, и внутри него всё кипело. Он знал. Знал с самого начала. Но слышать это от другого человека — видеть, как кто-то другой говорит о ней как о враге, как о предательнице — было невыносимо.

— Ты должен избавиться от неё, — продолжил Мехмет. — Пока она не нашла ничего и не сдала тебя. Пока не поздно.

Омер встал. Его движения были быстрыми, резкими. Он схватил Мехмета за грудки, приподнял его над креслом, и его лицо было в сантиметре от лица Мехмета.

— Ты не будешь говорить о ней, — сказал он, и его голос был низким, опасным. — Ты не будешь говорить о ней вообще. Ты сейчас же уйдёшь и забудешь, что видел её. Забудешь, что знаешь её имя. И если я узнаю, что ты кому-то рассказал — я убью тебя.

Мехмет побледнел, но не испугался. Он усмехнулся, глядя в глаза Омера.

— Ты выбрал её. Ты выбрал женщину, которая пришла уничтожить тебя. Ты глупее, чем я думал.

Омер разжал руки, и Мехмет упал в кресло. Он встал, поправил пиджак, и его улыбка вернулась — наглая, самодовольная.

— Я ещё вернусь, — сказал он. — Когда ты поймёшь, что я прав.

Он вышел из салона, и дверь закрылась за ним с тихим, зловещим щелчком.

Омер остался один.

Он стоял у окна, глядя на море, которое было спокойным, бирюзовым, безмятежным. Но внутри него бушевал шторм. Мысли крутились в голове, как осенние листья в водовороте, не давая покоя.

Мехмет сказал правду. Он знал это с самого начала. Он знал что она связана с полицией. Знал уже тогда, когда она впервые переступила порог яхты.

Но теперь он не знал. Могла ли она так врать? Могла ли она быть с ним, позволять ему касаться себя, любить его, и при этом готовить его гибель?

Он думал о том, как она смотрела на него вчера. Как она целовала его. Как улыбалась.

Если она хотела меня уничтожить, — думал он, — почему она не сделала этого до сих пор? Почему она не сбежала когда он издевался над ней?

Он не знал ответа. И это незнание было страшнее любой опасности.

Он сжал кулаки, чувствуя, как гнев и боль смешиваются внутри. Он не знал, что делать. Единственное, что он знал точно: он не мог её отпустить. Даже если она предательница. Даже если она пришла уничтожить его. Он не мог.

Потому что он уже любил её. И это было страшнее всего.

Кывылджим гуляя по яхте услышала часть разговора.

Не всё. Но достаточно. Слова Мехмета о том, что она связана с прокуратурой. О том, что она пришла уничтожить Омера. О том, что он должен избавиться от неё, пока не поздно. Она зашла в свою каюту, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла вниз.

Она сидела на холодном полу, обхватив колени руками, и чувствовала, как внутри неё всё рушится. Стены. Маска. Надежда. Надежда, что они смогут быть вместе. Что правда никогда не выйдет наружу.

Она знала, что рано или поздно он узнает. Знала, что тогда всё кончится. Но она не была готова.

Воспоминание

Она сделала шаг. Остановилась. Посмотрела на девушку, на стеллаж, на охранников за стеклянной дверью. Они стояли, наблюдая за ней, но не заходя внутрь. Они доверяли ей.

Она сделала ещё один шаг.

Её рука уже тянулась к сумке, к конверту, к тому решению, которое изменит всё.

Она смотрела на кружево, на тонкие ткани, на цвета, которые напоминали ей о нём.

Она не могла. Она не могла сделать этого.

Она убрала руку от сумки. Взяла с полки несколько вещей — наугад, не глядя, не думая. Подошла к прилавку, положила их перед девушкой.

— Вот это, — сказала она, и голос её был ровным.

Девушка улыбнулась, начала пробивать товар. Кывылджим смотрела на неё, и в голове крутилась одна мысль. Она не могла сделать этого. Не сегодня. Не сейчас. Может быть, никогда.

Она расплатилась, взяла пакет и вышла из магазина. Охранники встретили её у дверей, готовые сопровождать дальше.

— Всё в порядке? — спросил один из них.

— Всё в порядке, — ответила она. — Зайдем еще наверх.

Зайдя еще в пару магазинов она села в машину, и они поехали. Она смотрела в окно, и внутри неё было пусто. Пустота, которая заполнялась только одной мыслью.

Я не могу предать его. Даже если это правильно. Даже если это спасёт других. Я не могу.

Она сжала сумку, чувствуя, как конверт с документами всё ещё лежит внутри. Она не передала их. Она выбрала его.

И теперь ей придётся жить с этим выбором.

Вечер опустился на яхту тишиной и холодом. Она долго стояла перед зеркалом, глядя на своё отражение, пытаясь найти в нём ту женщину, которой была раньше. Ту, которая знала, что правильно, а что нет. Но вместо неё, в зеркало смотрела другая женщина — испуганная, потерянная, любящая.

Она надела короткое чёрное платье, которое купила вчера. Она хотела удивить его. Хотела, чтобы он увидел её и забыл обо всём. Хотела, чтобы правда никогда не вышла наружу.

Но правда уже вышла.

Она вышла из каюты и пошла к нему. Он сидел на корме, на небольшом диванчике, и смотрел на море. Казался задумчивым — таким, каким она никогда не видела его раньше.

Она подошла, остановилась рядом. Он поднял голову, увидел её, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Боль? Или просто усталость.

— Иди ко мне, — сказал он, и голос его был тихим, ровным.

Она подошла, села рядом. Он обнял её за талию, притягивая ближе. Она положила руки ему на колени, чувствуя, как его пальцы приятно держат её талию, как боится её отпустить.

— Ты какой-то задумчивый, — сказала она, и голос её дрогнул.

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его карих глазах не было привычной холодности. Была боль. И вопрос, который он боялся задать.

— Я спрошу тебя один раз, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — И ты должна ответить честно.

Она замерла. Сердце сжалось и упало в пятки.

— Что ты хочешь спросить? — теперь её голос был чужим, не её.

— Правда ли, что ты работала в прокуратуре?

Она побелела. Кровь отлила от лица, и она почувствовала, как все начинает кружиться. Она знала, что это случится. Знала. Но слышать это от него — видеть его глаза, в которых была надежда, что она скажет «нет», — было невыносимо.

Она не ответила. Она просто смотрела на него, и слёзы подступали к глазам. Но она не дала им пролиться.

— Теперь ты меня убьёшь? — прошептала она с дрожью в голосе.

— Я попросил тебя ответить честно, — в его голосе была боль, которую она не могла игнорировать.

Кывылджим закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, горячие, солёные, беспомощные. Она не вытирала их. Не могла.

— Да, — сказала она, и это слово было самым тяжёлым из всех, что она произносила в своей жизни. — Да, я работала в прокуратуре. Я пришла сюда, чтобы посадить тебя. Чтобы собрать улики. Чтобы уничтожить твою сеть. Я пришла, чтобы уничтожить тебя.

Он смотрел на неё, и в его глазах что-то умирало. Она видела, как рушится надежда, как на её место приходит боль.

— Но я полюбила тебя, — продолжила она, и голос её сорвался. — Я не знаю, как это случилось. Я не знаю, когда это началось. Я не знаю, почему. Но я люблю тебя. Я люблю тебя так, что не представляю жизни без тебя. И я не могу тебя предать. Я не могу.

Он молчал. Долго. Так долго, что она подумала — её конец уже близок.

— Я знал, — сказал он, его голос был глухим, почти неразличимым. — Я знал с самого начала. Но я позволил тебе остаться. Потому что я хотел узнать тебя. Настоящую.

— И что теперь со мной будет?

Он посмотрел на неё. В его глазах была боль, и любовь одновременно.

— Мехмет предложил за тебя хорошую сумму, — его голос звучал ровно, но холодно. — Он хочет купить тебя. Я думаю над его предложением.

Она смотрела на него будто пытаясь понять где ошибка? Потом типо спросила.

— Значит... все это было не правдой?

Он молчал. Не потому, что хотел причинить ей боль.
Он искал в её глазах хоть что-то, что помогло бы понять: она испугалась потерять его... или испугалась потерять себя окончательно.

Она почувствовала, как мир рушится. Как всё, что она построила, всё во что начала верить, всё что любила, — всё исчезает в одно мгновение. Она встала и попыталась сделать несколько шагов, ноги не слушались, тогда она схватилась за борт яхты, пытаясь удержаться на ногах.

— Я ведь поверила тебе... Какая же я глупая...

Она посмотрела на него, и слезы текли по щекам, горячие, солёные, беспомощные. Не истерика, это было чувство полного разрушения, опустошения.

— Лучше убей меня, — сказала она, и голос её дрожал. — Но не продавай. Я не смогу так жить. Я не смогу быть чьей-то игрушкой. Я не смогу жить, зная, что ты отдал меня другому.

Она шла как в тумане. Ноги не слушались. В голове стоял гул. Она прижала ладонь к виску, пытаясь удержать ускользающую реальность, но мир вокруг продолжал кружиться. Она не знала, куда идёт. Хотела убежать. Хотела исчезнуть. Хотела, чтобы этот кошмар закончился. Не разбирая дороги, она дошла до самого края палубы. За бортом плескалась чёрная, холодная, безжалостная вода.

Омер наблюдал за ней. Он видел, как она медленно идёт вдоль борта, и решил, что ей просто нужно побыть одной. Он не окликнул её. Не пошёл следом.
Дал ей то пространство, которого она так отчаянно искала. А потом увидел, как она положила обе руки на поручень. На секунду он нахмурился. И в следующее мгновение её нога поднялась, перекидываясь через борт. Мир вокруг словно остановился. Его будто окатили ледяной водой.

— Кывылджим! — закричал он, и его голос был полон ужаса.

Она не остановилась. Омер сам не понял как сорвался с место в одно мгновение, уже вцепившись в нее оттаскивал от поручня, прижав к себе. Они осели на холодный пол.

Омер молчал, и просидел так несколько долгих секунд, пытаясь понять что сейчас произошло. А когда вся картина снова и снова повторялась в его голове, он не выдержал.

— Ты дура! — закричал он, и его голос был хриплым, срывающимся. — Ты что, с ума сошла?

Она подняла на него глава полные страха, и ужаса от того, на что она готова была пойти, под мыслью продажи, предательства.

— Ты же сказал... — её голос срывался на рыдания, но она пыталась говорить как можно четче. — Ты думаешь продать меня...

— Я не продам тебя! Никогда! Слышишь? Я никогда никому тебя не отдам!

Он замолчал ожидая пока слова дойдут до нее, после чего продолжил.

— Я продаю людей. Каждый день. Это моя работа. Но ты... — он запнулся, пытаясь подобрать правильные слова, сейчас он не мог ошибиться. — Ты перестала быть товаром в тот день, когда стала для меня жизнью.

Кывылджим медленно подняла голову. Её глаза, распухшие от слез встретились с его взглядом. В глубине её взгляда плескалась такая отчаянная надежда, что Омеру физически стало больно смотреть на неё. Она хотела верить каждому его слову. Но страх всё ещё сжимал её горло, не давая дышать.

Губы её дрожали, прежде чем она смогла выдавить из себя вопрос.

— А если однажды... — голос сорвался, превратившись в тихий шепот, — тебе придется выбирать? Между мной... и твоим миром?

Она боясь услышать ответ, но не могла больше быть в неведении.

Омер чувствовал, как тяжело ей даются эти слова. Он видел, как каждое слово причиняет ей физическую боль.

— Не заставляй меня выбирать.

В его голосе не было угрозы. В нем была усталость человека, который уже сделал свой выбор.

Он наклонился, коснувшись лбом её лба, закрывая их обоих от остального мира.

— Ради тебя, Кывылджим... я уничтожу этот мир.

Она замерла, не веря своим ушам. Он держал её, прижимая к себе, и она чувствовала, как его руки дрожат, как его дыхание сбивается, как он боится за неё.

— Я хочу верить тебе, — продолжил он, и его голос стал звучать спокойнее. — Я хочу верить, что ты не предашь меня. Я хочу верить, что ты действительно меня любишь. Я хочу верить, что ты — та, кем кажешься.

Она прижалась к нему, к нему еще сильнее, она хотела слиться с ним воедино. После чего подняла голову с его груди и посмотрела в его глаза, и в них было то, что она искала. Любовь. И надежда.

— Я люблю тебя, — выпалила она задыхаясь. — Я люблю тебя, и я не хочу жить без тебя. Я не хочу быть ни с кем другим. Я не хочу, чтобы ты продавал меня. Я хочу быть только твоей.

Он прижал её к себе, и она чувствовала, как его сердце бьётся рядом с её сердцем, как его дыхание становится ровным, как он целует её в макушку, в волосы, в лоб.

— Я не продам тебя, — сказал он. — Никогда. Ты — моя. И я не отдам тебя никому.

Она закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам, но это были уже не слёзы боли. Это были слёзы облегчения. Слёзы любви. Слёзы того, что она нашла своё место. Рядом с ним.

Они сидели так долго, обнявшись, и море шумело за бортом, и ветер играл с её волосами, и мир больше не существовал. Только они. Только их любовь. Только их правда.

— Что теперь будет? — спросила она, не поднимая головы.

— Теперь мы будем жить, — сказал он. — Вместе. И я сделаю всё, чтобы ты была счастлива.

Она подняла голову, посмотрела на него, и улыбнулась сквозь слёзы.

— Я уже счастлива, — сказала она. — С тобой.

Он поцеловал её. Нежно, медленно. И она ответила, чувствуя, как в этом поцелуе смешиваются все страхи и все надежды, всё, что было, и всё, что может быть.

Утро встретило её золотым светом, который пробивался сквозь шторы, ложился на простыни, на её кожу, на его лицо. Она смотрела на него, и в груди разливалось тепло — то самое, которое она боялась признать, но которое уже стало её реальностью.

Она тихо поднялась, чтобы не разбудить его, и прошла в ванную. Теплая вода стекала по плечам, смывая остатки сна и тревоги последних недель.

Она вышла из душа, вытерлась, надела лёгкое черное платье. Она чувствовала себя красивой. Свободной. Счастливой.

Кывылджим стояла у зеркала, поправляя волосы, когда он подошёл сзади. Она почувствовала его раньше, чем увидела — его тепло, его запах, его дыхание на своей шее. Он обнял её за талию, притягивая ближе, и поцеловал в плечо. Лёгкое прикосновение губ, от которого по коже побежали мурашки.

— Доброе утро, — сказал он, и его голос был хриплым, сонным.

— Доброе утро, — ответила она, глядя на его отражение в зеркале.

— Ты красивая.

Она улыбнулась, чувствуя, как его руки сжимают её талию.

— Ты уходишь? — спросила она.

— Да, — сказал он. — У меня важная встреча на берегу. Нужно решить несколько вопросов.

Она кивнула, понимая. Она уже не спрашивала, какие вопросы. Не хотела знать.

— Я буду рада, если ты разрешишь мне посидеть в кафе на берегу, — тихо сказала Кывылджим. — Посмотрю на море, выпью кофе. Просто посижу.

Она почувствовала, как его руки на её талии едва заметно напряглись. Омер молчал. Он смотрел ей в глаза, и видел женщину, которая впервые оказалась на его яхте — упрямую, готовую бороться до последнего. Тогда он вообще не выпустил бы ее.

А сейчас она просила всего лишь чашку кофе на берегу. Самая обычная просьба. И почему-то именно она оказалась самой трудной. Разум привычно перебирал варианты.

На берегу могла ждать опасность.

За ней могли следить.

Она могла уйти.

Она могла больше не вернуться.

Он поймал себя на этой мысли и неожиданно понял: если бы ещё месяц назад она исчезла, он лишь приказал бы найти её. Сейчас всё было иначе. Одна мысль о том, что она может не вернуться по собственной воле, причиняла почти физическую боль.

Он посмотрел на неё. Она не торопила его.
Просто ждала. Спокойно. Без страха. И именно это заставило его понять ещё одну вещь. Она больше не просила разрешения из страха. Она спрашивала потому, что уважала его.

Между ними впервые появилось то, чего он никогда не умел строить. Доверие. Если он сейчас скажет «нет», он снова посадит её в клетку. Если скажет «да», ему придётся сделать то, чего он не делал никогда. Поверить человеку.

Он медленно выдохнул.

— Хорошо, — тихо сказал он.

На лице Кывылджим появилась такая искренняя улыбка, что он понял: принял правильное решение.

— Но недалеко от яхты, — добавил он уже привычным твёрдым тоном. — И я приеду за тобой, как только освобожусь.

Она улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Спасибо, — сказала она, и это слово было самым лёгким из всех, что она произносила.

Она наклонилась и поцеловала его — нежно, медленно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность и любовь. Он ответил, и его руки сжали её талию, притягивая ближе.

Когда она отстранилась, он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не могла назвать. Доверие. Или его начало.

— Не волнуйся, — сказала она, и в её голосе была та уверенность, которую он так редко слышал. — Я никуда от тебя не денусь. Я вернусь.

Они вышли на берег вместе. Утро было тёплым, солнечным, море сверкало бирюзой, чайки кричали где-то вдалеке. Она стояла на пирсе, чувствуя, как ветер играет с её волосами, как солнце греет кожу, как мир кажется таким простым и таким правильным.

Он стоял рядом, крепко переплетая свою руку с её рукой в замок. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, что она не могла назвать. Беспокойство? Или просто любовь?

— Будь осторожна, — сказал он, и его голос звучал тихо, почти шёпотом. — Если что-то пойдёт не так — позвони мне. Я приеду.

— Всё будет хорошо, — сказала она с уверенностью, которую он хотел слышать. — Я никуда от тебя не денусь. Я вернусь.

Она наклонилась и поцеловала его — на прощание, легко, как целуют того, кто обязательно вернётся.

— Я люблю тебя, — сказала она, и это были самые лёгкие слова, которые она произносила.

Омер замер. Эти слова до сих пор звучали для него непривычно. Он привык слышать страх. Просьбы. Ложь. Но не это.

Он провёл большим пальцем по её ладони, словно запоминая это прикосновение.

— Иди, — тихо сказал он.

Она улыбнулась и, встав на носочки, коротко
поцеловала его и ушла. Он не удерживал её. Хотя очень хотелось.

Он смотрел, как она медленно идёт по пирсу, пока ветер играл её волосами. Она ни разу не обернулась. Почему-то именно это заставило его улыбнуться.

Она знала, что он всё ещё смотрит ей вслед.
И всё равно не обернулась. Потому что была уверена — он дождётся её.

Когда она скрылась за поворотом набережной, Омер ещё несколько секунд стоял неподвижно. Потом достал телефон. Палец завис над именем начальника охраны. Одного звонка было достаточно. И его люди сопровождали бы её весь день.

Так было правильно.

Так было безопасно.

Так он жил всю свою жизнь. Он уже собирался нажать вызов. Но остановился. Закрыл глаза.

«Ты снова превращаешь её в пленницу».

Он медленно убрал телефон в карман. Но сделав несколько шагов к машине, снова остановился. В груди появилось знакомое, неприятное чувство. Не недоверие. Страх. И не за себя, а за неё.

Он тихо выругался себе под нос, и снова достал телефон.

— Боран.

— Да, Омер бей.

— Кывылджим сейчас в кафе на набережной. — Он сделал паузу, борясь сам с собой. — Отправь кого-нибудь из людей, пусть будет рядом. Только наблюдает, она не должна его видеть. Но если заметит хоть что-нибудь подозрительное... Не дайте никому приблизиться к ней.

Он отключился. Несколько секунд смотрел на погасший экран.

— Прости...

Он сам не понял, произнёс ли это вслух.
Он действительно хотел научиться доверять.
Но пока не мог, и не умел перестать её защищать.

Тогда она не знала, что за ней наблюдают. Не знала, что Омер, уезжая, не оставил её совсем без присмотра — на берегу, среди прохожих, находился человек, который следил за ней издалека, не приближаясь. Он видел, как она сидела в кафе, пила кофе, смотрела на море. Видел, как она встала и пошла по набережной, вдоль воды.

Он был далеко. Достаточно, чтобы видеть, но не вмешиваться. Достаточно, чтобы быть уверенным, что с ней всё в порядке.

Но никто из них не знал, что за ней наблюдают ещё одни глаза. С другой стороны. С той, откуда не ждали.

Чёрный бус подъехал слишком быстро. Двигатели взревели, и машина остановилась в паре метров от неё, даже не дав ей времени обернуться. Дверь распахнулась. Чьи-то руки схватили её за плечи, прижали к себе, и к лицу приложили мокрую тряпку — холодную, влажную, пахнущую чем-то химическим.

Она не успела закричать. Не успела позвать на помощь. Мир перед глазами поплыл, потерял очертания, превратился в расплывчатое пятно, а потом — в темноту. Её тело мгновенно обмякло, и она осела в чужих руках.

Её затащили в бус. Дверь захлопнулась. Двигатели взревели снова, и машина сорвалась с места, исчезая в потоке.

Человек Омера, который стоял вдалеке, видел всё. Он схватил телефон и быстро набрал номер.

— Господин Омер. — он говорил быстро. — Её похитили.

На другом конце линии повисла гнетущая тишина. Не просто отсутствие звука, а вакуум. Секунды тянулись и каждая отдавалась тяжелым ударом в висках.

Казалось, сама связь замерла.

— Где? — наконец выдохнул Омер.

Голос был пугающе ровным. Слишком спокойным для человека, у которого только что вырвали сердце. В этой тишине скрывалась буря, готовая снести всё на своем пути.

— Набережная мода. Возле кафе Starbucks.

— Сколько прошло времени?

— Меньше пяти минут.

— Машина?

— Чёрный фургон. Старый. Номера заляпаны грязью или краской.

Омер закрыл глаза. Всего на мгновение. В этот момент в груди вспыхнула режущая боль. Он вдохнул воздух, пытаясь унять дрожь.

— Камеры.

— Уже проверяют. Все службы подняты.

— Подними всех наших людей. Каждого.

— Да, Омер бей.

— Перекройте выезды из города. Порт. Паромную переправу. Трассу. Пусть ни одна крыса не проскочит.

Он говорил быстро, чеканя каждое слово, словно забивал гвозди в гроб врага. Его лицо оставалось маской ледяного безразличия, но внутри всё горело адским пламенем.

— Мне нужна эта машина. И...

Впервые за долгие годы его голос дрогнул. И в нем прорезалась человеческая, оголенная мольба.

— Найди её чего бы это не стоило. И того, кто посмел это сделать.

Щелчок. Связь оборвалась.

Телефон медленно опустился. В салоне повисла звенящая тишина.

Водитель украдкой, поглядывал в зеркало заднего вида, боясь сделать лишнее движение. Он видел Омера разным, разгневанным, холодным, безжалостным.

Но таким — никогда.

Лицо Омера оставалось неподвижным, словно высечено из камня. Только пальцы сжимавшие телефон, побелели до синевы. Казалось, ещё одно мгновение — и хрупкий пластик корпуса треснет, не выдержав напряжения.

— Разворачивай.

Всего одно слово. Тихое. Хриплое.

Водитель резко выкрутил руль. Резина взвизгнула, и машина, сорвавшись с места, рванула обратно к набережной.

Омер смотрел вперёд, но ничего не видел. Реальность расплылась. Перед глазами снова и снова, с жестокой настойчивостью, возникала одна и та же картина.

Она стоит у зеркала, он обнимал её за талию. Счастливая. Улыбается. Той самой улыбкой, которая делала мир вокруг светлее и безопаснее.

«Я никуда от тебя не денусь».

«Я вернусь».

Эти слова звучали у него в ушах, теплые и живые. Всего полчаса назад он отпустил её одну. Впервые позволив себе роскошь доверия, слабости.

И именно в этот день, когда он расслабился, судьба нанесла удар в самое незащищенное место.

В груди медленно поднималось чувство страха, которое он считал мертвым и похороненным много лет назад. Страх потери.

Он медленно, механически поднял телефон и набрал другой номер. Личный. Тот, который знали лишь избранные.

Когда на том конце ответили, голос Омера изменился. Исчезла даже тень той дрожи. Теперь он был ледяным. Бесчеловечным.

— Закройте город. Полностью. Никто не должен покинуть его пределы без моего личного разрешения. Ни пешеход, ни птица.

Он сделал короткую паузу. В этой паузе сконцентрировалась вся его ярость, боль, ненависть.

— И передайте всем... — его голос стал тише, отчего еще страшнее. — Если с её головы упадёт хоть один волос... если на её теле появится хотя бы одна царапина... — Он выдохнул, и этот выдох был похож на приговор. — Я уничтожу каждого, кто к этому причастен. Я сожгу этот город дотла вместе с ними. Я сделаю так, что их дети будут проклинать день своего рождения.