Игрушка | 18+

Она проснулась от крика.

Не громкого — приглушённого, будто кто-то зажимал рот рукой. Но в тишине яхты, где даже чаек не было слышно, этот звук прорвался сквозь сон, как нож сквозь ткань.

Кывылджим села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Она прислушалась — тишина. Может, показалось? Может, это был просто кошмар?

Она встала, подошла к двери. Приоткрыла. Коридор был пуст. Но где-то внизу, в трюме, слышались голоса — мужские, грубые, командные. И плач. Женский плач.

Она поняла.

Сегодня уводили девушек.

Она оделась быстро — накинула халат поверх пижамы, сунула ноги в тапки. Вышла в коридор. Никого. Прошла к лестнице, ведущей вниз. Там стояли двое охранников.

— Вам сюда нельзя, — сказал один, преграждая дорогу.

— Я хочу видеть, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Господин Унал разрешил мне.

Охранники переглянулись. Первый пожал плечами, отступил.

Она спустилась вниз.

Коридор в трюме был освещён ярко — белый, больничный свет, от которого слезились глаза. Девушки стояли вдоль стены, прижавшись друг к другу. Их было пятеро.

Они были одеты в одинаковые белые платья — тонкие, почти прозрачные. Босиком. Волосы распущены. Они выглядели как куклы, выставленные на витрине. Только глаза были живыми — полными ужаса, боли, отчаяния.

Рядом с ними стояли мужчины. Трое. Разные — один грозный, с перстнем на пальце, второй худой, с острым, птичьим лицом, третий — молодой, красивый, с холодными голубыми глазами. Покупатели. Те, кто заплатил за них.

— Эта моя, — сказал грозный, тыкая пальцем в девушку. — Хочу посмотреть, за что заплатил.

Охранник подтолкнул её вперёд. Она шагнула, споткнулась, упала на колени. Мужчина наклонился, схватил её за подбородок, повернул лицо к свету.

— Хороша, — сказал он. — Очень хороша.

Кывылджим стояла в тени, сжимая кулаки, и чувствовала, как ногти впиваются в ладони. Она хотела закричать. Хотела броситься вперёд, вырвать девушку из его рук. Хотела убить его. Убить всех.

Но она стояла. Стояла и смотрела. Потому что знала: если она сейчас сорвётся — всё кончится.

— Красивая, — сказал мужчина, отпуская девушку. — Упакуйте.

Охранник подхватил девушку под руку, повёл к выходу. Она не сопротивлялась. Не плакала. Просто шла, как слепая, как заводная кукла, у которой кончился завод.

Одна за другой девушки исчезали в контейнере, который ждал их на пирсе.

Вторая девушка посмотрела на Кывылджим перед тем, как её увели — долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах не было мольбы — было прощание.

Спаси нас, — говорил её взгляд. — Спаси, если сможешь.

Кывылджим смотрела в ответ и не могла ничего сказать. Только сжала кулаки так, что побелели костяшки.

Третья девушка — та, что когда-то была с ненавистью в глазах— уходила последней. Она не смотрела на Кывылджим. Не смотрела ни на кого. Шла с высоко поднятой головой, как королева, которую ведут на казнь.

— Гордая, — сказал худой мужчина, идя за ней. — Ничего, я сломаю. У меня есть способы.

Кывылджим закрыла глаза. Не могла больше смотреть.

Когда последняя девушка исчезла за дверью, она прислонилась к стене и сползла на пол.

Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, беспомощные. Она не вытирала их. Не могла.

— Госпожа, вам плохо? — спросил охранник, наклоняясь к ней.

— Всё в порядке, — ответила она, не открывая глаз. — Просто... просто устала.

Она сидела на холодном полу, обхватив колени руками, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Часть её души. Часть надежды. Часть веры в то, что она сможет их спасти.

Я не спасла их, — думала она. — Я стояла и смотрела, как их уводят. Как их продают. Как их увозят в неизвестность. Я ничего не сделала.

Но другой голос, тихий и усталый, шептал: Ты не могла. Если бы ты вмешалась — тебя убили бы. И ты не спасла бы никого. Ни сегодня, ни потом. Ты нужна им живой.

Она открыла глаза. Посмотрела на дверь, за которой исчезли девушки.

Она встала. Вытерла слёзы. Поправила халат.

— Мне нужно к господину Уналу, — сказала она охраннику.

Он кивнул, пропуская её.

Унал сидел в главном салоне, пил кофе и читал бумаги. Он поднял голову, когда она вошла.

Она остановилась напротив него. В халате, который уже успел намокнуть от слёз у ворота. Волосы растрёпаны, но взгляд — тяжёлый.

Унал отложил бумаги. Отпил кофе. Посмотрел на неё поверх чашки с лёгким прищуром.

— Зачем пришла? — спросил он ровно, без интереса.

Кывылджим сделала шаг вперёд. И ещё один. Её голос дрогнул, но она не позволила себе заплакать снова.

— Как ты мог? — выдохнула она. — Как ты мог их отдать? Они же дети. Что ты творишь?

Омер поставил чашку. Медленно. Аккуратно. Словно боялся разбить фарфор.

— Ты, наверное, что-то путаешь, — произнёс он холодно. — Это моя работа. Я делаю то, что должен. И не нужно меня учить, как работать и что делать. Ты здесь не для этого.

Она смотрела на него. На его красивое, холодное лицо. На карие глаза, которые сегодня казались не такими ледяными. На тонкие губы, которые могли быть одновременно такими жестокими и такими нежными.

— Невозможно смотреть, и не иметь возможности что-либо сделать. — сказала она честно.

— Ты могла бы закричать, — сказал он. — Попытаться помешать. Тебя бы убили.

— Знаю, — сказала она. — Поэтому я молчала.

Он смотрел на неё долго, изучающе. Потом протянул руку, накрыл её ладонь своей.

— Ты умнее, чем я думал, — сказал он. — Большинство женщин на твоём месте попытались бы геройствовать. И погибли бы. Ты выбрала жизнь.

— Я выбрала не жизнь, — ответила она, глядя ему в глаза. — Я выбрала борьбу. Но бороться можно только живым.

Он кивнул, как будто услышал то, что хотел.

— Ты меняешься, Кывылджим, — сказал он. — Становишься... ближе.

— Может быть, — ответила она. — Может быть, я просто устала быть врагом.

Он сжал её руку — не больно, а почти нежно.

— И кто же ты теперь?

— Не знаю, — сказала она. — Но я хочу это узнать.

Именно в тот момент Унал окинул её взглядом с ног до головы.

— Ты в чём расхаживаешь? — спросил он, и голос его стал ниже, опаснее.

Кывылджим опешила.

— Что?

— Посмотри на себя, — сказал Омер, и в этом слове прозвучало столько ледяного презрения, что она невольно отступила на шаг. — Ты в своем уме? С каких пор ты разруливаешь в халате? Ты понимаешь, в каком виде тебя видит охрана?

Она растерянно посмотрела на себя — будто впервые видела, что на ней.

— Я... я не подумала...

— Иди переоденься, — сказал он уже спокойнее. — И не выходи больше в коридор в таким виде. Слышишь?

Она стояла и чувствовала его ледяной взгляд на себе.

— Слышу, — прошептала она.

И вышла.

Весь день она снова была рядом.

Она приносила ему кофе, когда он работал. Сидела рядом, когда он разговаривал по телефону. Слушала, когда он жаловался на партнёров, на полицию, на жизнь. Она была удобной. Податливой. Нежной.

И она видела, как он меняется.

Он стал мягче. Меньше приказывал, больше просил. Смотрел на неё не как на вещь — как на человека. Иногда — почти с благодарностью.

Кывылджим сидела в кресле с остывающим кофе в руках, неподвижно глядя на бескрайнее море. Тишину нарушил спокойный голос Омера, раздавшийся у неё за спиной.

— Ты знаешь, что я не отпущу тебя? — спросил он, не глядя на неё.

— Знаю, — ответила она.

— Ты не пытаешься сбежать.

— Не пытаюсь.

— Почему?

Она повернулась к нему. В его глазах было что-то, чего она никогда не видела — неуверенность.

— Потому что я начинаю понимать тебя, — сказала она. — И мне кажется, что ты не такой, каким хочешь казаться.

— А какой я?

— Одинокий, — сказала она. — Испуганный. Потерявшим веру в то, что можно быть другим.

Он смотрел на неё долго. Потом отвернулся назад к бумагам на его столе.

— Ты опасна, Кывылджим, — сказал он. — Ты видишь то, что я прячу от всех.

— Может быть, — сказала она. — Может быть, я просто смотрю внимательно.

— Не играй со мной, — сказал он.

Это прозвучало как молитва. Как крик о помощи.

Вечером Кывылджим сидела в своей каюте, смотрела на тёмное море за иллюминатором и снова думала. О девушках, которых увезли сегодня. О том, что она ничего не могла сделать. О том, что она выбрала жизнь. И борьбу. И что бороться можно только живым.

В дверь постучали. Не громко — тихо, почти робко.

— Войдите, — сказала она.

Вошел охранник — не тот, огромный, а другой, молодой, с лицом, не выражающим ничего.

— Господин Унал ждёт вас, — сказал он. — К ужину.

Она кивнула. Встала. Посмотрела в зеркало — на себя, на платье, которое она еще утром выбрала к ужину: мягкое, голубое, с открытыми плечами. Волосы распущены, макияж — лёгкий, почти незаметный. Она выглядела нежной. Уязвимой. Красивой.

Она хотела ему понравиться. И это было опасно.

Ужин накрыли в главном салоне — при свечах, с хрусталём, с серебром. Стол был маленьким, на двоих. В центре — букет свежих цветов, которые пахли так, будто их только что срезали в оранжерее.

Унал ждал её у окна, в тёмно-синем костюме, белой рубашке без галстука, с бокалом красного вина в руке. Он повернулся, когда она вошла, и его взгляд скользнул по ней — медленно, изучающе, но не так, как раньше. Не раздевая — восхищаясь.

— Ты прекрасна, — сказал он. — Садись.

Она села. Он сел напротив, налил вино ей в бокал. Поднял свой.

— За нас, — сказал он. — За новый день.

— За новый день, — повторила она, и их бокалы встретились с тихим, музыкальным звоном.

Она пила вино — терпкое, красное, почти сладкое — и чувствовала, как тепло разливается по телу. Он рассказывал о чём-то — о контрактах, о партнёрах, о планах. Она слушала, кивала, улыбалась. Но думала о другом. О его руках. О его глазах. О том, как он смотрит на неё сегодня — не как на вещь, как на женщину.

— Ты сегодня молчалива, — заметил он.

— Думаю, — ответила она.

— О чём?

— О тебе, — честно сказала она. — О том, кто ты. О том, кем ты мог бы быть.

Он поставил бокал, посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— А кем я мог бы быть?

— Другим, — сказала она. — Лучше.

Он усмехнулся — не холодно, не горько, а почти грустно.

— Слишком поздно, Кывылджим. Я уже стал тем, кто я есть.

— Никогда не поздно, — сказала она.

Он смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось. Лёд таял, и под ним проступало что-то живое. Что-то, что она не могла назвать.

После ужина он пригласил её в свою каюту.

Она знала, что это значит. Знала, что будет. Но сегодня она не боялась. Не хотела бояться. Сегодня она хотела понять.

Каюта была погружена в полумрак. Горели только свечи — десятки свечей, расставленных на столиках, на подоконнике, на прикроватной тумбочке. Их мягкий янтарный свет отражался в панорамных окнах, создавая иллюзию бесконечного тёплого пространства.

Он закрыл дверь и повернулся к ней. В его глазах не было привычной холодной уверенности — была неуверенность. И желание. И что-то ещё, чего она не могла прочитать.

— Иди сюда, — сказал он тихо.

Она подошла. Он взял её за руки — не грубо, а осторожно, как будто она была хрупкой. Провёл большими пальцами по её ладоням, по запястьям, чувствуя, как бьётся пульс.

— Ты боишься? — спросил он.

— Нет, — ответила она и удивилась, потому что это было правдой.

— Я хочу сегодня быть другим, — сказал он. — С тобой. Я хочу, чтобы ты чувствовала не боль. Не страх. Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

Она смотрела в его карие глаза, в которых сейчас не было льда, и верила ему. Или хотела верить.

Он начал медленно. Очень медленно.

Сначала — просто смотрел на неё. Долго, изучающе, как будто видел впервые. Потом подошёл совсем близко, взял её лицо в ладони и поцеловал — мягко, почти целомудренно. Просто прикосновение губ, без напора, без требований.

— Какая же ты красивая, — прошептал он, отстраняясь.

Он расстегнул её платье — пуговица за пуговицей, не торопясь. Ткань соскользнула с плеч, упала на пол. Она осталась в белье — кружевном, нежном.

Он провёл пальцами по её плечам, по ключицам, по рукам. Лёгкие, почти невесомые касания, от которых по коже бежали мурашки. Она не ожидала этого. Не ожидала, что он может быть таким.

— Ложись, — сказал он, кивнув на кровать.

Она легла. Он лёг рядом, повернулся к ней, опираясь на локоть. Смотрел на неё сверху вниз — не как хищник на добычу, как мужчина на женщину.

— Закрой глаза, — сказал он. — Насладись моментом.

Она закрыла.

Его пальцы скользнули по её телу — от шеи до груди, от груди до живота, от живота до бёдер. Медленно, невесомо, как перья. Он не торопился. Он изучал её — каждый изгиб, каждый сантиметр кожи, каждую родинку.

Она чувствовала, как напряжённые мышцы начинают расслабляться. Как дыхание становится глубже. Как сердце бьётся ровнее.

Он расстегнул бюстгальтер — одним движением, ловко, привычно. Ткань упала, открывая её грудь. Он замер на секунду, рассматривая.

— Красивая, — сказал он. — Самая красивая, что я видел.

Он провёл пальцами по её груди — не сжимая, просто касаясь, обводя, дразня. Кончиками пальцев — вокруг сосков, по кругу, не касаясь самого центра. Раз за разом. Медленно. Томительно.

Она выдохнула — тихо, почти беззвучно.

— Тебе нравится? — спросил он.

— Да, — прошептала она и удивилась, потому что не хотела говорить правду.

Он улыбнулся — не холодно, не победно, а тепло, почти нежно.

— Я только начал.

Он наклонился и поцеловал её грудь. Сначала одну — мягко, едва касаясь губами соска. Потом другую. Его язык скользил по нежной коже, описывал круги, дразнил, возбуждал. Он сосал медленно, нежно, без боли, без следов. Она чувствовала, как по телу разливается тепло, как низ живота начинает ныть, как между ног становится влажно.

Она застонала — тихо, почти не слышно.

— Громче, — прошептал он, отрываясь от её груди. — Я хочу слышать тебя.

Она застонала громче.

Он спустился ниже — живот, пупок, линия бикини. Его пальцы скользили по её коже, оставляя за собой дорожку огня. Он целовал каждый сантиметр — медленно, благоговейно, как будто она была богиней.

Он остановился у края её трусиков. Провёл пальцем по резинке — от одного бедра до другого. Она замерла в ожидании.

— Можно? — спросил он.

— Да, — выдохнула она, но это было больше похоже на стон.

Он снял с неё трусики — медленно, осторожно, не торопясь. Она лежала перед ним голая, и он смотрел на неё долгим, восхищённым взглядом.

— Ты не представляешь, как ты красива, — сказал он. — Твоё тело... оно создано для наслаждения.

Он раздвинул её ноги, лег между ними. Его пальцы скользнули между её бёдер — легко, почти невесомо. Он гладил её, не проникая, просто касаясь, кружа, дразня. Она чувствовала, как влажность усиливается, как низ живота пульсирует от желания.

— Ты уже мокрая, — сказал он, и в его голосе было удивление. — Я сделал это?

— Да, — прошептала она, не веря себе.

Он улыбнулся и наклонился.

Его язык скользнул туда, куда только что касались пальцы. Медленно, нежно, пробуя на вкус. Она вскрикнула — от неожиданности, от удовольствия, от стыда. Он ласкал её языком — долго, умело, не торопясь. Кружил, надавливал, сосал. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как тело выгибается дугой, как пальцы впиваются в простыни.

— Пожалуйста... — прошептала она, не зная, о чём просит.

— Не торопись, — сказал он, поднимая голову. — Я хочу, чтобы ты кончила. Но не сейчас. Сначала — ещё.

Он снова опустил голову, и она потеряла счёт времени. Его язык, его пальцы — он делал с ней что-то невероятное, что-то, чего она никогда не испытывала. Он знал её тело лучше, чем она сама. Знал, где нажать, где погладить, где поцеловать, чтобы она застонала.

Она кончила в первый раз от его языка — внезапно, сильно, выгибаясь и вскрикивая. Он не остановился — продолжал ласкать, пока волна удовольствия не схлынула.

— Ещё, — сказал он. — Ты можешь ещё.

Она не верила, что может. Но он знал лучше.

Он вошёл в неё пальцами — сначала одним, потом двумя. Медленно, осторожно, растягивая, готовя. Она чувствовала, как внутри пульсирует, как тело требует большего.

— Ты готова? — спросил он.

— Да, — прошептала она. — Пожалуйста.

Он навис над ней, опираясь на руки, и посмотрел в глаза. Его лицо было серьёзным, почти торжественным.

— Если будет больно — скажи. Я остановлюсь.

Она кивнула.

Он вошёл в неё медленно — сантиметр за сантиметром, давая ей привыкнуть, растягивая удовольствие. Она чувствовала, как он заполняет её, как внутри становится тесно, как приятно. Это не было больно. Это было... правильно.

— Всё хорошо? — спросил он.

— Да, — выдохнула она.

Он начал двигаться — плавно, ритмично, не грубо. Его бёдра скользили между её ног, его руки гладили её грудь, его губы целовали её шею. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже.

— Быстрее, — простонала она.

— Не торопись, — ответил он, улыбаясь. — У нас вся ночь.

Он двигался медленно, размеренно, даря ей удовольствие, а не беря своё. Она чувствовала, как внутри снова нарастает напряжение, как тело готовится ко второму взрыву.

— Я сейчас... — прошептала она.

— Кончай, — сказал он. — Я хочу чувствовать.

Она кончила — сильно, громко, выгибаясь и вскрикивая. Он замер внутри неё, давая ей пережить удовольствие, а потом задвигался снова — быстрее, глубже, ища своё освобождение.

Он кончил с тихим стоном, уткнувшись лицом в её шею, и несколько секунд лежал неподвижно, тяжело дыша.

После всего он не отодвинулся — лёг рядом, притянул её к себе, обнял. Она чувствовала его дыхание на своей макушке, его сердце, бьющееся в унисон с её.

— Ты не представляешь, как давно я не был таким, — сказал он тихо.

— Каким?

— Человеком. С тобой я чувствую себя человеком.

Она молчала. Что она могла сказать? Что она чувствует то же самое? Что она начинает забывать, кто она на самом деле? Что ей нравится быть с ним, когда он нежный?

— Кывылджим, — сказал он.

— Да?

— Ты останешься на ночь?

Она не думая ответила сразу.

— Да. Останусь.

Он прижал её крепче, поцеловал в макушку.

— Спасибо, — сказал он.

И она не знала, за что он благодарит — за то, что она осталась, или за то, что она есть.

Она не спала. Лежала с открытыми глазами, слушая его дыхание, и думала.

Она думала о том, как его руки, которые ещё недавно сжимали её грудь до синяков, сегодня ласкали её нежно, почти благоговейно. О том, как его губы, которые кусали её до крови, сегодня целовали каждый сантиметр её тела. О том, как его язык делал с ней то, от чего она теряла голову.

Он меняется, — поняла она. — Или притворяется? Я не знаю. Я больше ничего не знаю.

Она чувствовала, как грань между игрой и реальностью стирается. Она уже не могла сказать, где заканчивается роль и начинается она сама. Ей нравилось быть с ним, когда он нежный. Ей нравилось, что он смотрит на неё с восхищением. Ей нравилось, что он говорит «спасибо» и целует в макушку.

Я не должна этого чувствовать, — говорила она себе. — Он преступник. Моя работа — уничтожить его.

Но другой голос, тихий и настойчивый, шептал: А если он может измениться? Если ты можешь спасти его? Если ты можешь вернуть ему человечность?

Она не знала ответа. И это незнание было страшнее всего.

Утром, когда он ещё спал, она тихо встала, оделась и вышла в коридор. Прислонилась к стене, закрыла глаза.

Она чувствовала своё тело — оно гудело от удовольствия, которое он ей подарил. Она чувствовала запах его одеколона на своей коже, его прикосновения, его поцелуи. Всё это было внутри неё, и она не могла это выкинуть, не могла забыть.

— Что ты делаешь? — спросила она себя. — Ты теряешь себя. Ты теряешь цель. Ты теряешь всё, ради чего сюда пришла.

Но она не могла остановиться. Не хотела.

Она хотела узнать его настоящего. Того, кто прячется за маской монстра.

Она зашла в свою каюту, посмотрела в зеркало.

На неё смотрела красивая женщина — счастливая, удовлетворённая, разрумянившаяся. Женщина, которую любили сегодня ночью. Женщина, которая отвечала на эту любовь.

— Ты прокурор, — сказала она своему отражению. — Не забывай.

Но отражение не слушалось. Оно улыбалось.