Глава 10
Она проснулась от того, что кто-то стучал в дверь.
Стук был настойчивым, но не громким — три удара, пауза, ещё три. Кывылджим не сразу поняла, где находится. Пол был холодным, тело болело, в горле пересохло. Она лежала на боку, поджав колени к груди.
— Кывылджим ханым, — раздался голос Лейлы. — Вы живы?
Она хотела ответить, но голос не слушался. Пришлось откашляться, прочистить горло.
— Да, — сказала она. — Жива.
— Господин Унал ждёт вас на завтрак через час. Приведите себя в порядок.
Шаги удалились. Кывылджим осталась одна.
Она медленно села, прислонившись спиной к стене. Тело ныло — каждый мускул, каждая клетка. Грудь болела — следы от его пальцев и зубов напоминали о себе при каждом движении. Она посмотрела на свои руки — они дрожали. Мелко. Беспомощно.
Ты не можешь, — сказал внутренний голос. — Ты не можешь встать. Ты не можешь идти. Ты не можешь смотреть на него. Ты сломана.
Она закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.
— Могу, — сказала она вслух. — Я могу. Я должна.
Она встала. Ноги дрожали, но держали. Она сделала шаг к ванной. Второй. Третий.
Душ был горячим — слишком горячим, обжигающим. Она стояла под струями, смотрела, как вода стекает по телу, унося с собой грязь, пот, запах его прикосновений. Но не могла смыть главное — багровые следы на груди, синяки на бёдрах, укусы на шее.
Она взяла мочалку, намылила. Начала тереть — сильно, почти до крови, будто пыталась стереть с себя его метки. Но они не стирались. Они были внутри.
— Ты справишься, — прошептала она, глядя на воду, уходящую в слив. — Ты всегда справлялась.
Она выключила воду, вытерлась. Встала перед зеркалом. На неё смотрела чужая женщина — бледная, уставшая, с красными глазами и следами насилия на теле.
Это не я, — подумала она. — Это не моё тело. Это тело Кывылджим Арслан, сломленной женщины, которая продала себя, чтобы выжить. Моя душа — там, на берегу. В моей квартире. С Фатмой. С моими воспоминаниями.
Она сжала кулаки.
Но моя душа здесь, — поняла она вдруг. — Я здесь. Вся. И если я хочу выжить, я должна принять это тело. Со всеми его шрамами. Со всеми его метками. Потому что это тело — моё оружие. И я не имею права его ненавидеть.
Она посмотрела на своё отражение долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты не сломал меня, — сказала она ему, как будто он стоял рядом. — Ты можешь оставить следы на моём теле. Но моя воля — не твоя. Моя душа — не твоя. Я выживу. И я уничтожу тебя.
Она оделась тщательно, с расчётом. Выбрала тёмную водолазку с высоким воротником — чтобы скрыть следы на шее. Сверху — пиджак, свободный, не облегающий. Никакого декольте. Никакой открытой кожи.
В зеркало на неё смотрела деловая женщина — собранная, спокойная, почти счастливая. Только глаза выдавали её. В них была бездна. И в этой бездне теперь горел не только страх — в ней тлел маленький, упрямый огонёк.
Огонь ненависти, — подумала она. — Огонь мести. Огонь надежды.
Она вышла из каюты и пошла на завтрак.
Унал сидел в главном салоне, пил кофе и читал что-то в планшете. Он поднял голову, когда она вошла, окинул её быстрым, оценивающим взглядом.
— Выглядишь лучше, — сказал он. — Отоспалась?
— Да, — ответила она, садясь напротив.
Он подвинул к ней чашку с кофе.
— Пей. Тебе нужно.
Она взяла чашку, сделала глоток. Кофе был горьким, крепким, обжигающим язык. Она пила медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу.
— Сегодня у нас важный день, — сказал Унал, откладывая планшет. — Приходит контейнер из Болгарии. Двенадцать единиц товара. Нужно проверить качество.
— Я поеду с вами? — спросила она.
— Да, — он посмотрел на неё с любопытством. — Ты не боишься?
— Боюсь, — ответила она. — Но это не важно.
Он усмехнулся.
— Ты меняешься, Кывылджим. Становишься... интереснее.
Она допила кофе, поставила чашку на стол.
— Я не меняюсь, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я просто... адаптируюсь.
Он смотрел на неё долго, изучающе. Потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда поехали.
Контейнер прибыл в порт поздним вечером.
Они стояли на пирсе, в темноте, освещённые только фарами грузовиков. Кывылджим смотрела, как рабочие открывают металлические двери, как внутрь заходят мужчины с фонариками.
— Идём, — сказал Унал, беря её за руку.
Она пошла за ним. Внутри контейнера пахло страхом, потом и чем-то кислым — тем самым запахом, который она уже узнала на яхте.
Двенадцать девушек сидели на полу, прижавшись друг к другу. Их лица были бледными, глаза — пустыми. Никто не плакал. Никто не кричал. Они уже прошли стадию слёз и криков. Теперь они просто ждали.
— Проверь их, — сказал Унал одному из мужчин.
Тот подошёл к девушкам, начал осматривать — поднимал лица, заглядывал в глаза, проверял, как на аукционе.
Кывылджим стояла рядом, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри поднимается волна ярости. Она хотела закричать. Хотела вытащить этих девушек, посадить в машину и увезти. Хотела уничтожить всех, кто стоял вокруг.
Но она стояла. Стояла и молчала. Потому что знала: если она сейчас сорвётся — всё кончится. Её жизнь. Их надежда. Всё.
— Качество хорошее, — сказал мужчина, подходя к Уналу. — Все здоровы. Две девственницы. Остальные — бывшие в употреблении.
— Бывшие в употреблении, — повторил Унал, усмехаясь. — Слышишь, Кывылджим? Ты тоже бывшая в употреблении. Но это не снижает твоей цены.
Она посмотрела на него. В её глазах не было ненависти — только холодная, выверенная решимость.
— Я не товар, — сказала она. — И никогда им не буду.
Он засмеялся — громко, искренне, впервые за всё время.
— Ты удивительная, — сказал он. — Даже здесь, среди всего этого, ты думаешь о себе. О своей цене. О своей гордости. — Он покачал головой. — Это и твоя сила, и твоя слабость.
Они вернулись на яхту далеко за полночь.
Море было чёрным, звёзды скрылись за тучами, ветер завывал как голодный зверь. Кывылджим шла по трапу, чувствуя, как каждая клетка тела ноет от усталости. День был долгим — контейнер, проверка «товара», лица девушек, которые она запомнила навсегда.
Она хотела только одного — упасть на кровать и забыться. Но не судьба.
В коридоре её перехватила Лейла.
— Господин Унал ждёт вас, — сказала она. — В его каюте.
Кывылджим почувствовала, как сердце пропустило удар. Опять. Снова. Она не знала, сколько ещё выдержит.
— Сейчас, — ответила она. — Приведу себя в порядок.
— Нет времени, — отрезала Лейла. — Он ждёт.
Она вошла в каюту без стука.
Унал сидел в кресле у окна, в расстёгнутой рубашке. В руке — бокал с виски. На столике рядом — пустая бутылка. Почти пустая. Он пил. Много. Она никогда не видела его пьяным.
— Иди сюда, — сказал он, не оборачиваясь.
Она подошла. Остановилась за спинкой кресла, не зная, что делать дальше.
— Сядь, — он кивнул на диван напротив.
Она села. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах не было холода — была усталость. Боль. Что-то, чего она никогда не видела раньше.
— Ты знаешь, что я сделал сегодня? — спросил он.
— Проверили контейнер, — ответила она.
— Это не всё, — он сделал глоток, поставил бокал. — Я подписал приказ о ликвидации одного человека. Свидетеля. Он должен был дать показания против меня. Теперь не даст.
Она молчала. Что она могла сказать? Что это ужасно? Что он чудовище? Он знал. И ему было всё равно.
— Я не хотел этого, — сказал он вдруг. — Ты веришь?
Она посмотрела на него. Впервые в его голосе не было стальных ноток — была тоска. Настоящая, человеческая тоска.
— Не знаю, — честно ответила она. — Я не знаю, во что верить.
— Я не хотел становиться таким, — продолжил он, не глядя на неё. — Когда-то я был другим. У меня была семья. Жена. Дочь.
Он замолчал. Кывылджим замерла. Она знала его досье наизусть — там не было ни жены, ни дочери. Ничего.
— Их убили, — сказал он. — Одиннадцать лет назад. Банда, с которой я конкурировал. Они хотели надавить на меня. Убили их. И мою мать. Всех.
Он поднял бокал, но пить не стал. Просто смотрел на янтарную жидкость, как будто видел в ней чьи-то лица.
— После этого я стал тем, кто я есть, — сказал он. — Потому что понял: добрых не жалеют. Слабых убивают. Чтобы выжить, нужно быть сильным. Очень сильным. И жестоким.
Кывылджим молчала. Она слушала и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Стена ненависти, которую она строила все эти дни, дала трещину.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросила она.
— Не знаю, — он повернулся к ней, и в его глазах она увидела не монстра — человека. Уставшего. Одинокого. Потерявшего всё. — Может быть, потому что ты первая, кто не смотрит на меня с ужасом. Ты смотришь с ненавистью. Но это лучше. Ненависть — это честно.
Он допил виски, поставил бокал.
— Иди, — сказал он. — Отдыхай. Завтра будет тяжёлый день.
Она встала. Пошла к двери. На пороге остановилась.
— Омер, — сказала она, назвав его по имени без приказа.
— Да?
— Мне жаль, — сказала она. — Что ты потерял их. Правда жаль.
Она вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.
В своей каюте она села на кровать и задумалась.
Она думала о том, что он сказал. О жене, о дочери, о матери. О том, как он потерял всех и стал монстром. Не от природы — от боли.
Он не родился таким, — поняла она. — Его сделали таким. И это не оправдание. Но это... объяснение.
Она вспомнила его глаза — не холодные, не пустые, а полные боли. Он пил, чтобы заглушить её. Он убивал, чтобы не чувствовать. Он был чудовищем. Но чудовищем, которое когда-то было человеком.
Может быть, — подумала она, — он не потерян окончательно. Может быть, в нём ещё осталось что-то человеческое.
Она понимала, что это опасно. Что сочувствие к врагу — это путь к поражению. Но она не могла не думать. Не могла не видеть.
Он проявил слабость при мне, — поняла она. — Он рассказал мне то, что не рассказывал никому. Это шанс.
Она легла на кровать, уставилась в потолок.
Если я хочу его уничтожить, я должна стать для него кем-то большим, чем игрушкой. Я должна стать его слабостью. Его уязвимостью. Тем, ради кого он может рискнуть.
Она думала об этом долго. О том, как стать ближе. Как завоевать доверие. Как стать не просто вещью, а человеком. И не просто человеком — важным человеком.
Я должна меняться, — решила она. — Не ломаться — меняться. Стать удобной. Податливой. Нежной. Той, кто слушает. Той, кто понимает. Той, кто не осуждает.
Она знала, что это опасно. Что можно заиграться и потерять себя. Но другого выхода не было.
Я стану его слабостью, — поклялась она. — А потом — его гибелью.
Утром она проснулась с чётким планом.
Она оделась не в строгий костюм, а в мягкое платье — голубое, нежное, которое подчёркивало глаза. Волосы распустила. Макияж сделала ярче — губы, глаза, румяна. Она выглядела красивой. Женственной. Не угрожающей.
Она подошла к зеркалу, посмотрела на себя.
— Ты играешь роль, — сказала она своему отражению. — Самую опасную роль в своей жизни. Не проиграй.
Она вышла из каюты и пошла на завтрак.
Унал сидел за столом, бледный, с синяками под глазами. Похмелье. Он пил кофе и смотрел в одну точку.
— Доброе утро, — сказала она, садясь напротив.
Он поднял голову, посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло удивление — он заметил перемену.
— Ты выглядишь... иначе, — сказал он.
— Хорошо или плохо? — спросила она, улыбнувшись.
— Хорошо, — ответил он. — Очень хорошо.
Она налила себе кофе, добавила сахар — то, что никогда не делала раньше.
— Ты вчера много пил, — сказала она. — Голова болит?
— Да, — он поморщился. — Но это не твоя забота.
— Может, и моя, — сказала она, глядя ему в глаза. — Мы же теперь... партнёры.
Он смотрел на неё долго, изучающе. Потом усмехнулся — не холодно, не жестоко, а почти тепло.
— Ты странная, — сказал он. — Вчера ты ненавидела меня. Сегодня ты заботишься.
— Вчера я узнала тебя немного лучше, — ответила она. — Сегодня я хочу узнать ещё.
Он откинулся на спинку стула, рассматривая её.
— Чего ты хочешь, Кывылджим?
— Понять, — сказала она. — Кто ты. Почему ты стал таким. И есть ли в тебе ещё что-то, кроме монстра.
Он молчал. Долго. Так долго, что она уже решила — он прогонит её.
— Ты опасна, — сказал он наконец. — Ты задаёшь правильные вопросы. Но я, кажется, начинаю тебе доверять.
— Доверие — это слабость, — сказала она, повторяя его слова.
— Да, — кивнул он. — Но без слабостей нет силы.
Он протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей.
— Не предай меня, Кывылджим, — сказал он. — Пожалуйста.
Это «пожалуйста» прозвучало как молитва.
Она посмотрела на его руку — большую, сильную, в шрамах. Руку убийцы. Руку палача. Руку, которая могла бы быть нежной.
— Не предам, — сказала она.
Это была ложь. Но он поверил. И это была её победа.
Весь день она была рядом.
Она слушала его разговоры с подчинёнными, смотрела, как он подписывает бумаги, как отдаёт приказы. Она не лезла, не советовала, не перебивала. Просто была рядом. Молчаливая. Податливая. Удобная.
Вечером они сидели в главном салоне, пили вино. Он рассказывал о прошлом — не о том страшном, о котором говорил вчера, а о другом. О том, как начинал. О первых деньгах. О первых ошибках.
— Я не думал, что стану этим, — сказал он, глядя в окно на тёмное море. — Я хотел быть честным. Но честным быть дорого.
— А сейчас? — спросила она. — Ты счастлив?
Он усмехнулся.
— Счастье — не для таких, как я. Для нас есть только власть. И страх. И деньги.
— А любовь? — спросила она.
Он повернулся к ней. В его глазах было что-то, чего она не могла прочитать.
— Любовь — это слабость, — сказал он. — А слабость — это смерть.
— Или спасение, — сказала она.
Он смотрел на неё долго. Потом протянул руку, коснулся её щеки.
— Ты веришь в спасение? — спросил он.
— Не знаю, — ответила она. — Но я хочу в него верить.
Он убрал руку, отвернулся к окну.
— Иди, — сказал он. — Мне нужно подумать.
Она встала, пошла к двери.
— Омер, — сказала она, обернувшись.
— Да?
— Ты не обязан быть один. Даже монстры заслуживают компанию.
Она вышла. Дверь закрылась.
В своей каюте она села на кровать и закрыла лицо руками.
Она играла. Играла роль — нежной, понимающей, заботливой. Но где-то на полпути она поняла, что перестала играть. Что её сочувствие было настоящим. Что её желание узнать его было искренним.
Это опасно, — сказала она себе. — Ты начинаешь видеть в нём человека. А если ты увидишь человека — ты не сможешь его уничтожить.
Но другой голос, тихий и настойчивый, шептал: А если он может измениться? Если он не потерян окончательно? Если ты можешь спасти не только девушек, но и его?
Она не знала ответа. И это незнание было страшнее всего.
— Я не влюбляюсь в него, — сказала она вслух. — Я просто... использую его слабость. Это стратегия. Тактика. Игра.
Но она знала, что врёт себе. Что грань между игрой и реальностью стирается. Что она начинает чувствовать то, чего не должна чувствовать.
Она легла на кровать, закрыла глаза.
Завтра я продолжу, — решила она. — Я стану для него незаменимой. Я стану его слабостью. А потом... потом посмотрим.
Она не знала, что завтрашний день принесёт новое испытание. Что он проверит её чувства. Что она окажется на грани, за которой нет возврата.
Но сегодня она спала спокойно. Впервые за много дней.