Игрушка | 18+

Прошло три дня. Три дня с той самой ночи, когда, казалось бы, рухнули все маски. Однако между нами по-прежнему сохранялась странная, холодная отстраненность.

Что-то сломалось в ней. Или, наоборот, собралось заново.

Она лежала в своей каюте, глядя в потолок, и думала.

Она думала о том, как он изменился за эти три дня. Как его руки, гладили её кожу, будто она была из стекла. Как его глаза, смотрели на неё с теплом, которого она не видела никогда.

Он стал мягче. Он стал человечнее. Он стал тем, кого она хотела любить.

И она боялась этого. Боялась того, что её принципы, её правила, её клятвы — всё это даёт трещину. Боялась того, что она больше не думает о том, зачем сюда пришла. Она думала только о нём.

Она перестала считать дни. Перестала планировать побег. Перестала искать улики. Она просто была. Рядом с ним. И это было страшнее всего.

Что ты делаешь? — шептал внутренний голос. — Ты предаёшь себя. Ты предаёшь всё, ради чего сюда пришла. Ты — прокурор. Он — преступник. Ты должна его уничтожить.

Но другой голос, тихий и настойчивый, отвечал: А если он может измениться? Если ты можешь спасти его? Если он не монстр, а человек, который просто забыл, каково это — быть человеком?

Она закрыла глаза, пытаясь заглушить эти голоса. Но они не замолкали.

Рано или поздно за тобой придут, — шептал первый голос. — Твои коллеги. Твой начальник. Они придут и заберут тебя. И тогда ты должна будешь сделать выбор.

А если я не хочу выбирать? — думала она. — Если я хочу просто быть? Быть рядом с ним, чувствовать его руки, слышать его голос, знать, что он есть?

А возможно ли счастье рядом с ним? — спрашивал второй голос. — Возможно ли быть счастливой с тем, кто продает людей? С тем, кто ломает жизни? С тем, кто когда-то ломал тебя?

Она не знала ответа. И это незнание разрывало её изнутри.

Но в какой-то момент она поняла, что это всё — все эти страхи, все эти вопросы, вся эта боль — её совсем не волнует. Совсем. Она устала бороться с собой. Устала выбирать между долгом и чувствами. Устала быть сильной.

Она хотела только одного. Быть рядом с ним.

Иди к нему, — шептал второй голос. — Если тебе с ним хорошо — иди. Будь счастлива. Ты заслужила счастье.

А что, если это не счастье? — возражал первый. — Что, если это просто иллюзия? Что, если ты ошибаешься?

Какая разница? — отвечал второй. — Сейчас тебе хорошо. Сейчас ты хочешь быть с ним. Иди.

Возникло ощущение словно, ангел и демон спорили на её плечах, и ни один не хотел уступать. Она открыла глаза. Села на кровати.

И сразу же закрыла лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы — горячие, солёные, беспомощные.

— Я не могу, — прошептала она. — Я не могу больше играть. Я не могу притворяться. Я не могу ненавидеть его, когда... когда...

Она не договорила. Не могла произнести это вслух. Потому что если бы она произнесла — это стало бы правдой.

Когда ты любишь его, — договорил второй голос за неё. — Когда ты любишь его, и это убивает тебя.

Тонкая ночнушка сползла с плеча, обнажая кожу. Она накинула халат, завязала пояс, и встала.

Ей не нужно было думать. Ей не нужно было решать. Ей нужно было просто идти.

Она шла по коридору, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг отдавался в висках. Она не знала, что скажет. Не знала, как объяснит свой приход. Она просто знала, что должна быть рядом с ним. Сейчас.

Она не постучала. Просто открыла дверь и вошла.

Он сидел на диване, в одной рубашке, расстегнутой на две пуговицы, с бокалом виски в руке. В каюте было полутемно — горела только настольная лампа, отбрасывая тёплый, янтарный свет на его лицо. Он выглядел уставшим. И одиноким. Она видела это в его глазах, когда он поднял их на неё.

Он удивился. Бровь дрогнула, бокал замер в воздухе.

— Кывылджим? Что-то...

Она не дала ему договорить.

Она сама не ожидала от себя того, что сделала. Её руки потянулись к поясу халата, развязали узел. Ткань скользнула с плеч, упала на пол к её ногам. Она стояла перед ним в одной тонкой ночнушке, которая почти ничего не скрывала, и смотрела прямо в его глаза.

Он замер. Бокал застыл в руке, и она видела, как его взгляд скользит по ней — медленно, изучающе, не веря своим глазам. Он не двигался. Только смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не могла разобрать. Удивление? Желание? Или страх, что это всего лишь сон?

Она шагнула к нему.

Босиком, на цыпочках, как будто боялась спугнуть этот момент. Она подошла так близко, что чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание. Затем, не говоря ни слова, она раздвинула ноги и села к нему на колени — одна нога с одной стороны его бёдер, другая — с другой. Она оказалась лицом к лицу с ним, их разделяло всего несколько сантиметров.

Он смотрел на неё снизу вверх, и в его карих глазах она видела свой собственный огонь. Его руки лежали на подлокотниках, сжатые в кулаки, как будто он боялся прикоснуться к ней. Как будто боялся, что она окажется сном.

Она обхватила его лицо руками. Её пальцы скользнули по его щекам, по линии челюсти, по губам. Она чувствовала его дыхание на своей коже, его запах, его тепло.

И она поцеловала его.

Сначала осторожно, почти робко, просто прикосновение губ к его губам. Он не ответил. Замер, как статуя, не веря, не понимая, не решаясь поверить. Она отстранилась на мгновение, заглянула в его глаза. В них не было протеста. Только удивление. И что-то, что она не могла назвать. Надежда.

— Кывылджим... — прошептал он, и его голос дрогнул.

Она не дала ему договорить.

Она снова поцеловала его, и на этот раз он ответил.

Его руки легли на её талию, притягивая ближе. Она чувствовала, как его пальцы сжимают тонкую ткань ночнушки, как его дыхание становится глубже, как он отвечает на её поцелуй с той же жадностью, с какой она целовала его.

Это был не тот поцелуй, который она знала раньше. Это было что-то другое. Медленное, тёплое, почти благоговейное. Он целовал её так, будто она была единственным, что имело значение.

Она чувствовала, как его руки скользят по её спине, как пальцы вплетаются в её волосы, как он прижимает её к себе, не давая уйти. И она не хотела уходить. Она хотела быть здесь. С ним.

Он оторвался от её губ, посмотрел на неё. В его глазах не было льда. Только тепло. И вопрос, который он не решался задать.

— Что ты делаешь со мной? — прошептал он.

Она улыбнулась — той улыбкой, которая была только для него.

— Я хочу быть с тобой, — сказала она. — Просто быть. Без масок. Без страха. Без игр. Я хочу быть с тобой, Омер.

Он смотрел на неё долго, так долго, что она подумала — он не поверит. Что он оттолкнёт её. Что он скажет, что она не имеет права. Но он не оттолкнул. Он притянул её ближе, поцеловал снова, и в этом поцелуе было всё — и боль, и надежда, и любовь, которую они оба боялись назвать.

— Я не заслуживаю тебя, — сказал он, когда они оторвались друг от друга.

— Это не тебе решать.

Она снова поцеловала его, и на этот раз он не сдерживался. Его руки скользили по её телу, и она чувствовала, как с каждым мгновением её страх уходит, оставляя только желание. Быть с ним. Чувствовать его. Знать, что он здесь.

— Кывылджим... — прошептал он, и в этом имени было столько боли, столько надежды, столько любви.

— Я здесь, — сказала она. — Я с тобой.

Её руки потянулись к его рубашке. Пальцы дрожали, когда она пыталась расстегнуть пуговицы, мешающие ей прикоснуться к нему. Она дёрнула, но пуговица не поддалась. Раздражение смешалось с желанием, и она, не думая, просто рванула ткань. Пуговицы разлетелись, упали на пол. Она не заметила их. Она видела только его — его грудь, его кожу, его дыхание.

Он замер на секунду, удивлённый, но в его глазах не было протеста. Только огонь. Только желание.

— Ты... — начал он, но она не дала ему договорить, прижимаясь к нему, чувствуя его кожу на своей коже.

Он подхватил её, притягивая ближе, и его руки нашли край её ночнушки. Ткань скользнула вверх, оголяя её бёдра, её живот, её грудь. Он снял её одним движением, и она осталась перед ним обнажённой, сидя на его коленях, чувствуя, как его взгляд обжигает её кожу.

— Боже, — выдохнул он, и в этом слове было всё — и восхищение, и голод, и что-то, что она не могла назвать, но чувствовала каждой клеткой.

Он наклонился, и его губы коснулись её шеи. Она закрыла глаза, чувствуя, как его поцелуи спускаются ниже — к ключицам, к груди. Он целовал её медленно, вбирая губами кожу, чувствуя, как её дыхание сбивается, как она выгибается ему навстречу.

Его руки скользили по её спине, по бёдрам, притягивали ближе. Она чувствовала, как его дыхание становится тяжелее, как его тело напрягается под ней, как он хочет её так же сильно, как она хочет его.

Она не думала. Не анализировала. Не боялась. Она просто чувствовала.

Её руки нашли ремень его брюк. Пальцы дрожали, когда она расстегнула пряжку, когда потянула за ткань, когда её ладонь скользнула внутрь, касаясь его. Он замер на секунду, втянув воздух, и в его глазах она увидела то, что искала. Желание, которое он сдерживал. Страсть, которую он не выпускал.

— Ты уверена? — спросил он, и его голос был хриплым, как будто слова давались ему с трудом.

— Я никогда не была так уверена, — ответила она.

Он подхватил её, встал с дивана, не выпуская из рук. Она обвила его ногами, чувствуя, как он несёт её к кровати. Он опустил её на прохладные простыни, навис сверху, опираясь на руки, и смотрел на неё сверху вниз. В его глазах не было холодной маски, не было власти, не было контроля. Только она.

— Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова упали в тишину, как самые страшные и самые нужные слова в её жизни. — Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, смогу ли измениться. Я не знаю, смогу ли быть тем, кого ты заслуживаешь. Но я знаю, что люблю тебя. Сейчас. Здесь. И я хочу быть с тобой.

Она смотрела на него, и слёзы подступали к глазам — но это были не слёзы боли или страха. Это были слёзы от того, что он сказал. От того, что он признал. От того, что он, возможно, действительно менялся.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала она.

Он наклонился, поцеловал её — и в этом поцелуе не было больше сомнений. Не было сдерживания.

Его рука скользнула вниз, пальцы коснулись края её трусиков. Он снял их, он хотел войти,  но она остановила его — не потому, что не хотела, а потому, что хотела слишком сильно.

— Нет, — прошептала она, и её голос был хриплым, как у него. — Я хочу тебя. Сразу. Мне не нужно...

Он смотрел на неё, и в его глазах был вопрос, который она поняла без слов.

— Я уже мокрая, — сказала она, и в этом признании не было стыда. — Я хочу тебя. Сейчас. Пожалуйста.

Он смотрел на неё долго, так долго, что она подумала — он откажет. Что он скажет, что хочет сделать всё медленно. Но он не отказал. Он снял с себя остатки одежды — быстро, почти нетерпеливо, и она видела, как он возбуждён, как он хочет её.

Он вошёл в неё медленно — но не так, как в прошлый раз. Не сантиметр за сантиметром, не давая ей привыкнуть. Он вошёл уверенно, глубоко, и она почувствовала, как он заполняет её, как растягивает, как каждое движение приносит удовольствие, которое она не могла сравнить ни с чем.

Он начал двигаться — медленно, ритмично, и она чувствовала его дыхание на своей шее. Он был нежным. Слишком нежным. Но у неё было другое настроение.

— Нет, — сказала она, и он замер. — Не так.

Он посмотрел на неё, и в его глазах было удивление.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты был нежным, — сказала она, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Я хочу чувствовать тебя. Я хочу, чтобы ты был собой.

Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах меняется что-то. Лёд таял, и под ним проступал тот самый огонь, который она помнила с первых ночей. Но теперь в этом огне не было жестокости. Было желание. И любовь.

— Ты уверена? — спросил он, и его голос был низким, опасным.

— Я хочу этого, — сказала она. — Я хочу тебя. Всего. Без сдерживания.

Он не ответил. Он просто начал двигаться — быстрее, глубже, грубее. Его руки сжали её бёдра, приподнимая, входя в неё так, как она хотела. Она чувствовала, как каждое движение отзывается во всём теле, как волна удовольствия нарастает, как мир сужается до точки, где есть только он и она.

Она чувствовала, как его дыхание сбивается, как его тело напрягается, как он сдерживается, чтобы не кончить раньше времени. Она видела это в его глазах — ту самую борьбу, которую он вёл с собой каждую минуту, когда был рядом с ней.

— Не сдерживайся, — простонала она, и это было как молитва, как просьба, как приказ. — Будь собой. Будь со мной.

Он не сдерживался.

Он двигался быстрее, глубже, и она чувствовала, как внутри нарастает волна, как напряжение достигает предела, как она вот-вот взорвётся. Её пальцы впились в его спину, ноги сжали его бёдра, и она кончила с криком, который заглушила в его плече. Он кончил следом, уткнувшись лицом в её шею, и они лежали так, обнявшись, тяжело дыша, чувствуя, как их сердца бьются в унисон.

Они лежали в темноте, и их дыхание постепенно выравнивалось, возвращаясь к нормальному ритму.

Он заговорил первым.

— Кывылджим, — сказал он, и в его голосе появилась та осторожность, которую она уже научилась распознавать. Он собирался сказать что-то важное.

— Да? — она подняла голову, посмотрела на него.

— Завтра у нас аукцион, — сказал он, и эти слова упали в тишину. — Ты должна поехать со мной.

Она почувствовала, как внутри что-то сжалось. Аукцион. Это значит быть его визитной карточкой. Улыбаться, стоять рядом, и смотреть, как продают других.

— Я хотел сказать тебе об этом завтра, — продолжил он, и она слышала, как его голос становится мягче. — Но я хочу, чтобы ты знала. Я хочу, чтобы ты была готова.

— Я буду готова, — сказала она, и это была правда.

Она смотрела на него не отводя глаз, и в её взгляде было столько теплоты, что его сердце начало таять.

— Что? — спросил он.

— Я хочу сегодня остаться у тебя. Поспать. Просто быть рядом.

Он улыбнулся.

— Я не против.

Она легла, прижимаясь к нему, чувствуя, как его рука обнимает её, как его дыхание становится ровным, как он засыпает, не отпуская её. Она лежала, глядя на его лицо в лунном свете, и думала о том, как изменилась её жизнь за эти недели. О том, как она боялась его. Как ненавидела его. Как полюбила его. О том, как она хотела быть с ним.

Она проснулась от того, что солнце пробивалось сквозь шторы, золотое, тёплое, ласкающее. Первое, что она почувствовала — тепло его тела рядом, его дыхание на своей макушке, его рука, которая всё ещё лежала на её талии. Она улыбнулась, ещё не открыв глаз. В этом было что-то правильное, что-то, что она искала всю жизнь, даже не зная об этом.

Она повернулась к нему. Он спал на спине, его лицо было расслабленным, без той холодной маски, которую он носил днём. Он выглядел почти беззащитным. Она смотрела на него и чувствовала, как сердце наполняется теплом. Теплом, которое она не должна была чувствовать. Но оно было здесь. И она не хотела его прятать.

Она не знала, что её толкнуло. Может быть, солнце. Может быть, его близость. Может быть, просто желание быть рядом. Она наклонилась и поцеловала его — сначала в плечо, потом в шею, потом в уголок губ. Легко, почти невесомо, как будто боялась разбудить. Но когда она поцеловала его снова, он открыл глаза.

Он смотрел на неё с удивлением. В его глазах не было привычной холодности. Только неожиданность. Он не привык просыпаться от поцелуев. Он не привык, чтобы кто-то был рядом, когда он просыпается. Не привык, чтобы кто-то смотрел на него с такой нежностью.

— Доброе утро, — прошептала она, и в её голосе была та теплота, которую она никогда не позволяла себе рядом с ним.

Она удивилась сама себе. Она бы никогда так не вела себя с таким человеком. С монстром. Но он не был монстром. Или это ей хотелось, чтобы он не был монстром? Она не знала. Она знала только одно: она хотела быть с ним.

Он поморщился — не от боли, а от того, что кто-то вторгся в его привычный мир. Но потом его лицо изменилось. Тень удивления сменилась чем-то другим. И он, не говоря ни слова, перекатился на неё, нависая сверху.

Она ахнула от неожиданности. Её руки сами обвили его шею, притягивая ближе. Она чувствовала его вес, его тепло, его дыхание, которое касалось её губ.

— Доброе утро, — сказала она снова, и в голосе её была улыбка.

Он не ответил. Вместо этого он поцеловал её — нежно, медленно, как будто они были не на яхте, не в его мире, где царила жестокость, а где-то далеко, где есть только они. Его губы скользили по её губам, и она отвечала, чувствуя, как его рука скользит по её телу, находит её голую ногу, которая выглядывала из-под простыни.

Она согнула ногу в колене и прижала её к его бедру, давая ему больше пространства. Его пальцы заскользили по её коже — медленно, изучающе, от колена до бедра, сжимая ягодицу, притягивая её ближе. Она застонала — тихо, почти беззвучно, чувствуя, как по телу разливается тепло, как внутри просыпается то самое желание, которое она теперь знала.

Его поцелуй стал глубже, требовательнее, и она отвечала, чувствуя, как теряет контроль над собой. Ей нравилось это. Нравилось чувствовать его руки на своём теле, его дыхание на своей коже, его желание, которое было таким же сильным, как её.

Но он остановился.

Не резко, а мягко, как будто ему стоило огромного труда оторваться от неё. Он прижался лбом к её лбу, закрыл глаза, и она чувствовала, как его дыхание сбивается.

— Я должен быть на встрече, — сказал он, и его голос был хриплым, как будто слова давались ему с трудом. — Через час. Нужно вставать и завтракать.

Она смотрела на него, и внутри неё боролись две силы. Одна хотела, чтобы он остался. Другая понимала, что у него есть обязательства.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда вставай.

Он улыбнулся, не холодно, не опасно, а тёпло, почти мальчишески. Он поцеловал её в лоб, легко, как целуют что-то дорогое, и скатился с кровати.

— После завтрака ты можешь заниматься своими делами, — сказал он, натягивая брюки. — Аукцион только вечером. В шесть я тебя заберу. Будь готова.

Она села на кровати, натягивая простыню на грудь, и смотрела на него. Он был красив. Не той холодной красотой, которая заставляла её дрожать в первые дни, а той, которая заставляла её сердце биться быстрее. Она всё ещё не могла поверить, что это происходит. Что она здесь. Что она с ним.

Он поймал её взгляд и на секунду замер. В его карих глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. Он подошёл к ней, наклонился, поцеловал в лоб

— Я вернусь к шести, — сказал он. — Не скучай без меня.

Она улыбнулась, чувствуя, как его губы касаются её кожи.

— Постараюсь, — ответила она.

Он вышел из каюты, и дверь закрылась за ним. Она осталась одна, всё ещё сидя на кровати, чувствуя, как его тепло постепенно уходит, оставляя после себя только лёгкую пустоту.

Она не знала, сколько просидела так. Может быть, минуту. Может быть, пять. Она просто сидела, обхватив колени руками, и думала о том, как изменилась её жизнь за эти недели.

Она встала, накинула халат и пошла в душ. Вода была горячей, пар клубился вокруг, и она стояла под струями, закрыв глаза, чувствуя, как вода смывает с неё остатки сна и оставляет то, что было важнее. Его прикосновения. Его дыхание. Его слова.

Она вышла из душа, вытерлась, оделась в лёгкое платье. Выйдя в коридор, она направилась в столовую, где её уже ждал завтрак.

Она села, налила себе кофе, взяла кусочек хлеба. Еда казалась вкуснее, чем обычно. Или это просто потому, что она была счастлива?

Весь день она готовилась к аукциону.

Платье выбрал он — доставили из Милана утром, в огромной коробке, перевязанной шёлковой лентой. Тёмно-зелёное, бархатное, с длинными рукавами и глубоким декольте, открывающим плечи. Дорогое. Элегантное. Опасное.

Туфли — лодочки на высоком каблуке, такого же тёмно-зелёного оттенка. Украшения — изумруды в золоте. Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала.

Когда часы показали без пятнадцати шесть, она услышала шаги в коридоре. Её сердце забилось быстрее. Она встала, поправила платье и посмотрела в зеркало в последний раз.

Дверь открылась, и он вошёл.

Он был в черном классическом костюме, идеально сидящем, с белой рубашкой и чёрной бабочкой. Его взгляд скользнул по ней, и она увидела, как в его глазах зажигается тот самый огонь.

— Ты прекрасна, — сказал он, и это было не просто словами.

Она улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Спасибо, — ответила она, и в её голосе была улыбка.

Он подошёл к ней, взял её руку и поцеловал — не в губы, а в ладонь, как рыцарь целует руку дамы.

— Идём, — сказал он. — Нас ждут.

Она пошла за ним, чувствуя, как его пальцы сжимают её пальцы, как он ведёт её в этот вечер. В этот аукцион. В эту жизнь, которая больше не была её жизнью без него.

Машина остановилась перед высокими коваными воротами. Особняк был огромным — старинный, с колоннами, с лепниной на фасаде, с окнами, которые горели золотым светом, обещая внутри тепло и роскошь.

Омер вышел первым, обошёл машину и открыл ей дверь. Протянул руку, помогая выйти. Его пальцы сжали её ладонь, и она почувствовала, как по телу разливается то самое тепло, которое она уже не боялась признавать.

Она взяла его под руку. Они выглядели как муж и жена. Не как прокурор и преступник. Не как игрушка и хозяин. А как настоящая пара, которая идёт на светский вечер, и никто вокруг не знает, что скрывается за их улыбками.

Он вёл её через зал, полный гостей. Мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях, драгоценности, сверкающие при свете люстр, приглушённый смех, звон бокалов, запах дорогих духов и сигар.

Он останавливался, здоровался, представлял её.

— Моя спутница, Кывылджим, — говорил он, и его рука на её талии сжималась чуть сильнее, подчёркивая: она — его.

Она улыбалась, кивала, принимала комплименты. Она делала это так хорошо, что сама почти верила в эту роль. Почти.

Один из мужчин, Мехмет бей — смотрел на неё слишком долго. Слишком пристально, что у неё свело желудок.

— Господин Унал, — сказал он, не сводя глаз с Кывылджим, — вы не перестаёте меня удивлять. Ваша спутница... она затмевает всех.

Она почувствовала, как пальцы Омера на её талии сжались сильнее.

— Она не просто спутница, — сказал он, и в голосе его появились стальные нотки. — Она — моя.

Мехмет бей улыбнулся — не обиженно, а понимающе, как человек, который привык получать то, что хочет, и знает, что рано или поздно получит и это.

— Конечно-конечно, — сказал он. — Я просто восхищаюсь вашим вкусом.

Омер не ответил. Он взял её под руку и повёл дальше, оставляя Мехмета бея позади. Но она чувствовала его взгляд на своей спине — липкий, тяжёлый, собственнический.

— Он тебе не нравится, — сказал Омер, и это не было вопросом.

— Нет, — честно ответила она.

— Он мне тоже не нравится, — сказал Омер. — Но он — важный партнёр. Придётся терпеть.

Она кивнула, не спрашивая больше.

До начала аукциона оставалось не больше двадцати минут. Гостей попросили занять свои места в главном зале. Она стояла рядом с Омером, чувствуя, как его рука лежит на её талии, и смотрела на зал, который постепенно заполнялся.

И вдруг она увидела её.

Нихан.

Та самая женщина, которая была с ней на первом аукционе. Та, которая помогала ей войти в роль. Та, которая знала, кто она на самом деле.

Она почувствовала, как кровь отливает от лица. Нихан стояла у колонны, в чёрном платье, с бокалом в руке, и смотрела на неё. В её взгляде не было удивления — было ожидание. Она ждала, что Кывылджим заметит её.

— Омер, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно в уборную. Поправить макияж.

Он повернулся к ней, и его рука на её талии сжалась чуть крепче.

— Не задерживайся, — сказал он. — Скоро всё начнётся.

— Хорошо, — ответила она, и её голос был ровным, хотя внутри всё дрожало.

Она поцеловала его в щёку — легко, как будто делала это сотни раз. И пошла к выходу из зала, чувствуя его взгляд на своей спине.

Коридор был длинным, с высокими зеркалами в позолоченных рамах. Кывылджим шла, глядя на своё отражение. Она не узнавала себя. Или узнавала слишком хорошо.

Она завернула за угол и остановилась.

Нихан стояла у окна, спиной к ней. Она обернулась, когда услышала шаги. В её глазах было всё — и удивление, и боль, и надежда, которую Кывылджим не могла оправдать.

— Ты... — начала Нихан, но Кывылджим подняла руку, останавливая.

— Не здесь, — сказала она. — Зайдём в туалет.

Она прошла в дамскую комнату, Нихан за ней. Дверь закрылась, и они остались вдвоём.

Нихан смотрела на неё, и её глаза были полны слёз. Она шагнула ближе, протянула руку, но не коснулась — боялась, что та исчезнет.

— Мы думали, ты мертва, — сказала Нихан, и голос её дрожал. — Мы искали тебя. Джемаль... он  пытался найти тебя через свои каналы. Но было тихо. Никаких следов. Мы думали, что он... что он сделал с тобой что-то.

— Со мной всё хорошо, — сказала Кывылджим, и голос её был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Я жива. Я в порядке. Передай Джемалю, чтобы не волновался.

— Как я могу передать ему это, если ты здесь, с ним? — спросила Нихан, и в её голосе была боль.

Кывылджим молчала. Потому что не знала, что ответить.

— Ты что-то нашла? — спросила Нихан, и в её голосе появилась надежда. — У тебя есть что-то, что может помочь нам?

Кывылджим замерла. Она думала о том, что у неё действительно есть кое-что. Записи всего что она слышала на встречах. Пара копий контрактов, имён, сумм. Она спрятала их под матрасом в своей каюте и почти забыла о них.

— Есть кое-что, — сказала она, и голос её дрогнул. — У меня есть блокнот. Несколько имен. Контракты.

Нихан шагнула ближе, и в её глазах зажглась надежда.

— Что? Где они? Ты можешь передать их нам?

— Не здесь, — сказала Кывылджим, и голос её стал твёрже. — Завтра. Я попробую приехать в торговый центр. Я оставлю там то, что у меня есть. Найди способ забрать.

— Хорошо, — сказала Нихан, и в её голосе появилась решимость. — Я сделаю.

Она помолчала, потом спросила, и голос её стал тише:

— А на него? На Омера? У тебя есть что-то на него?

Кывылджим почувствовала, как внутри что-то сжимается. Она смотрела на своё отражение в зеркале. На женщину, которую она перестала  узнавать.

— Нет, — сказала она, и это слово было самым тяжёлым из всех, что она произносила за последние дни. — На него у меня ничего нет.

Нихан смотрела на неё долгим, изучающим взглядом. В её глазах было что-то, чего Кывылджим не хотела видеть. Понимание.

— Ты его защищаешь, — сказала Нихан. — Даже сейчас.

— Я защищаю себя, — сказала Кывылджим, и голос её стал твёрже, чем она чувствовала. — Если я передам что-то на него, он узнает. И тогда мне конец. Ты хочешь этого?

Нихан молчала. Потом покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты вернулась.

— Я вернусь, — сказала Кывылджим, и в этом слове не было уверенности. — Когда-нибудь.

Она поправила платье, поправила волосы. Улыбка вернулась на её лицо. Холодная, красивая, пустая.

— Мне нужно идти, — сказала она. — Он ждёт.

— Кывылджим, — окликнула Нихан.

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Будь осторожна, — сказала Нихан. — Пожалуйста.

Кывылджим кивнула, не оглядываясь.

Кывылджим вернулась в зал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она увидела Омера — он стоял у колонны, разговаривая с каким-то мужчиной, но его взгляд был устремлён на дверь, за которой она исчезла. Он ждал её. Проверял, вернётся ли. Она улыбнулась, подошла, и его рука сразу легла на её талию, притягивая ближе.

— Ты долго, — сказал он, и в его голосе не было упрёка, только вопрос.

— Поправляла макияж, — ответила она, и её голос был ровным. — Задержалась у зеркала.

Он не стал спрашивать больше. Взял её за руку и повёл в зал, где уже начинался аукцион.

Свет приглушили. На сцену вышел ведущий, как всегда в маске, с той же сладкой, вкрадчивой улыбкой, от которой у Кывылджим сводило желудок. Она сидела рядом с Омером, чувствуя, как его пальцы переплетены с её пальцами.

Она не смотрела на девушек. Не могла. Она смотрела вперёд, на пустоту, и считала минуты до конца аукциона.

Девушки мелькали одна за другой. Молодые, красивые, с пустыми глазами. Их продавали, как скот, как вещи, как цифры в отчётах. Кывылджим сидела, не двигаясь, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает.

Последняя девушка вышла на сцену, и Кывылджим замерла.

Ей было не больше восемнадцати. Тёмные волосы, заплетённые в косу, худые плечи, бледное лицо. Она смотрела в пол, как все, но в её глазах не было пустоты. Только страх. Тот самый страх, который Кывылджим был так хорошо знаком.

Она была похожа на неё. На ту Кывылджим, которой от силы было лет двадцать. На ту, которая думала, что сможет всё изменить идя в прокуратуру. На ту, которая ещё не знала, что её ждет впереди.

Омер заметил её взгляд. Её пальцы сжали его руку чуть сильнее.

— Что с тобой? — спросил он, наклоняясь к её уху.

— Ничего, — ответила она, но голос её дрогнул.

— Ты смотришь на неё так, будто знаешь её, — сказал он, и в его голосе появилось что-то, чего она не могла назвать.

— Она похожа на меня, — сказала Кывылджим, и это признание вырвалось само собой. — В молодости. На ту, кем я была.

Он смотрел на неё долго. Так долго, что она подумала — он не ответит. Что он скажет, что это не её дело, что она не должна смотреть на них.

Но он сказал другое.

— Я куплю её для тебя, — сказал он, и эти слова упали в тишину, как обещание. — И отпущу.

Она повернулась к нему, и в её глазах был вопрос, который она не решалась задать.

— Что?

— Я куплю её, — повторил он. — Она будет твоей. Ты сделаешь с ней что хочешь. Отпустишь. Поможешь. Как хочешь.

Она смотрела на него, и слёзы подступали к глазам. Она не ожидала этого. Не от него. Не от человека, который продавал людей.

— Зачем? — прошептала она.

— Потому что ты хочешь этого, — сказал он. — Потому что ты меняешь меня. И возможно, пришло время меняться.

Она не знала, что сказать. Слова застревали в горле, превращаясь в ледяной ком, который душил её. Она сжала его руку, и в этом жесте было всё.

В антракте они вышли в сад.

Ночь была тёплой, звёздной. Сад утопал в полумраке, только фонари отбрасывали мягкий золотой свет на дорожки,

Они остановились около фонтана. Он повернулся к ней, и в его глазах, в свете фонарей, она увидела то, что не видела раньше. Уязвимость. И любовь.

Она подошла ближе, положила руку ему на щеку. Кожа была тёплой, и она чувствовала лёгкую щетину, которая колола пальцы. Он взял её вторую руку в свою.

— Спасибо, — сказала она, и голос её был хриплым, как будто слова давались ей с трудом. — Я не ожидала, что ты сделаешь это.

— Я сам не ожидал, — сказал он, и в его голосе была улыбка. — Но когда я увидел, как ты смотришь на неё... я понял, что не могу пройти мимо. Что я не хочу быть тем, кто проходит мимо.

— Ты меняешься.

— Ты меняешь меня.  И возможно, это не так плохо.

Она не выдержала. Потянулась к нему и поцеловала его сама, первая. Нежно, медленно, с той любовью, которую она носила в себе, которую боялась признать, которая уже стала её реальностью.

Он ответил. Его руки легли на её талию, притягивая ближе, и она чувствовала, как его пальцы сжимают ткань платья, как его дыхание становится глубже, как он целует её так, будто она была единственным, что имело значение.

Её руки лежали на его лице, и она чувствовала его тепло, его желание, его любовь. Она забыла, где они. Забыла, что вокруг есть кто-то ещё. Забыла, что она — не та, кем кажется.

Но кто-то ещё не забыл.

Нихан стояла в тени, за колонной, и смотрела на них.

Она видела, как Кывылджим подошла к нему. Как положила руку ему на щеку. Как сказала что-то.

Она видела, как Кывылджим поцеловала его. Как он ответил. Как они стояли у фонтана, и мир для них не существовал.

И в этот момент Нихан поняла.

Кывылджим выбыла из игры.

Она больше не была прокурором. Она была его женщиной. И она не вернётся. Не завтра. Не послезавтра. Никогда.

Нихан сжала кулаки. Внутри неё боролись две силы — желание спасти и понимание, что её уже не спасти. Что если завтра в торговом центре не будет документов, то придётся действовать самостоятельно. Без Кывылджим.

Вечер опустился на яхту тишиной и теплом. Аукцион закончился, гости разъехались. Они вернулись в каюту, и Кывылджим чувствовала, как усталость наваливается на плечи — не физическая, а та, что идёт изнутри, из души, которая за день пережила слишком много.

Они лежали в постели. Только ночная тишина, только свет луны, только его дыхание. Она чувствовала, как его рука лежит на её талии, как его пальцы лениво гладят её кожу. Ей было хорошо. Так хорошо, что она почти забыла, кто она. Кто он. Что между ними.

Она провела пальцем по его груди — медленно, рисуя невидимые узоры на его коже. Он не открывал глаз, но она знала, что он чувствует каждое её прикосновение.

— Омер, — сказала она, и голос её был мягким, почти сонным.

— Ммм? — он не открыл глаз, но его рука на её талии слегка сжалась, давая понять, что он слушает.

— Можно я попрошу тебя кое о чём?

Он приоткрыл один глаз, посмотрел на неё с лёгким подозрением.

— О чём? — спросил он, и в его голосе появилась осторожность.

Она приподнялась на локте, и её волосы упали на плечи, касаясь его груди. Она смотрела на него, и в её глазах была та теплота, которую он знал. И которую уже не мог игнорировать.

— Я хочу съездить в торговый центр, — сказала она, и голос её стал чуть настойчивее. — Завтра. Пожалуйста.

Он нахмурился, провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна.

— Кывылджим, это небезопасно, — сказал он, и в его голосе появилась привычная осторожность.

— Знаю, — сказала она, и в её голосе появились те нотки, которые он знал. Она умела просить так, что он не мог отказать. — Но я не прошусь на другой конец страны. Я просто хочу пройтись по магазинам, как обычная женщина. Посмотреть что-то новое. Красивое.

— У тебя есть всё, что нужно, — его голос стал жёстче. — Ты можешь заказать что угодно. Любые вещи. Я оплачу.

— Это не то, — её голос прозвучал мягче, почти ласково. — Я хочу сама выбрать. Пройтись по рядам, потрогать ткань, померить платье. Почувствовать себя... нормальной. Хотя бы на пару часов.

Он смотрел на неё, и она видела, как в нём борется привычная осторожность с чем-то новым. С чем-то, что она не могла назвать, но чувствовала каждой клеткой. С доверием, которое рождалось между ними.

— Я хочу выбрать что-то особенное.  Для тебя. Платье, в котором я буду чувствовать себя красивой. Которое понравится тебе.

Он молчал. Его пальцы сжались на её талии, и она чувствовала, как он борется с собой.

— Ты знаешь, что это опасно...  Для меня. Для тебя. Если кто-то узнает тебя...

— Никто не узнает. Я буду с охраной. Ты же доверяешь своей охране?

Он смотрел на неё долго. Так долго, что она почти передумала. Но потом он вздохнул, провёл рукой по лицу, и в его глазах она увидела то, что искала. Усталость. И согласие.

— Хорошо, — сказал он, и это слово упало в тишину, как обещание. — Завтра я занят. Но ты поедешь с охраной. Они будут рядом, но не будут мешать.

Она почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Она улыбнулась — искренне, светло, как не улыбалась уже очень давно.

— Спасибо, — сказала она, и это слово было самым лёгким из всех, что она произносила за последние дни.

Она наклонилась и поцеловала его — нежно, медленно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность. Он ответил, и его рука сжала её талию, притягивая ближе.

Она поцеловала его снова. И ещё раз. Она целовала его, и каждый поцелуй был обещанием. Обещанием того, что она вернётся. Обещанием того, что она не сбежит. Обещанием того, что она будет с ним.

Когда она отстранилась, он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не могла назвать. Доверие. Или его начало.

— Ты вернёшься? — спросил он, и в его голосе было сомнение, которого она никогда не слышала.

— Конечно вернусь, — сказала она, и это была правда. — Я всегда буду возвращаться к тебе.

Он не ответил, но его рука притянула ее ближе, и она знала, что это значит. Он верил ей. Или хотел верить.

Она легла, прижимаясь к нему, чувствуя, как его рука обнимает её, как его дыхание становится ровным, как он засыпает, не отпуская её.

Она не спала пол ночи.

Лежала рядом с ним, чувствуя его дыхание на своей коже, его руку на своей талии. Но внутри неё было холодно. Холодно от мыслей, которые крутились в голове, не давая уснуть.

Она думала о документах. О тех доказательствах, которые могли разрушить империю, построенную на крови и слезах. Доказательства, которые могли посадить его. Навсегда.

Она думала о том, что будет, если она передаст эти документы. Он сядет. Его бизнес рухнет. Его люди разбегутся. А она останется одна. С тем, что сделала. С тем, что предала его. С тем, что разрушила всё, что они построили.

Она думала о том, что будет, если она не передаст их. Она останется с ним. Будет жить в его мире, где продают людей, где ломают жизни, где правят деньги и страх. Она будет его женщиной, его игрушкой, его любовью. Но она будет знать, что могла остановить это. И не остановила.

Она смотрела на его лицо в лунном свете. Он был красивым. Она любила его. И это было страшнее всего. Потому что любовь не должна была быть частью этой игры. Она была прокурором. Он был преступником. И между ними всегда будет пропасть, которую не перепрыгнуть.

Если я передам эти документы, — думала она, — я спасу многих. Но я потеряю его.

Если я не передам их — я сохраню его. Но я потеряю себя.

Она не знала, что выбрать. И это незнание было страшнее любой опасности.

Утром она встала, пока он ещё спал, и тихо ушла к себе. Она тихо оделась, взяла блокнот с документами, спрятала в сумку и вышла из каюты. В коридоре её ждали четверо охранников.

— Я готова, — сказала она, и голос её был ровным.

Она села в машину, и они поехали. Город просыпался, наполнялся звуками, светом, жизнью. Она смотрела в окно, и каждый дом, каждая улица напоминали ей о том, что она оставляет позади.

Они остановились у торгового центра. Она вышла из машины, чувствуя, как ноги не слушаются, как сердце колотится где-то в горле.

Она зашла в магазин нижнего белья, маленький, уютный. Остановилась у входа, повернулась к охранникам.

— Подождите здесь, — сказала она. — Магазин маленький, я быстро.

Они переглянулись, но кивнули. Она вошла внутрь.

Девушка за прилавком подняла голову, улыбнулась. Кывылджим подошла к стеллажу с бельём, взяла несколько вещей, делая вид, что рассматривает. Она чувствовала на себе взгляд девушки, но не оборачивалась.

Она смотрела на стеллаж, на кружево, на шелк, на цвета — нежные, светлые, такие же, как её надежда. Она думала о том, что будет, если она сделает этот шаг. Если она передаст документы. Если она предаст его.

Она сжала сумку, чувствуя, как бумаги шуршат под пальцами. Она могла сделать это сейчас. Просто подойти к прилавку, положить конверт. И уйти. Всё будет кончено.

Она сделала шаг. Остановилась. Посмотрела на девушку, на стеллаж, на охранников за стеклянной дверью. Они стояли, наблюдая за ней, но не заходя внутрь. Они доверяли ей.

Она сделала ещё один шаг.

Её рука уже тянулась к сумке, к конверту, к тому решению, которое изменит всё.