Глава 8
Она ждала его на верхней палубе.
Утро было серым, холодным, ветер с моря трепал волосы, бросал их в лицо, мешая смотреть. Кывылджим стояла у поручней, сжимая пальцами холодный металл, и смотрела на удаляющийся берег. Яхта шла полным ходом к Стамбулу — туда, где её ждала настоящая жизнь. Или то, что от неё осталось.
Она не спала эту ночь. Не могла. Каждый раз, закрывая глаза, она видела его лицо — красивое, холодное, с карие глазами, в которых не было ничего человеческого. Чувствовала его руки на своём теле, его дыхание на своей шее, его тяжесть, придавливающую её к кровати.
Она сжала поручни так, что побелели костяшки.
Ты справишься, — сказала она себе. — Ты всегда справлялась.
Но сегодня она не была в этом уверена.
— Ты готова? — раздался голос за спиной.
Она обернулась. Омер стоял в дверях надстройки, одетый в безупречный тёмно-синий костюм, белую рубашку и чёрные туфли. Волосы зачёсаны назад, лицо свежее, отдохнувшее — будто он спал всю ночь как младенец, а не насиловал женщину, которая теперь стояла перед ним, стараясь не смотреть в глаза.
— Готова, — ответила она, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало.
— Хорошо, — он подошёл ближе, поправил воротник её блузы — собственническим жестом, от которого у неё по спине побежали мурашки. — Сегодня важная встреча. Я хочу, чтобы ты была рядом. Смотрела. Слушала. Молчала.
— Я поняла, — сказала она.
— Ты будешь делать всё, что я скажу, — продолжил он, и в голосе появились стальные нотки. — Без вопросов. Без возражений. Ты — моя тень. Моя вещь. Если я попрошу тебя улыбнуться — ты улыбнешься. Если я попрошу тебя встать на колени — ты встанешь на колени. Ты поняла?
Она посмотрела ему в глаза. Холодные, бездонные.
— Поняла, — сказала она.
Он улыбнулся — холодной, красивой улыбкой, которая не коснулась глаз.
— Умница, — сказал он. — Я знал, что ты быстро учишься.
Через час они были в машине — чёрном «Мерседесе» с тонированными стёклами, который вёз их в центр Стамбула. Кывылджим сидела на заднем сиденье, рядом с Уналом, и смотрела в окно на знакомые улицы. Вот булочная, где она покупала хлеб. Вот парк, где они гуляли с Фатмой. Вот здание прокуратуры — серое, массивное, такое родное и такое далёкое сейчас.
Она почувствовала, как к горлу подступил ком.
Я так близко, — подумала она. — Я почти дома. Но я не могу выйти. Не могу позвать на помощь. Не могу даже дать знак, что я здесь.
Унал, будто прочитав её мысли, взял её за руку — крепко, почти больно.
— Не делай глупостей, — сказал он тихо, так, чтобы водитель не слышал. — Я знаю, о чём ты думаешь. Не надо. Поверь, тебе же будет хуже.
— Я не думаю ни о чём, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Лжёшь, — он усмехнулся. — Но это даже хорошо. Ложь — признак ума. Будь умной. И останешься жива.
Машина остановилась у высотного здания в центре города — стекло, бетон, охрана на входе. Бизнес-центр. Дорогой. Респектабельный. Место, где решаются судьбы. И где сегодня решалась судьба тех девушек, которых продали на аукционе.
— Выходи, — сказал Унал.
Она вышла. Он подал ей руку — как джентльмен, как заботливый муж, как человек, который хочет, чтобы весь мир видел: эта женщина — его.
Она взяла его под руку. Улыбнулась — той улыбкой, которую репетировала перед зеркалом. Счастливая. Беззаботная. Ничего не подозревающая.
Охранники на входе кивнули Уналу, пропуская их без проверки. Свои. Всё схвачено.
Они поднялись на лифте на пятнадцатый этаж. Коридор был длинным, с дорогими картинами на стенах. В конце коридора — массивная дверь из тёмного дерева. Унал открыл её, пропуская Кывылджим вперёд.
Она вошла.
Кабинет был огромным — во всю стену окна с видом на Босфор, массивный стол из красного дерева, кожаные кресла, картины, которые стоили больше, чем её квартира. За столом сидели трое мужчин — двое арабов, один европеец. Все в дорогих костюмах, с лицами, которые видели слишком много и не удивлялись ничему.
— Омер бей, — сказал один из арабов, поднимаясь. — Мы вас ждали.
— Прошу прощения за опоздание, — Унал улыбнулся, пожимая ему руку. — Дела.
Он повернулся к Кывылджим, обнял её за талию — собственнически, уверенно.
— Это моя... спутница, — сказал он. — Кывылджим. Она будет с нами сегодня.
Мужчины переглянулись. Один из них — европеец — окинул её оценивающим взглядом, от которого Кывылджим захотелось принять душ с хлоркой.
— Очаровательно, — сказал он с лёгким немецким акцентом. — Но мы не обсуждаем дела в присутствии посторонних.
— Она не посторонняя, — ответил Унал, и в голосе его появились стальные нотки. — Она — моя. Я за неё отвечаю. Если вам это не нравится — вы можете уйти.
Повисла тишина. Мужчины переглянулись. Европеец пожал плечами.
— Ваше право, Омер бей, — сказал он. — Ваше право.
Они сели за стол. Кывылджим села рядом с Уналом — как он указал, чуть позади, чтобы видеть всех, но не мешать.
— Итак, — начал один из арабов, раскладывая на столе бумаги. — Товар получен. Все три партии. Качество — отличное. Покупатели довольны. Но есть проблема.
— Какая проблема? — спросил Унал, беря в руки документы.
— Турецкая полиция начала расследование. Кто-то из девушек смог позвонить перед отправкой. Её семья обратилась в правоохранительные органы. Теперь они ищут контейнер, который ушёл в Германию.
— Найдут? — спросил Унал.
— Вряд ли, — ответил араб. — Контейнер уже на месте. Товар распределён. Но сам факт... это привлекает внимание. А внимание нам ни к чему.
Кывылджим сидела неподвижно, слушая. Каждое слово врезалось в память — даты, имена, маршруты. Контейнер. Германия. Распределение. Это были улики. Те самые улики, ради которых она здесь.
— Что вы предлагаете? — спросил Унал.
— Найти семью, — сказал европеец. — Заткнуть их. Деньгами. Или... другим способом.
— Нет, — отрезал Унал. — Никаких убийств. Это привлечет ещё больше внимания. Найдём их. Предложим компенсацию. Скажем, что девушка сбежала с любовником, а теперь не хочет возвращаться. Сделаем так, чтобы они сами забрали заявление.
— Это рискованно, — заметил араб.
— Всё, что мы делаем, рискованно, — ответил Унал. — Но убийство — это последнее средство. Я не хочу, чтобы моё имя всплыло в криминальной хронике.
Он повернулся к Кывылджим. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.
— Кывылджим, — сказал он. — Как вы думаете, что нам делать?
Она замерла. Не ожидала, что он спросит её. Не ожидала, что втянет в это.
— Я... — начала она.
— Вы слышали, — перебил он. — У вас есть мнение?
Она посмотрела на него. В его глазах был холодный расчёт. Он проверял её. Проверял, насколько она готова играть по его правилам. Насколько далеко готова зайти.
— Я думаю, — сказала она медленно, — что убийство — это глупо. Оно привлекает внимание полиции. Семья, которая потеряла дочь, не успокоится, даже если им заплатить. Они будут искать правду. А правда — это то, что мы не можем им дать.
Она сделала паузу, собираясь с мыслями.
— Лучше — подставить кого-то другого. Сделать так, чтобы они поверили, что девушка действительно сбежала. Фальшивое письмо. Фальшивые показания. Фальшивый любовник. Это дороже, но безопаснее.
Мужчины переглянулись. Унал смотрел на неё с новым выражением — не холодным, не оценивающим. Уважительным.
— Умно, — сказал он. — Очень умно.
Он повернулся к партнёрам.
— Вы слышали. Делайте, как она сказала. Фальшивое письмо. Фальшивый любовник. И никаких убийств.
Встреча продолжалась ещё час.
Кывылджим сидела молча, слушала, запоминала. Каждая деталь — имена, суммы, маршруты — ложилась на полку, как улика. Она знала, что не может передать информацию сейчас. Но она запоминала. Запоминала, чтобы потом, когда вернётся, рассказать всё Доа, Джемалю, Эртугрулу.
Я вернусь, — повторяла она про себя. — Я обязательно вернусь.
Когда встреча закончилась, Унал поднялся, пожал руки партнёрам. Кывылджим встала следом, чувствуя, как затекли ноги.
— Ты сегодня отлично поработала, — сказал он, когда они вышли в коридор. — Я впечатлён.
— Я просто сказала то, что думаю, — ответила она.
— Это и ценно, — он взял её за руку, повёл к лифту. — Большинство людей говорят то, что я хочу услышать. Тв сказала правду. Это редкость.
Они зашли в лифт. Двери закрылись. Он нажал кнопку первого этажа.
— У меня есть для тебя предложение, — сказал он, не глядя на неё. — Ты будешь работать со мной. У тебя хорошая голова. Острый ум. Ты видишь то, чего не видят другие. Это дорогого стоит.
— А если я откажусь? — спросила она.
Он повернулся к ней. В его глазах не было угрозы — только холодный расчёт.
— Тыне откажешься, — сказал он. — Потому что у тебя нет выбора.
Они вышли из здания. Машина ждала у входа. Унал открыл дверь, пропуская её вперёд. Она села, он — рядом.
— В отель, — сказал он водителю. — «Чыраган». У меня там встреча через час.
Машина тронулась. Кывылджим смотрела в окно на проплывающий Стамбул. И вот снова здание прокуратуры. Где-то там, внутри, сидели Доа, Джемаль, Эртугрул. Они, наверное, сходили с ума от неизвестности. Не знали, жива ли она. Не знали, где она. Не знали, что она проезжает мимо них, в трёхстах метрах, в машине человека, которого они хотят поймать.
Она закрыла глаза. По щеке скатилась слеза — маленькая, горячая, беспомощная. Она быстро смахнула её, надеясь, что Унал не заметил.
Но он заметил.
— Не плачь, — сказал он тихо. — Всё будет хорошо. Ты привыкнешь.
— К чему? — спросила она, не открывая глаз.
— Ко мне, — ответил он. — К этой жизни. К тому, что ты теперь — часть меня.
Она открыла глаза. Посмотрела на него. На его красивое, холодное лицо, на глаза, в которых не было ничего человеческого.
— Я никогда не стану частью вас, — сказала она.
Он улыбнулся — холодной, жестокой улыбкой, от которой у неё по спине побежали мурашки.
— Посмотрим, — сказал он. — Посмотрим.
Он взял её за руку — крепко, собственнически — и больше не отпускал до самого отеля.
Отель «Чыраган» стоял на берегу Босфора, как дворец из сказки — белый мрамор, золотые люстры, огромные окна, выходящие на воду. Когда-то здесь останавливались султаны и короли. Сегодня здесь останавливались те, кто купил этот мир. И те, кого купили.
Кывылджим шла по мраморному полу, чувствуя, как каблуки цокают по камню — мерно, ритмично, как метроном, отсчитывающий последние минуты её свободы. Унал шёл рядом, держа её под руку — нежно, заботливо, как муж, который гордится своей женой. Только она знала, что эта нежность — клетка. А забота — намордник.
— Улыбайтесь, — сказал он, когда они вошли в лифт. — Через пять минут у меня встреча с людьми из Дубая. Очень важными людьми. Вы будете вести себя идеально.
— Как вы себе это представляете? — спросила она, глядя на своё отражение в зеркальных стенах лифта. Бледная. Уставшая. С глазами, которые видели слишком много.
— Вы будете сидеть рядом со мной, — ответил он, поправляя её воротник. — Улыбаться. Кивать. Иногда — говорить. Но только то, что я разрешу.
— А если я скажу что-то не то?
Он посмотрел на неё в упор. Карие глаза стали холодными, как лёд.
— Вы не скажете, — сказал он. — Потому что знаете цену ошибки.
Номер был огромным — президентский люкс с видом на Босфор. Белая кожаная мебель, хрустальные люстры, свежие цветы в вазах. На столе — фрукты, шампанское. В углу — массивный письменный стол, за которым уже сидели двое мужчин.
Они встали, когда Унал вошёл. Высокие, смуглые, в дорогих костюмах. На пальцах — перстни с бриллиантами. На запястьях — часы, которые стоили больше, чем Кывылджим зарабатывала за десять лет.
— Омер бей, — сказал старший, пожимая ему руку. — Мы рады вас видеть.
— Взаимно, — Унал улыбнулся холодной, дежурной улыбкой. — Позвольте представить мою спутницу. Кывылджим.
Мужчины переглянулись. В их взглядах Кывылджим прочитала всё — оценивание, раздевание, взвешивание. Она была для них товаром. Как те девушки в трюме. Только дороже.
— Вы прекрасны, — сказал младший, целуя ей руку. Его губы были влажными, и ей захотелось вытереть пальцы о юбку.
— Благодарю, — ответила она, улыбнувшись улыбкой, которую репетировала перед зеркалом.
Они сели за стол. Унал — во главе, Кывылджим — справа от него. Мужчины напротив.
— Итак, — начал Унал, — перейдём к делу.
Он говорил о поставках, о маршрутах, о ценах. Кывылджим слушала, запоминала, но делала вид, что смотрит в окно — на Босфор, на чаек, на корабли, которые медленно плыли по проливу. Она знала, что Унал следит за ней — каждое её движение, каждый взгляд. Она должна была быть идеальной. Спокойной. Равнодушной.
— Кывылджим, — вдруг сказал он. — Как вы думаете, сколько стоят эти девушки?
Она замерла. Повернулась к нему. В его глазах был холодный вызов.
— Я не знаю, — ответила она. — Я не оцениваю людей.
— А зря, — он усмехнулся. — У вас хороший вкус. Вы могли бы помочь нам с отбором.
Мужчины засмеялись. Напряжённо. Угрюмо.
— Я не буду помогать вам с отбором, — сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она хотела.
Тишина повисла в комнате. Унал смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом улыбнулся — самой холодной улыбкой.
— Вы правы, — сказал он. — Вы слишком хороши для такой работы.
Он взял её за руку — крепко, почти больно — и повернулся к партнёрам.
— Моя спутница сегодня немного не в духе, — сказал он. — Прошу простить её.
Встреча закончилась. Мужчины ушли, оставив после себя запах дорогого табака и холодного расчёта. Кывылджим сидела неподвижно, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы.
— Ты меня опозорила, — сказал Унал, когда дверь закрылась.
Она повернулась к нему. В его глазах не было злости — только холодное, методичное раздражение.
— Я сказала правду, — ответила она. — Я не оцениваю людей.
— Ты оцениваешь меня, — он встал, подошёл к ней. — Каждый день. Каждый час. Ты смотришь на меня и думаешь: «Когда же этот монстр сдохнет?»
Она молчала. Потому что он был прав.
— Ты думаешь, я не знаю? — он наклонился, его лицо оказалось в сантиметре от её. — Я знаю всё. Каждую твою мысль. Каждое желание. Каждую молитву, которую ты шепчешь по ночам.
Он схватил её за подбородок, сжал так, что она вскрикнула от боли.
— Ты — моя, — сказал он. — Не забывай об этом. Моя вещь. Моя игрушка. И я могу делать с тобой всё, что захочу.
Он поцеловал её — грубо, жестоко, вжимая в кресло. Она не сопротивлялась. Не могла. Потому что знала: если она сейчас ударит его, если оттолкнет, если закричит — он убьёт её. Или сделает хуже. Продаст.
Он отстранился, вытер губы тыльной стороной ладони.
— Приведи себя в порядок, — сказал он. — Через час мы возвращаемся на яхту.
Он вышел из номера, оставив её одну.
Кывылджим сидела в кресле, чувствуя, как дрожат руки. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, беспомощные. Она не вытирала их. Не могла.
Ты должна взять себя в руки, — сказала она себе. — Ты не можешь сломаться. Не сейчас. Не здесь.
Она встала, прошла в ванную. Включила холодную воду, умылась. Посмотрела в зеркало. На неё смотрела чужая женщина — красные глаза, опухшие губы.
— Ты справишься, — прошептала она. — Ты всегда справлялась.
Она вытерла лицо, поправила одежду. Взяла со стола бутылку минеральной воды — хотела пить, но не могла глотать. Горло сдавило спазмом.
И вдруг она увидела это.
На столике, у самого края, лежал телефон. Не её — забытый возможно одним из партнёров. Дорогой, чёрный, с блестящим экраном. Он просто лежал там, никем не замеченный, и ждал, когда его хозяин вернётся.
Кывылджим замерла. Сердце заколотилось где-то в горле. Она посмотрела на дверь — закрыта. Прислушалась — в коридоре тихо.
Это шанс, — подумала она. — Единственный шанс.
Она взяла телефон. Пальцы дрожали, экран скользил, не слушался. Она разблокировала его — никакого пароля, дурацкое везение. Открыла мессенджер.
Номер Доа она знала наизусть. Вбила его дрожащими пальцами. Написала одно слово:
«Жива»
Отправила. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всём номере.
Ответ пришёл через несколько секунд:
«Где вы?»
Она не успела ответить. Дверь открылась.
Унал стоял на пороге, смотря на неё холодными, ничего не выражающими глазами.
— Что ты делаешь? — спросил он.
Она замерла. Телефон выпал из рук, упал на ковёр с мягким стуком.
— Я... — начала она.
Он подошёл, наклонился, поднял телефон. Посмотрел на экран. Его лицо не изменилось — ни тени злости, ни тени удивления. Только спокойная, ледяная пустота.
— Вы умнее, чем я думал, — сказал он. — Но недостаточно умны.
Он убрал телефон в карман.
— Идёмте, — сказал он. — Нам нужно поговорить.
Она шла за ним по коридору, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Он не держал её за руку — не нужно было. Он знал, что она не убежит. Не сможет.
Они спустились в лифте на подземную парковку. Машина ждала, двигатель работал на холостых. Унал открыл дверь, жестом пригласил её сесть.
Она села. Он — рядом.
— В порт, — сказал он водителю.
Машина тронулась. Кывылджим смотрела в окно на проплывающий Стамбул, чувствуя, как внутри всё обрывается.
Он убьёт меня, — подумала она. — Сейчас. Или позже. Но он убьёт меня.
Но Унал не говорил ни слова. Просто сидел рядом, смотрел в окно, и молчал. Это молчание было страшнее любых угроз.
На яхте он привёл её в свою каюту.
— Садись, — сказал он, указывая на стул.
Она села. Он сел напротив, положил телефон на стол между ними.
— Ты знаешь, что я должен тебя убить, или отправить подальше отсюда,— сказал он спокойно, будто речь шла о погоде. — Ты пыталась передать информацию. Это измена. А измену я не прощаю.
Она молчала. Что она могла сказать? Что она не пыталась? Он видел сообщение. Что она не хотела его предать? Она только и делала, что хотела.
— Но я не убью тебя, — продолжил он. — Потому что ты слишком ценна. Ты умна. Ты осторожна. Ты — единственная, кто смотрит на меня не как на монстра, а как на человека.
Он наклонился вперёд, его лицо оказалось близко — так близко, что она чувствовала его дыхание.
— Я даю тебе второй шанс, — сказал он. — Последний. Если ты снова попытаешься меня предать — я убью тебя. Не быстро. Не легко. Я буду убивать тебя по кусочкам, день за днём, пока ты не начнёшь умолять о смерти. Ты поняла?
— Да, — прошептала она.
— Хорошо, — он откинулся на спинку стула. — А теперь иди. Отдыхай. Завтра будет тяжёлый день.
Она встала, пошла к двери. На пороге остановилась.
— Омер, — сказала она, впервые называя его по имени.
Он поднял бровь.
— Вы сказали, что я смотрю на вас как на человека. — Она повернулась к нему. — Вы ошибаетесь. Я смотрю на вас как на чудовище. Но даже у чудовищ есть слабости. Я найду вашу. И когда найду — вы пожалеете, что не убили меня сегодня.
Она вышла. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком.
В каюте Унал сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом улыбнулся — холодно, жестоко, но в его глазах впервые за много лет мелькнуло что-то живое.
— Интересно, — сказал он сам себе. — Очень интересно.
Она не дошла до своей каюты.
В коридоре, на полпути, её перехватили двое. Лейла и огромный охранник. Они не сказали ни слова. Просто взяли её под руки — не грубо, но так, что она не могла вырваться, — и повели в другую сторону.
— Куда вы меня ведёте? — спросила Кывылджим, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Господин Унал велел показать вам, что происходит с теми, кто его предаёт, — ответила Лейла без всякого выражения.
Они спустились на две палубы вниз. Тусклый коридор, тяжелый воздух, с примесью чего-то кислого, тошнотворного. Запах страха. Она узнала этот коридор. Он вёл в трюм. Туда, где держали девушек.
Лейла остановилась перед металлической дверью с электронным замком. Приложила палец к сенсору. Дверь щёлкнула и открылась.
— Входите, — сказала она.
Кывылджим вошла.