Глава 7
Небольшое предупреждение: эта часть вышла мрачнее и жёстче, чем прошлые. Пожалуйста, после почтения напишите, что думаете — заходит или нет? Ваше мнение поможет мне понять, в какую сторону двигаться дальше.
Приятного прочтения ❤️
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Ночь опустилась на яхту тяжёлым бархатным одеялом.
Кывылджим стояла у окна своей каюты — маленькой, но чистой, с отдельной душевой и видом на бесконечное чёрное море.
Она не обманывалась. Она знала, что это клетка. Просто клетка была с золочёными прутьями.
В дверь постучали — три коротких удара, не спрашивая, можно ли войти. Вошла Лейла. В руках у неё был поднос с едой — лёгкий ужин, салат, рыба, фрукты. Она поставила поднос на стол, окинула Кывылджим быстрым оценивающим взглядом.
— Господин Унал ждёт вас в его каюте в час ночи, — сказала она. — Он просил передать, чтобы вы были... готовы.
Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое, многозначительное. Кывылджим кивнула, не оборачиваясь.
— Я поняла.
Лейла вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Кывылджим осталась одна. Смотрела на своё отражение в тёмном стекле — бледное лицо, тёмные круги под глазами, губы, сжатые в тонкую линию. Она выглядела так, будто не спала несколько дней. Возможно, так оно и было.
«Ты можешь это сделать, — сказала она себе. — Ты прокурор. Ты делала вещи и похуже. Это просто разговор. Просто... разговор».
Но она знала, что это не так. Этот разговор будет не просто разговором. Это будет битва. Битва за её душу, за её тело, за её право оставаться собой в мире, где её хотели превратить в вещь.
Ровно в час ночи она стояла перед дверью каюты Унала.
Каюта находилась на верхней палубе — самые большие апартаменты на яхте. Дверь была массивной, из тёмного дерева, с бронзовой ручкой в виде головы волка. Кывылджим помедлила секунду, собираясь с мыслями. Потом постучала.
— Войдите, — раздался голос изнутри.
Она вошла.
Каюта была огромной — во всю ширину корпуса. Панорамные окна, выходящие на море. Посередине — кровать, застеленная белым шёлком. В углу — массивный письменный стол, заваленный бумагами. На стенах — картины, дорогие, скучные, купленные за деньги, а не за вкус.
И он. Омер Унал сидел в кресле у окна, в одной белой рубашке с закатанными рукавами и брюках. В руке — бокал с виски. На столике рядом — второй бокал, пустой, ждущий.
— Вы пришли, — сказал он, не поднимаясь. — Садитесь.
Она села в кресло напротив — на расстоянии, которое казалось безопасным. Но она знала: безопасности здесь нет. Не было и не будет.
— Вы хотите поговорить, — сказала она. — О чём?
Он сделал глоток виски, поставил бокал. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом — тем самым, от которого у неё по спине бежали мурашки.
— О вас, — ответил он. — О том, кто вы на самом деле.
— Я уже сказала вам, кто я.
— Вы сказали мне легенду, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то, от чего Кывылджим похолодела. — Вы сказали мне то, что хотели, чтобы я услышал. Но я не из тех, кто верит на слово.
Он встал. Медленно, плавно, как хищник, который почуял добычу. Подошёл к бару, налил виски во второй бокал. Вернулся, протянул ей.
— Выпейте. Вам понадобится.
Она взяла бокал, но пить не стала. Просто держала в руках, чувствуя холод стекла.
— Я проверил вашу историю, — сказал он, садясь обратно, но на этот раз ближе — так, что их разделял только маленький столик. — Ваш отец — Каан Арслан, текстильный магнат. Обанкротился три года назад. Покончил с собой. Мать умерла от рака годом ранее. Муж — Левент Атеш — уехал в Дубай с молодой любовницей. Всё сходится.
Он сделал паузу.
— Но есть одна деталь, которая меня беспокоит.
Кывылджим почувствовала, как сердце пропустило удар. Она не выдала себя. Держала лицо спокойным, хотя внутри всё кричало.
— Какая деталь? — спросила она.
— Вы слишком хороши для женщины, которая потеряла всё, — сказал он. — Слишком собранны. Слишком умны. Слишком... непробиваемы. Я видел много женщин на дне. Они не выглядят как вы. Они сломаны. Они плачут. Они умоляют. Вы же... вы смотрите на меня так, будто я не хищник, а добыча.
Он наклонился вперёд, и его лицо оказалось совсем близко — так близко, что она чувствовала запах виски на его дыхании.
— Кто вы, Кывылджим Арслан? — прошептал он. — Или вас зовут иначе?
Кывылджим молчала. В голове крутились тысячи ответов, тысячи оправданий, которые могли бы спасти её. Но она понимала: он уже решил. Он уже знает — или не знает, но подозревает. И если она сейчас ошибётся, всё кончится.
— Вы не доверяете мне, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это нормально. Мы не знакомы. Доверие приходит со временем.
— У нас нет времени, — ответил он. — У нас есть только эта ночь. И вы должны доказать, что я не ошибся в вас.
— Как?
Он усмехнулся — холодно, жестоко.
— Разденьтесь.
Она замерла. Сердце упало куда-то вниз, в холодную пустоту.
— Что?
— Вы слышали. Разденьтесь. Я хочу посмотреть, что вы скрываете под этой одеждой. Не тело — я видел тела лучше. Душу. Я хочу увидеть, как вы реагируете, когда вас ставят в унизительное положение. Умеете ли вы подчиняться. Или вы только говорите, что готовы на всё, а на деле — очередная испуганная курица, которая клюнет и убежит.
Кывылджим сидела неподвижно. Внутри неё боролись два голоса. Один кричал: «Встань и уйди. Ты прокурор. Ты не должна никому подчиняться». Второй шептал: «Это проверка. Он проверяет тебя. Если ты уйдёшь — он убьёт тебя. Или сделает хуже. Если останешься — возможно, поверит. Ради них. Ради тех девушек в трюме».
Она медленно выдохнула. Поставила бокал на стол. Встала.
— Вы хотите увидеть мою душу? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Смотрите.
Она начала раздеваться. Медленно, механически, как автомат. Сначала кардиган — упал на пол. Потом блуза — холодный воздух коснулся голой кожи. Потом брюки, бельё.
Она стояла перед ним голая, дрожа от холода и страха, и смотрела в пол. Не могла смотреть ему в глаза.
Он подошёл к ней. Встал так близко, что она чувствовала его дыхание на своей шее. Провёл пальцем по её ключице — грубо, почти больно.
— Ты даже не смотришь на меня, — сказал он, переходя на «ты». — Боишься?
Она молчала.
— Я спросил, боишься? — его голос стал тише и от этого страшнее.
— Да, — прошептала она.
— Правильно, — сказал он. — Бойся. Страх делает тебя послушной. А послушные игрушки — мои любимые.
Он схватил её за волосы — грубо, дёрнул назад, заставляя смотреть в потолок. Другой рукой сжал её горло — не душа, просто держа, напоминая, кто здесь хозяин.
— Ты думала, что сможешь меня перехитрить? — прошептал он ей на ухо. — Ты думала, что я не узнаю? Я знаю всё, Кывылджим. Или как тебя там? Ты думала, что твоя легенда идеальна? Что я поверю в разорившуюся аристократку, которая вдруг появляется на моём аукционе и смотрит на меня глазами хищника?
Он отпустил её волосы, оттолкнул. Она упала на кровать — жёстко, больно ударившись спиной.
— Я знаю, кто ты, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Ты из полиции. Или из прокуратуры. Или из разведки. Я не знаю точно. Но я знаю, что ты пришла не за защитой. Ты пришла, чтобы уничтожить меня.
Кывылджим смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как всё рушится. Легенда трещала по швам. Игра была проиграна. Он знал. Он всё знал.
— Ты ошибаешься, — сказала она, но голос не слушался.
— Ошибаюсь? — он усмехнулся. — Тогда докажи. Докажи, что ты не из полиции. Скажи мне что-нибудь, что знает только настоящая Кывылджим Арслан. Что-нибудь, чего нет в досье.
Она молчала. Потому что не могла. Потому что вся её жизнь была ложью, и настоящей Кывылджим Арслан возможно уже не существовало.
— Молчишь? — он наклонился, опираясь руками по бокам от неё, нависая, как скала. — Значит, я прав.
Он сел на край кровати, смотрел на неё — голую, беспомощную, сломленную.
— Ты не первая, кто пытается меня достать, — сказал он спокойно, будто речь шла о погоде. — Были журналисты. Были полицейские. Были частные детективы. Все они думали, что умнее меня. Все они ошибались.
Он протянул руку, провёл пальцем по её щеке — почти нежно, но от этого прикосновения Кывылджим стало ещё страшнее.
— Я не убью тебя, — сказал он. — Ты слишком интересна. Я сделаю кое-что другое. Я сделаю тебя своей.
— Ты не посмеешь, — прошептала она.
— Посмею, — ответил он. — И ты не сможешь мне помешать. Потому что никто не знает, где ты. Потому что связи нет. Потому что ты одна. Совсем одна. На яхте посреди моря. С человеком, который держит твою жизнь в своих руках.
Он наклонился и поцеловал её — грубо, требовательно, не спрашивая разрешения. Она не ответила. Не оттолкнула. Замерла, как статуя, чувствуя его губы на своих, его язык, его руки, которые скользили по её телу, не спрашивая, хочет ли она.
Он отстранился. Посмотрел на неё.
— Ты будешь моей, — сказал он. — Не сейчас. Но ты будешь. Потому что я не отпущу тебя. Ты слишком ценна. Слишком умна. Слишком красива. И я хочу видеть, как ты ломаешься. Как твоя гордость рассыпается в прах. Как ты понимаешь, что ты — не охотник, а добыча.
Он встал, подошёл к столу, взял бокал, сделал глоток.
— У тебя есть выбор, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты можешь остаться со мной добровольно. Будешь моей женщиной. Моей правой рукой. Моей... игрушкой. Будешь жить в роскоши, путешествовать, видеть мир. Или...
Он повернулся к ней.
— Или я сломаю тебя. Медленно. Аккуратно. Методично. Я буду ломать тебя день за днём, пока ты не забудешь своё имя. Пока ты не начнёшь умолять меня о пощаде. Пока ты не станешь такой же, как они, — он кивнул куда-то вниз, в сторону трюма. — Пустой. Сломленной. Готовой на всё, чтобы выжить.
Кывылджим смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы. Не те, которые она могла контролировать. Настоящие. Горькие. Беспомощные.
— Ты чудовище, — прошептала она.
— Да, — согласился он. — Но я — чудовище, которое даёт тебе выбор. Некоторые не дают и этого.
Он подошёл к ней, протянул руку.
— Оставайся, — сказал он. — Будет больно. Будет страшно. Но ты будешь жить. Ты будешь дышать. Ты будешь видеть солнце. А если откажешься... — он пожал плечами, — завтра тебя не станет. Не физически. Ты просто исчезнешь. Из этого мира. Из памяти тех, кто тебя знает. Из всего.
Кывылджим смотрела на его руку — широкую, сильную, с длинными пальцами. Руку убийцы. Руку палача. Руку, которая могла бы спасти её — или уничтожить.
— Что ты выберешь, Кывылджим? — спросил он.
Она закрыла глаза. Вспомнила лица девушек в трюме. Вспомнила журналистку, которую продали за миллион. Вспомнила себя — той, кем была до всего этого. Сильной. Несломленной. Верящей в справедливость.
Она открыла глаза. Посмотрела на него.
— Я останусь, — сказала она.
Он улыбнулся. Холодно. Жестоко. Победно.
— Умный выбор, — сказал он. — Я знал, что ты умная.
Он взял её за руку, помог встать. Подвёл к изголовью кровати.
— Ложись, — сказал он. — Спать. Завтра будет новый день. Новый мир. Новая ты.
Она легла. Он разделся и лёг рядом, притянул к себе. Она чувствовала его тело — горячее, сильное, опасное. Чувствовала его дыхание на своей шее. Чувствовала, как его рука лежит на её животе — собственнически, уверенно.
— Ты моя теперь, — прошептал он. — Навсегда.
Кывылджим закрыла глаза. По щеке скатилась слеза — последняя, которую она позволила себе.
Я не твоя, — подумала она. — Я никогда не буду твоей. Я буду играть твою игру. Я буду делать вид, что сломлена. Но внутри меня будет гореть огонь. Огонь ненависти. Огонь мечты. Огонь надежды.
И когда придёт время — я сожгу тебя дотла.
Но это было завтра. А сегодня она лежала в постели с монстром и чувствовала, как внутри неё умирает что-то важное. Что-то, что она называла своей душой.
Она не спала. Лежала неподвижно, притворяясь спящей, уже третий час.
Тело затекло. Дыхание она старалась сделать ровным, глубоким — таким, каким дышат во сне. Сердце колотилось где-то в горле, и она боялась, что он услышит этот бешеный стук. Но он не мог. Или мог? Она не знала. Она ничего о нём не знала. Только то, что он — монстр. И что она — его добыча.
Они лежали в темноте, на белых шёлковых простынях, и тишина была такой густой, что её можно было резать. Яхта покачивалась на волнах — мерно, убаюкивающе, как колыбель для мёртвых. Где-то за стенами каюты плескалось море, шумели двигатели, переговаривались охранники. Но здесь, в этой комнате, был только он и она. И его дыхание — ровное, спокойное, не такое, как у неё.
Она молилась, чтобы он уснул. Молилась всем богам, в которых не верила.
Но он не спал.
Она почувствовала это раньше, чем услышала. Что-то изменилось в воздухе — напряжение стало плотнее, тяжелее. Он не двигался, но она знала: его глаза открыты. Он смотрит на неё. Изучает. Ждёт.
— Я знаю, что ты не спишь, — сказал он.
Голос был тихим, почти ласковым, но от этого ласкового тона по спине побежали мурашки.
Она не ответила. Продолжала лежать неподвижно, надеясь, что он ошибся. Что он просто проверяет. Что если она не шевельнётся, не откроет глаза, он успокоится и отвернётся.
— Я сказал, я знаю, что ты не спишь, — повторил он. Теперь в голосе появились стальные нотки. — Открой глаза.
Она открыла. В темноте его лица не было видно — только силуэт, тень. Но глаза... глаза блестели — холодные, как зимнее море. Они смотрели на неё в упор, и в этом взгляде не было ничего человеческого.
— Ты думала, я усну? — спросил он. — Думала, что сможешь лежать рядом со мной и притворяться, что тебя здесь нет?
Она молчала. Что она могла сказать? Правду? Что она боится его? Что каждое его прикосновение вызывает у неё рвотный рефлекс? Что она мечтает только об одном — проснуться в своей маленькой квартире, и понять, что всё это было страшным сном?
— Я хочу тебя, — сказал он просто, без предисловий. — Сейчас. Здесь.
Она почувствовала, как кровь отливает от лица. В горле пересохло.
— Пожалуйста... — прошептала она.
— Что «пожалуйста»? — перебил он. — Пожалуйста, не трогай? Пожалуйста, оставь меня в покое? Пожалуйста, отпусти?
Он приподнялся на локте, нависая над ней. В темноте его лицо было страшным — не потому, что он уродлив, а потому, что в нём не было ничего, кроме пустоты. Пустоты и желания.
— Ты моя, — сказал он. — Ты забыла? Ты выбрала остаться. Ты выбрала меня. А теперь ты говоришь «пожалуйста»?
Он протянул руку и провёл пальцами по её щеке — грубо, собственнически. Она вздрогнула, но не отстранилась. Не могла.
— Ты будешь делать то, что я скажу, — продолжил он. — Будешь лежать, когда я скажу лежать. Будешь молчать, когда я скажу молчать. Будешь стонать, когда я скажу стонать. Потому что ты — моя игрушка. А игрушки не говорят «пожалуйста».
Он сел на кровати, включил ночник — мягкий, янтарный свет упал на их лица. Кывылджим увидела его — красивое, асимметричное лицо, карие глаза, в которых горел холодный огонь, и тонкие губы, сложенные в жестокую усмешку.
— Убери простыню, — приказал он.
Она не шевельнулась.
— Я сказал, убери простыню, — повторил он, и в голосе появилась угроза. — Или мне убрать её самому? Мне не трудно. Но тебе может не понравиться, как я это сделаю.
Она медленно, дрожащими руками, стянула простыню. Осталась лежать перед ним, под мягким светом ночника, и чувствовала, как стыд обжигает кожу.
— Хорошо, — сказал он. — Молодец. Учишься.
Он скользнул взглядом по её телу — не спеша, смакуя, как смакуют дорогое вино. Она чувствовала этот взгляд как прикосновение — липкое, грязное, от которого хотелось принять душ с хлоркой.
— Ты красивая, — сказал он. — Не молодая. Не наивная. Но красивая. Есть в тебе что-то... дикое. Что-то, что я хочу приручить.
Он лёг рядом, прижался всем телом — горячим, сильным, тяжёлым. Его руки скользили по её телу — не лаская, изучая. Как собственность. Как вещь, которую он только что купил.
— Расслабься, — сказал он, чувствуя, как она напряжена. — Будет больно, если не расслабишься.
— Я не могу, — прошептала она.
— Можешь, — ответил он. — Ты просто не хочешь. Но ты должна. Для себя. Для меня. Для тех девушек в трюме, которые смотрят на тебя как на последнюю надежду.
Она вздрогнула. Он знал. Он знал, что она думает о них. Знал, что она хочет их спасти. И использовал это против неё.
— Если ты будешь послушной, — продолжил он, — я, может быть, позволю тебе еще раз увидеть их. Поговорить с ними. Утешить. Если нет... — он пожал плечами, — они уйдут с завтрашним контейнером. В Германию. В бордели. Ты никогда их больше не увидишь.
— Ты не посмеешь, — прошептала она.
— Посмею, — ответил он. — И ты это знаешь.
Он поцеловал её — грубо, требовательно, вжимая в подушку. Она не ответила. Не оттолкнула. Лежала неподвижно, как кукла, как мёртвая, и считала секунды.
Когда это закончится, — думала она. — Когда это закончится, я встану, уйду и никогда не вспомню. Я похороню это воспоминание так глубоко, что его никто не найдёт.
Он вошёл в неё без подготовки — резко, грубо, не спрашивая разрешения. Кывылджим закусила губу, чтобы не закричать.
— Открой глаза, — приказал он.
Она открыла. Посмотрела в потолок.
— Смотри на меня, — сказал он, схватив её за подбородок. — Я хочу видеть твои глаза. Хочу видеть, как ты ломаешься.
Она посмотрела ему в глаза. Карие. Пустые. Бездонные. В них не было ничего — ни страсти, ни ненависти, ни желания. Только власть. Только утверждение: «Я — хозяин. Ты — вещь».
Он двигался в ней грубо, ритмично, как делал это, наверное, сотни раз с другими женщинами. Для него это было не близостью — наказанием. Уничтожением. Он хотел не удовольствия — он хотел власти. Хотел видеть, как она ломается. Как её гордость рассыпается в прах. Как она понимает, что она — не охотник, а добыча.
Она лежала неподвижно, глядя в его глаза, и не плакала. Не просила пощады. Не закрывала лицо руками. Она просто лежала и терпела. Терпела, как терпели те девушки в трюме. Как терпели сотни женщин до неё.
— Ты даже не стонешь, — сказал он, замедляя движения. — Что, не нравится?
Она молчала.
— Я спросил, — он взял её за волосы, дёрнул, заставляя выгнуть спину. — Тебе нравится?
— Нет, — прошептала она.
— Правильно, — он усмехнулся. — Не должно нравиться. Тебе должно быть больно. Потому что боль — это единственное, что ты заслуживаешь. Ты пришла сюда, чтобы уничтожить меня. А я уничтожаю тебя. По кусочкам. По ночам. По каплям.
Он кончил с глухим стоном, откатился от неё, лёг на спину. Закрыл глаза.
— Ты можешь идти, — сказал он равнодушно. — Возвращайся в свою каюту. Завтра я пришлю за тобой снова.
Кывылджим медленно села на кровати. Тело болело — каждый мускул, каждая клетка. Она посмотрела на свои руки — они дрожали. Сильно. Беспомощно.
Она встала, нашла в темноте свою одежду. Оделась. Молча. Механически.
Встала. Пошатнулась — ноги не держали. Ухватилась за спинку кровати, чтобы не упасть.
— Выход там, — сказал он, не открывая глаз. — Не заблудись.
Она пошла к двери. Каждый шаг отдавался болью внизу живота. Каждый шаг напоминал ей о том, что только что произошло.
На пороге она остановилась. Обернулась.
— Ты не сломал меня, — сказала она тихо.
Он открыл глаза. Посмотрел на неё — равнодушно, как на насекомое.
— Посмотрим, — сказал он. — У нас впереди много времени.
Она вышла. Дверь закрылась за ней с мягким, похоронным щелчком.
В коридоре её шатало.
Она прислонилась к стене, сползла на пол, закрыла лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы — горячие, солёные, беспомощные.
Она плакала не от боли — боль была терпимой. Она плакала от унижения. От того, что позволила этому случиться. От того, что не сопротивлялась. От того, что лежала и смотрела, как он берёт её, как вещь.
Ты прокурор, — кричал внутренний голос. — Ты должна была бороться. Должна была плюнуть ему в лицо. Должна была умереть, но не сдаваться.
А другой голос, тихий и усталый, отвечал:
Если бы ты умерла — кто бы спас их? Ты сделала это ради них. Ради девушек в трюме. Ради тех, кого ещё не похитили. Ты заплатила цену. Самую высокую цену. Но ты жива. И пока ты жива — у них есть надежда.
Она поднялась. Вытерла слёзы. Поправила одежду.
— Ты не должна показывать им, что сломана, — сказала она себе. — Ты должна быть сильной. Ради них.
Она пошла по коридору обратно в свою каюту. Каждый шаг давался с трудом, но она шла. Прямо. Не сгибаясь.
В своей каюте она сняла одежду, встала под душ. Вода была горячей — слишком горячей, обжигающей. Она стояла под струями, смотрела, как вода стекает по телу, унося с собой грязь, пот, запах его прикосновений.
Но не могла смыть главное. Чувство, что она больше не принадлежит себе.
Она выключила воду, вытерлась, надела чистую пижаму. Села на кровать, поджала ноги, обхватила колени руками. Сидела и смотрела в одну точку — на стену, на светлую краску, на маленькую трещину у потолка.
В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке:
Я выживу. Я выживу. Я выживу.
Но она не знала, во что превратится, когда выживет. И боялась узнать.
В дверь постучали. Три коротких удара.
— Войдите, — сказала она, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.
Вошел охранник — тот самый, огромный. В руках у него был поднос с едой — чай, бутерброды, фрукты.
— Господин Унал велел передать, чтобы вы поели, — сказал он, ставя поднос на стол. — И чтобы завтра в девять утра вы были готовы к выходу.
— К выходу? — переспросила она. — Куда?
— На берег, — ответил охранник. — У господина Унала дела в городе. Вы поедете с ним.
Он вышел. Дверь закрылась.
Кывылджим смотрела на поднос, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Есть не хотелось. Не хотелось ничего — только спать. Забыться. Исчезнуть.
Но она взяла чашку чая, сделала глоток. Потом второй. Потом третий.
Ты должна быть сильной, — повторила она. — Ты должна быть сильной ради них.
Она допила чай, съела бутерброд — механически, не чувствуя вкуса. Потом легла на кровать, свернулась калачиком, как ребёнок, и закрыла глаза.
Сон не приходил. Перед глазами стояло его лицо — красивое, холодное, с карие глазами, в которых не было ничего человеческого.
Ты не сломал меня, — мысленно сказала она ему. — Ты можешь взять моё тело. Можешь унизить меня. Можешь сделать мне больно. Но моя душа — не твоя. Моя душа принадлежит только мне.
Но глубоко внутри, там, куда она боялась заглядывать, шевелилось сомнение. А если она уже сломалась? А если она уже не та, кем была? А если она никогда уже не вернётся?
Она не знала ответов. И это было страшнее всего.
Под утро она провалилась в тяжёлый, полный кошмаров сон.
Ей снилось, что она стоит на сцене, голая, а в зале сидят мужчины и поднимают таблички. Её продают. Её покупают. А он сидит в первом ряду и аплодирует.
Она проснулась в холодном поту, когда кто-то тряс её за плечо.
— Вставай, — сказала Лейла, стоя над ней. — Господин Унал ждёт. У тебя полчаса, чтобы привести себя в порядок.
Кывылджим села на кровати. Тело болело — от напряжения, от страха, от бессонницы. Она посмотрела на свои руки — они дрожали. Мелко. Беспомощно.
— Я поняла, — сказала она.
Лейла вышла. Кывылджим осталась одна. Сидела на кровати, смотрела в одну точку, и чувствовала, как внутри неё умирает что-то важное. Что-то, что она называла своей волей.
Она встала. Пошла в душ. Встала под горячую воду — слишком горячую, обжигающую.
Она оделась. Посмотрела в зеркало. На неё смотрела красивая женщина — спокойная, собранная, почти счастливая.
Только глаза выдавали её. В них была бездна. Бездна страха. Бездна боли. Бездна ненависти.
И маленький, тлеющий уголёк надежды.
Она вышла из каюты и пошла наверх. К нему. К волку, который теперь считал её своей.
Ты не сломал меня, — повторила она про себя. — Ты не сломал меня. Я выживу. Я выживу и уничтожу его. Клянусь.
Но она больше не была в этом уверена.