Игрушка | 18+

Помещение было небольшим — метров пятнадцать, не больше. Стены — голый бетон, пол — цементный, холодный. Никаких матрасов, никаких простыней, никакой мебели. Только голые стены, голый пол и она.

Девушка.

Она сидела в углу, прижавшись спиной к стене, и смотрела на Кывылджим пустыми, ничего не выражающими глазами. Её лицо было в синяках, губы разбиты, одежда разорвана. Она была похожа на куклу, которую бросили в подвал и забыли.

Кывылджим узнала её. Девушка с аукциона — та, которая смотрела с ненавистью. Теперь ненависти в её глазах не было. Только пустота.

— Что вы сделали с ней? — спросила Кывылджим, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Покупатель отказался, — ответила Лейла, стоя у неё за спиной. — Сказал, что она слишком своенравная. Её вернули. Господин Унал решил, что она будет... примером.

— Примером чего?

— Примером того, что бывает с теми, кто не подчиняется. И с теми, кто пытается предать.

Лейла кивнула охраннику. Он подошёл к девушке, схватил её за руку, поднял на ноги. Она не сопротивлялась. Не плакала. Просто стояла, глядя в пустоту, и ждала.

— Смотрите, — сказала Лейла Кывылджим. — Смотрите и запоминайте.

Охранник ударил девушку.

Первый удар — в живот. Девушка согнулась, но не издала ни звука. Второй — в лицо. Девушка упала на колени, но не закричала.

— Хватит! — крикнула Кывылджим, рванув вперёд. — Хватит, вы убьёте её!

Лейла схватила её за руку, дёрнула назад.

— Не вмешивайтесь, — сказала она холодно. — Вы здесь не для того, чтобы спасать. Вы здесь для того, чтобы смотреть.

— Я не буду смотреть на это! — Кывылджим вырвалась, бросилась к девушке, закрыла её своим телом. — Если хотите бить — бейте меня!

Охранник замер. Лейла смотрела на неё с выражением, которое можно было принять за удивление.

— Это не предусмотрено инструкцией, — сказала она.

— Мне плевать на вашу инструкцию! — крикнула Кывылджим. — Я сказала — бейте меня!

В дверях появился он.

Омер стоял на пороге, прислонившись к косяку, и смотрел на неё с тем же холодным любопытством, что и всегда.

— Оставьте нас, — сказал он.

Лейла и охранник вышли. Дверь закрылась. Унал остался один — и Кывылджим, стоящая на коленях перед избитой девушкой.

— Вы удивительная, — сказал он, не двигаясь с места. — Вы готовы принять наказание за чужую вину. Вы готовы умереть за ту, кого даже не знаете.

— Она человек, — ответила Кывылджим, чувствуя, как дрожат руки. — Не игрушка. Не товар. Человек. И она не заслуживает этого.

— А вы заслуживаете?

Она подняла голову. Посмотрела ему в глаза — холодные, бездонные.

— Да, — сказала она. — Я заслуживаю. Я пыталась вас предать. Наказывайте меня. Но её отпустите.

Он смотрел на неё долго. Так долго, что ей показалось — он видит её насквозь. Видит её страх, её боль, её решимость. Видит всё, что она прячет за маской сломленной женщины.

— Вы готовы пострадать за неё? — спросил он.

— Да.

— Даже если я убью вас?

— Да.

Он кивнул, как будто услышал то, что хотел.

— Хорошо, — сказал он. — Вставайте.

Она встала. Ноги дрожали, но она держалась прямо. Смотрела на него, не отводя глаз.

— Вы говорите, что готовы пострадать за неё, — сказал он, подходя ближе. — Но вы не знаете, что такое страдание. Вы думаете, что боль — это когда вас бьют. Когда насилуют. Когда унижают.

Он остановился в шаге от неё.

— Боль — это когда вы смотрите, как страдает кто-то другой. И не можете ничего сделать.

Он повернулся к девушке, которая всё ещё сидела на полу, сжимаясь в комок.

— Уведите её, — сказал он охраннику, который ждал за дверью. — В каюту. Накормите. Приведите в порядок.

Мужчина вошел, поднял девушку, вывел. Она не сопротивлялась. Не смотрела на Кывылджим. Просто шла, куда её вели, как автомат.

— Вы спасли её, — сказал Унал, когда дверь закрылась. — Сегодня. Но завтра? Послезавтра? Вы не сможете спасти всех.

— Я знаю, — ответила Кывылджим. — Но я могу попытаться.

— Попытка не засчитывается, — он усмехнулся. — Здесь только результат.

Он подошёл к ней, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Вы пытались меня предать, — сказал он. — За это полагается смерть. Но я не убью вас. Я сделаю кое-что хуже.

— Что?

— Вы будете жить с этим, — он провёл пальцем по её щеке, почти нежно. — С чувством, что вы предали меня. С чувством, что вы могли спасти эту девушку, но не спасли бы, если бы я не был... великодушен.

Он отпустил её.

— Идите, — сказал он. — Отдыхайте. Завтра мы начинаем новую жизнь. Вы и я.

В своей каюте Кывылджим рухнула на кровать и разрыдалась.

Она плакала не от боли — боль была терпимой. Она плакала от бессилия. От того, что не могла спасти всех. От того, что вынуждена была смотреть, как избивают невинную девушку. От того, что её единственным оружием были слова.

Я выживу, — повторяла она себе сквозь слёзы. — Я выживу и уничтожу его. Клянусь.

Она не знала, сколько времени прошло — час, два, три. Но когда слёзы кончились, она встала, умылась, привела себя в порядок. Посмотрела в зеркало.

На неё смотрела красивая женщина — бледная, уставшая, с красными глазами. Но в этих глазах горел огонь. Огонь ненависти. Огонь мести. Огонь надежды.

— Ты не сломал меня, — сказала она своему отражению, как будто он мог её слышать. — Ты можешь унизить меня. Можешь сделать мне больно. Но моя душа — не твоя. Моя душа принадлежит только мне.

Она легла на кровать, закрыла глаза. И впервые за много дней — заснула без сновидений.

Утром её разбудил стук в дверь. Лейла стояла на пороге с подносом в руках.

— Завтрак, — сказала она. — Господин Унал ждёт вас в главном салоне через час. Будьте готовы.

Кывылджим села, взяла поднос. На тарелке были яйца, тосты, фрукты, чай. Есть не хотелось, но она заставила себя — нужно было сохранять силы.

— Что с той девушкой? — спросила она.

— Жива, — ответила Лейла. — Врач осмотрел её. Несколько ссадин, возможно, сотрясение. Но жива.

— Можно мне её увидеть?

Лейла покачала головой.

— Господин Унал запретил. Сказал, что вы должны сосредоточиться на своих обязанностях.

— Каких обязанностях?

— Сегодня вы едете с ним на переговоры. В Анкару. Самолёт через два часа. Приведите себя в порядок.

Лейла вышла. Кывылджим осталась одна. Смотрела на завтрак, который стоял перед ней, и чувствовала, как внутри поднимается волна отвращения.

Анкара, — подумала она. — Столица. Там правительство. Там полиция. Там люди, которые могут мне помочь.

Но она знала, что не сможет. Унал будет следить за каждым её шагом. Каждым взглядом. Каждым словом. Она была в клетке. И клетка эта была невидимой, но от этого не менее прочной.

Она оделась — белая блузка, черная юбка. То что выбрал для неё Унал. Посмотрела в зеркало. На неё смотрела кукла. Красивая. Послушная. Сломленная.

Но не сломанная, — поправила она себя. — Не сломанная. Пока нет.

Она вышла из каюты и пошла наверх. К нему. К волку, который теперь считал её своей.

Я найду твою слабость, — мысленно сказала она ему. — И когда найду — ты упадёшь.

Она не знала, что его слабость уже была рядом. И что этой слабостью была она сама.

Самолёт был маленьким — частный «Гольфстрим», рассчитанный на десять пассажиров. Внутри — кожаные кресла, переговорный стол, мини-бар.

Кывылджим сидела у окна, смотрела на проплывающую внизу землю и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она никогда не летала на частных самолётах. Никогда не пила шампанское за тысячу долларов. Никогда не сидела рядом с человеком, который держал её жизнь в своих руках.

Унал сидел напротив, читал какие-то бумаги, иногда делал пометки. Он не смотрел на неё. Не разговаривал с ней. Вёл себя так, будто её здесь не было.

— Вы знаете, зачем мы летим в Анкару? — спросил он, не поднимая головы.

— Нет, — ответила она.

— Встреча с генералом, — сказал он. — С человеком, который закрывает глаза на наши... операции. Раз в месяц я отчитываюсь ему. И плачу. Много.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается волна отвращения. Генерал. Человек в погонах. Тот, кто должен защищать граждан, вместо этого получал деньги за то, что смотрел в другую сторону.

— Вы хотите, чтобы я пошла с вами? — спросила она.

— Да, — он поднял голову, посмотрел на неё. — Вы будете сидеть рядом. Улыбаться. Кивать. Молчать.

— Как всегда, — сказала она с горечью.

— Как всегда, — подтвердил он.

Анкара встретила их холодом.

Ветер дул с гор, пронизывающий, колючий, заставляющий ёжиться даже в пальто. Кывылджим вышла из машины перед зданием — серым, массивным, похожим на крепость. Где-то здесь, за этими стенами, заседало правительство. Где-то здесь принимались законы. И где-то здесь, в кабинетах, облицованных деревом и кожей, решались судьбы тех, кто даже не знал об этом.

— Держись ближе, — сказал Унал, беря её под руку. — И улыбайся.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой — пустой, ничего не значащей. Улыбкой куклы.

Охранники на входе пропустили их без проверки. Свои. Всё схвачено. Они поднялись на лифте на четвёртый этаж, прошли по длинному коридору, устланному ковром. У дверей кабинета их встретил адъютант — молодой, вышколенный, с лицом, не выражающим ничего.

— Генерал ждёт вас, Омер бей, — сказал он. — Проходите.

Кабинет был огромным. Красное дерево, кожа, бронза. На стенах — картины. На столе — флаг Турции и портрет Ататюрка.

За столом сидел мужчина. Лет шестидесяти, грузный, с седыми усами и тяжёлым, уставшим лицом. Генерал Кенан Караджа. Кывылджим знала это имя — оно всплывало в досье, но доказательств не было. Теперь доказательства сидели перед ней. Живые. Дышащие.

— Омер, — сказал генерал, не поднимаясь. — Садись.

Унал сел. Кывылджим села рядом. Генерал перевёл взгляд на неё, окинул оценивающим взглядом.

— Это кто?

— Моя спутница, — ответил Унал. — Кывылджим.

— Красивая, — генерал усмехнулся. — Новая?

— Новая, — подтвердил Унал, и в его голосе послышались стальные нотки. — И очень умная.

— Умные женщины — опасны, — заметил генерал. — Ты уверен, что она может здесь быть?

— Абсолютно, — ответил Унал.

Генерал пожал плечами. Откинулся на спинку кресла.

— Ладно. Перейдём к делу.

Встреча была тяжёлой.

Генерал говорил о поставках, о деньгах, о том, что полиция слишком близко подобралась к их сети. Унал слушал, кивал, иногда возражал. Кывылджим сидела рядом, сжимая руки на коленях, и чувствовала, как внутри поднимается тошнота.

Они говорят о девушках, — думала она. — О живых девушках. Как о товаре. Как о мешках с мукой.

Она старалась держать лицо — улыбаться, кивать, делать вид, что её это не касается. Но сегодня что-то сломалось внутри. Сегодня она не могла играть. Не могла притворяться.

— Что с ней? — спросил генерал, кивая на Кывылджим. — Она бледная. Больна?

— Всё в порядке, — ответил Унал, и его голос стал холоднее. — Она просто устала с дороги.

— Пусть выйдет, — сказал генерал. — Нам нужно поговорить наедине.

Унал повернулся к Кывылджим. В его глазах был лёд.

— Выйди, — сказал он. — Жди в коридоре.

Она встала. Вышла. Дверь закрылась за ней с глухим стуком.

В коридоре она прислонилась к стене, закрыла глаза. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, беспомощные.

Ты не должна была плакать, — сказала она себе. — Ты должна была держаться. Ты должна была играть.

Но она не могла. Сегодня она была сама не своя. Усталость, страх, бессонница — всё навалилось разом. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, как мир рушится, как она падает в пропасть.

— Госпожа, вам плохо? — спросил адъютант, подходя к ней.

— Всё в порядке, — ответила она, вытирая слёзы. — Просто... просто устала.

Встреча закончилась через час.

Унал вышел из кабинета злой — она поняла это по тому, как он двигался, как дышал, как сжимал челюсть. Он не смотрел на неё. Прошёл мимо, бросив на ходу:

— Идём.

Она пошла за ним. Молча. Не спрашивая, что случилось. Не спрашивая, почему он злой.

В машине он сел рядом с ней, но не заговорил. Смотрел в окно, сжимая кулаки. Водитель вёл машину, охранник сидел спереди. Тишина была такой густой, что её можно было резать.

— Остановите, — сказал Унал вдруг.

Водитель затормозил.

— Выйдите, — приказал он. — Оба.

Охранник и водитель переглянулись, но подчинились. Вышли. Дверь закрылась.

Они остались вдвоём.

Унал повернулся к ней. В его глазах была ярость — холодная, сдерживаемая, готовая выплеснуться в любую секунду.

— Что с тобой сегодня? — спросил Омер. — Ты была сама не своя. Бледная. Плакала. Генерал заметил. Он спросил, не больна ли ты. Он подумал, что ты слаба. А слабость — это риск.

— Извини, — сказала она, глядя в окно. — Я не выспалась.

— Ты не выспалась? — он усмехнулся. — Ты думаешь, я высыпаюсь? Ты думаешь, я сплю спокойно, зная, что каждый день могу оказаться в тюрьме или в могиле?

Он схватил её за подбородок, повернул к себе.

— Ты моя, — сказал он. — Моя. Ты должна делать то, что я говорю. Улыбаться, когда я говорю улыбаться. Молчать, когда я говорю молчать. А сегодня ты была ни на что не годна. Ты меня опозорила.

— Извини, — повторила она.

— Извини? — он засмеялся — холодно, жестоко. — Извинения ничего не стоят. Извинения не исправят того, что генерал теперь думает, что я не могу контролировать свою женщину.

Он отпустил её, откинулся на спинку сиденья.

— Мне нужно снять стресс, — сказал он. — Ты поможешь мне.

Она посмотрела на него. В его глазах не было просьбы — только приказ.

— Здесь? — спросила она.

— Здесь, — ответил он. — Сейчас.

Он потянулся к ней, притянул за затылок, впился в губы грубым, требовательным поцелуем. Она не ответила, но и не оттолкнула. Замерла, как статуя, чувствуя его язык, его дыхание, его руки, которые уже скользили по её телу.

— Сними пальто, — приказал он, отстраняясь.

Она сняла. Дрожащими руками расстегнула пуговицы, стянула ткань с плеч. Осталась в блузке.

— Этого мало, — сказал он, и его пальцы потянулись к пуговицам блузки. Расстегнул одну. Вторую. Третью. Ткань разошлась, открывая кружевной бюстгальтер, под которым угадывалась её полная грудь.

Он замер на секунду, разглядывая. Потом усмехнулся — довольно, хищно.

— Вот это я понимаю, — сказал он, проводя пальцем по краю кружева. — Настоящая женская грудь. То, что можно взять в руки.

Он запустил руку под кружево, сжал её грудь — жадно, сильно, почти больно. Он кусал — нежно, потом сильнее, потом так, что она вскрикнула. Он поднял голову, посмотрел на неё. В глазах горел холодный огонь.

— Громче, — сказал он. — Мне нравится, когда ты кричишь.

Он снова припал к её груди, теперь уже к другой. Его руки сжимали её талию, бёдра, задирали юбку.

— Садись на меня, — сказал он, откидываясь на сиденье и расстёгивая ширинку.

Она замешкалась. Он схватил её за бёдра, посадил сверху, грубо, не спрашивая.

— Ты знаешь, что делать, — сказал он.

Когда все закончилось она оделась. Дрожащими руками застегнула блузку, поправила юбку. Пальцы не слушались, пуговицы не попадали в петли. Она чувствовала, как слезы текут по губам, как жжет кожа на груди, как болят следы от его зубов на шее.

— Не плачь, — сказал он, глядя в окно. — Ты сама выбрала это.

— Я не выбирала, — прошептала она.

— Выбрала, — он повернулся к ней, и в его глазах не было ничего, кроме ледяной уверенности. — Когда пришла на аукцион. Когда пришла в мой кабинет. Когда села в машину. Ты выбирала каждый шаг. А теперь — живи с этим.

Он постучал в стекло. Водитель и охранник вернулись. Машина тронулась.

Кывылджим смотрела в окно на проплывающие поля, холмы, горы, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Окончательно. Бесповоротно.

Ты не сломал меня, — хотела она сказать, но не могла. Потому что врать себе больше не получалось.

Она была сломана. И он знал это.